everest

      Всегда пьяный, всегда мой.       Хочешь поиграть в любовь? Конечно. Растянись на простыне, пока я буду дышать тебе в кожу. Знаешь ведь — все твои изгибы я обожаю.       Раздвигай ноги, раздвигай, давай. Длинные твои, бесконечные и идеальные ноги. Я ведь поцелую, я ведь укушу. Я ведь буду ласкать тебя, задыхающегося, осквернять светящиеся ребра.       Тебе плевать. Брать тебя бухим — мне уже почти как работа. Без выходных. Со сверхурочными. С перерывами на твои депрессивные эпизоды и судороги в ногах. Хотя и это не всегда тебя останавливает — будешь лежать трупом подо мной. И уйти мне нельзя будет, ведь ты, сука такая, почуешь холод на спине и пустоту внутри, и будешь или рыдать, или просто вдруг завеет от тебя такой тоской, что я себя на месте убить захочу.       К слезам твоим я давно стал равнодушен — почему-то так себя убеждаю. Убеждать я могу себя хоть всю жизнь, но стоит тебе только всхлипнуть, как я снова прильну и буду гладить, буду целовать, буду жать к себе, пока ты не уснешь. Или пока не кончишь — смотря в каком настроении.       А с настроением у нас беды. Большие беды. Трагедии. Оперу можно ставить. Ты можешь меня ненавидеть, можешь любить. Можешь то бить мне бутылки об голову, то падать на колени. И я не скажу, что не понимаю тебя — все я понимаю прекрасно. Наши игры в «люблю-не люблю» схожи с Радужной долиной на Эвересте. Мы — каждые новые люди, мы об этом знаем, а все равно «вау, это цветасто», а потом «о, это трупы». И вот эти разноцветные куртки — мы с тобой. Мы с тобой каждый час, каждый день, каждую секунду и каждый раз, что я в тебя кончаю.       С каждой твоей мыслью обо мне, будь она хорошей или нет, в зоне смерти случается еще один спад снега, еще один альпинист падает вниз, еще один ломает ноги, еще один задыхается, еще один леденеет. И еще один восходит. И все эти лавины, все эти люди — я. Зеркальные крошки моей души. Ты можешь оставить еще одну трещину медленно, можешь быстро, можешь внезапно и до смешного трагично, можешь зализать скол, поцарапав стеклом язык. Можешь весь мой хрусталь внутренний разбить и заменить новым, когда вдруг нежничаешь. Когда хочешь, чтобы людям я красивый был. Не из благих побуждений — хочешь просто найти повод приревновать.       О, а с ревностью твоей весь блядский Эверест сотрясается. И всегда непредсказуемо: то ты бьешь посуду, осколками стекла и моего сердца режешь себе руки у меня на глазах, то закрываешься и смотришь так, будто мы с тобой незнакомы, но я жизнь тебе уже сломал. А это ведь я просто на девушку помладше посмотрел дольше двух секунд.       Про тебя молчу. Нет у меня права возникать насчет тебя и Сухёка. Трахаетесь вы или нет — мне все равно. Да, все равно. Точно похуй. И при виде него кулаки у меня зудят точно от похуизма. Его скульптурное фарфоровое лицо я бы хотел не то что разбить, я бы этой кукле сделал пластическую операцию без анестезии при помощи кастета и твоих сверкающих глаз, направленных на него. Смотришь всегда так, будто он лучше. Скулы у него острее моих? Подбородок четче? Член больше моего? Или ногти у него цепче? Наверняка он за тебя схватился, орлиная его морда точно уже свой гипноз начала.       Руку я ему пожму, конечно. Даже выламывать не буду — коснусь кончиками пальцев и даже в глаза посмотрю. И не буду на туфли ему наступать как бы случайно, когда пройду мимо. Не буду плечом нарочно задевать, и без этого ведь ясно, что у меня шире будут. Ты ведь любишь больше. На каблуках своих этот урод еще выше становится. Ломать ему колени сразу или ты мне улыбнешься?       Может, дело во мне? Моя вина, что я не выше этого орла глазастого? Лицо у меня не такое интересное? Тело не слеплено из идеала? Он тебе больше нравится? Значит, я не отойду от тебя ни на метр. По галерее шастай, а я хвостом. Придержу тебя за талию, ака джентельмен, бокал с шампанским твой подержу. Маловат он тебе, по глазам вижу — хочешь сушить вискарь из горла, а не играть в сдержанность.       Ты и сдержанность — антонимы. А Сухёк зовет тебя таким строгим. Говорит, ты ангел, скромный и невинный, с глазами, в которых лунный свет отражается. Так и вижу, какой ты вежливый, когда скачешь на мне, срываешь голос и во время оргазма сжимаешь меня так, что в глазах темнеет. Есть в тебе что-то уважительное, когда ты стоишь на коленях. Когда открываешь рот перед моим членом и называешь мерзко, типа «папочка» или «оппа». Зови меня по имени, умоляю, не делай мозг.       Сухёк говорит — идеальное тело. Согласен, талия у тебя недурная. Бедра хороши.       Сухёк говорит — талант. Да, неплохо ртом работаешь.       Сухёк говорит — чистота разума. Ну, здесь спорно. Может, я уже вытрахал все мысли у тебя из головы, а может этот орел о тебе ничего не знает.       Я все попытки тебе с ним побыть тут же пресекаю. Встретились на мероприятии для «сдержанных» и «чистых разумом», и достаточно он уже на тебя насмотрелся. Ты к нему не попадешь. Его руки тебя трогать больше не будут. Я тебя забираю сразу, уезжаем вместе домой и мы трахаемся, я кончаю в тебя раза два или три, потом ты плачешь, потом обвиняешь меня в измене — мне смешно, а потом мы опять истерим, опять трахаемся, и я уже жалею, что забрал тебя на свою виллу, а не отвез домой и не выбросил на пороге. Потом ты снова плачешь и мы трахаемся еще раз, что ты зовешь «примирительным сексом».       Мы ссоримся, расстаемся и миримся вновь каждую ночь. Каждую ночь я ненавижу тебя и влюбляюсь снова, каждую ночь за все прощаю и грожусь убить. Тебя или себя — не знаю.       Но я знаю — без меня ты не сможешь. Без моего члена и ласк ты не выживешь. И я без твоих криков и длинных ног долго не проживу. Я за тобой по всему дому ношусь и слежу, лишь бы ты ничего не трогал, ничего не сломал и не сжег. Ведь каждое слово в наших ссорах я запоминаю. Ты меня можешь бить, можешь грозиться все мои хрустальные произведения искусства к херам разбить — ведь, видите ли, я точно отсосал своему другу-японцу за такую красоту. И я верю.       Я могу сосать кому угодно, а ты можешь подставлять жопу кому угодно, разве не так? Разве мы с тобой ставили какие-то правила? Ты бы не хотел, чтобы они у нас были. Если бы я мог над тобой властвовать не только в наших ролевых постельных играх, ты, наверное, был бы уже другим. Совсем другим. И вряд ли мы были бы вместе. Если я могу приказать тебе, то скажу «отъебись». А потом увижу дрожащие блики в твоих глазах и прикажу совсем другое: «ни за что не отъебывайся».       Будь со мной всегда. Я буду вот так гладить тебя по животу, буду целовать в колени, буду тереться щекой о твою бархатную кожу. Ты можешь мне приказать. У тебя достаточно для этого наглости и любви. Ты обожаешь меня, ты от меня зависим, ты одержим, и только эти чувства могут приказать мне. Так прикажи уйти. Выброси меня, распотроши. Забери наконец из моего шкафа свои туфли и платья, в которые ты лично для меня наряжаешься, и уйди. Хлопни громко дверью, можешь негромко, как тебе хочется. Каким ты видишь наш достойный конец, таким его и сделай.       Но по глазам вижу — ты этого не хочешь. Сейчас тебе больше хочется остаться. Или, в конце концов, кончить, ведь ты так дрожишь подо мной. Обвил меня руками и ногами, впился в кожу каждым пальцем, кричишь и задыхаешься. Не надоело тебе еще ебаться целыми днями? Мне — нет.       Можно ли сказать, что мы друг друга терпим? Терпеть ты можешь только в еще какой-нибудь нашей уж больно извращенной игре, в которой ты вот так терпишь, я тебя душу, а потом мы меняем простыни. Сколько бы постельного белья не сменил, на нем всегда будет твой запах. Не отстирываемый запах твоего пота, твоих слюней и спермы, запах твоей кожи. И каждую ночь, что ты от меня убегаешь, я вдыхаю этот смрад, уткнувшись лицом в подушку, на которой ты в последний раз лежал.       А бегаешь ты от меня часто. Мы поочередно бегаем. Эстафету передаем. Ты бегаешь, торчишь в клубах и бухаешь целыми днями, трахаешься с кем попало — я ведь не возражаю, у нас ведь никаких правил, да? Раздвигай ноги перед каждым встречным на этих вонючих рейвах, будто это вернет тебе ощущение меня. Вставай на колени перед всякими уродами — перед Сухёком, в конце концов. Будто кто-то другой может контролировать тебя так же, как я. Мне кончить в тебя еще раз, чтобы ты понял, что никого другого в твоем мире нет? Есть только я. Трахаться необязательно, но только с членом в заднице ты становишься особенно честным.       И я бегаю, закрываюсь дома, телефон на беззвучный. Ты звонишь мне — я вижу, всегда звонишь. А я и не против. Может, меня возбуждает видеть на экране еще один пропущенный. Никогда не отвечаю. Потому что знаю, что ты или в говно, или готов меня убить, или дрочишь в одиночестве. А может и с кем-то, вот и звонишь поделиться достижением. «Смотри, хён, меня жарит другой мужик, пока ты прячешься». Иногда ты рассчитываешь на секс по телефону, а получаешь секс с телефоном — смотришь на мои фотографии, плачешь и дрочишь.       И в случайный момент, непредсказуемый совсем, просто сойдемся снова, будто ничего и не было. Будто в тебе не побывало уже несколько чужих членов, будто я не превращался в призрака. Поцелуемся на удивление нежно, ты меня не будешь бить, я не буду на тебя орать. Ты без слов встанешь на колени, сделаешь свое дело и я тебя за все прощу. И поиграем в счастливую жизнь: свожу тебя по музеям искусства, по выставкам и галереям, поторчим с тобой в студии — ничего не напишем, но поугараем и сделаем запись твоих стонов, пока я жарю тебя над микшерным пультом.       А еще мы расстались, ты это знаешь? Может, уже года три назад, может, все восемь. Может, еще двадцать лет назад ты послал меня. А может мы и не встречались никогда вовсе. Может, ссорились, расставались и сходились так часто, что уже без разницы. Никому из нас не нужен ярлык «пары» или «любовников». Будь любовником для кого угодно, знаешь ведь, что я вытерплю каждый раз, когда ты возвращаешься ко мне после своих побегов пьяный, не скрывая стояка, и рассказываешь, как круто тебя поимел какой-то там мужик в клубе.       А я спрошу: «лучше, чем я?».       И на этом все кончится, когда ты ответишь, что лучше меня никого нет.       И начнется все это заново.