Fed Up

      Дверной замок щёлкнул, и Хёнджин выскочил с кухни, срывая с себя фартук с дурацкой аппликацией. Феликс вошёл, с обременённым видом бросил сумку на пол и потянулся, разминая затёкшие в такси плечи. Только разулся, аккуратно поставив ботинки рядом с вешалкой, как Хёнджин навалился без предупреждения, впился в губы. Ладони скользнули по груди, пальцы быстро расстёгивали пуговицы. Удивление Феликса запоздало, но сменилось восторгом: любимый мужчина соскучился. Раздевает прямо в коридоре!       Но особо романтично это только в кино. Нет ни сил, ни желания. Ну или, вернее, желание ещё подаёт признаки жизни, а вот сил нет.       — Если честно, — забормотал Феликс, пытаясь увернуться от губ, выкрутиться из рук, — я устал как чёрт. Хочу поесть и потом, может, просто полежать, а не…       — А я хочу тебя, — перебил Хёнджин, стягивая с мужчины брюки.       Всё происходило слишком быстро, Феликс моргнуть не успел, как оказался вжат грудью в стену; быстрее почувствовал, чем осознал, что Хёнджин защёлкнул наручники на запястьях. Но затем, вместо продолжения, отстранился, настрой как-то сдулся. Феликс вот только был готов включиться, уже из упавших брюк вышагнул, как понял, к своему разочарованию, что его оставили в покое. Хёнджин педантично складывает рубашку, а следом и брюки, заботливо разглаживает воображаемые складки, несмотря на то, что одежда полетит в стирку. Обижаться или умиляться? Это был вопрос, повисший в воздухе, как запах свежих пикантных блюд.       И всё же Феликс рад: хозяйственный попался, прямо клад. В наше время таких днём с огнём не сыщешь.       — Это у тебя какой-то новый фетиш? — спросил Феликс, пытаясь уловить хоть какую-то логику в происходящем, ведь Хёнджин вместо спальни потянул на кухню.       И, совершенно не втыкая, уставился на стол. Накрыт, сервирован — красотища.       Традиционная патриархальная семья — лучшая модель, ведь роли чётко распределены: мужчина выступает в качестве добытчика и главы семьи, а женщина выполняет функции хранительницы очага, занимается домом и воспитанием детей. Ни у кого голова не болит о чужой зоне ответственности; пока добытчик деньги приносит — дома его ждут еда, уют и любимая хозяйка, которая работать сама не хочет, а принесённые деньги тратить любит. Ну формула счастья!       Сколько Феликс не оглядывается — никому равноправие на самом деле не упёрлось. Основное правило современной семейной жизни гласит: «Дом — это зона ответственности всех его обитателей», — звучит хорошо. Но как высчитывать баланс? Кому-то же «справедливость» прям воткнётся и до зуда! Кто работает больше, тот несёт меньше обязанностей? Или у кого работа тяжелее? А что по эффективности? Кто зарабатывает меньше, тот должен по дому работать больше, получается? Ладно, мирно разделились, повезло — такие случаи Феликс встречал, не отрицает существование. Баланс найти порой возможно. Но что потом? На словах пропорции высчитали, а деле, увы, бедолага ждёт, пока любимый вспомнит и соберётся с духом, чтобы помыть посуду или выкинуть мусор. Хотя работают оба. У мужчины одна работа, а у женщины — две по факту, а то и три; оба пришли вечером и начали перекидываться, кто обречён мыть полы, стирать, а кто — готовить. Женщина в отчаянии требует от своего ненаглядного помощи, и его естественная реакция — защищаться, как от жизнеугрожающей опасности. Возможно, он в итоге поможет, не исключено, но настроение у обоих будет убито, а в следующий раз ситуация повторится, и окажется, что ни один из них не вынес ничего. И каково в итоге реальное качество семейной жизни у таких партнёров?       Насмотревшись на людей в сети и в жизни, походив по гостям и послушав о чужой романтике, Феликс каждый день стабильно убеждается, что их пара на шаг впереди всех: в их идеальном мире все уже договорились о разделении задач и контролировали свою зону ответственности сами. Хёнджин, очевидно, не женщина, но хранительница очага из него вышла лучше всех, кому по стереотипу предназначался этот статус, лучше девушки у Феликса не было. Достойно несёт на себе всё домашнее хозяйство: и придумает, что приготовить, ни разу не прогадав, и продуктов накупит, в голове держит всё, что подходит к концу, сам это своевременно закажет. Питание вкусное и разнообразное, дом в чистоте патологической — Феликсу большего и не надо. Но на Хёнджине вдобавок — своевременная оплата счетов, планирование и оптимизация расходов, семейный бюджет целиком и создание уюта в мелочах. На нём — всё, начиная с пресловутых загрузки и разгрузки посудомойки, глажки, заканчивая наличием льда в морозильной камере, охлаждённой бутылки алкоголя на ужин.       На Феликсе только работа. Он деньги несёт, Хёнджин же не работает совсем, но живёт ни в чём себе не отказывая, — и всех всё устраивает. Но в последнее время Феликс побаивается, а не подкапывает ли от такого количества задач у любимого крыша.       С десяток тарелок, всё аппетитно. Как всегда. Хёнджин усадил на стул, пододвинул поближе…       — Или ты так долго почву готовил? — Феликс продолжил расспрашивать. — Фидеризм? Если что, я вес набирать не собираюсь, мы это проходили.       Неуютно становится быстро: не должен человек быть на кухне в одних трусах, носках и наручниках. Есть в этом что-то неправильное. По крайней мере, в этой семье такое не принято.       Это… нелепо?       Абсурдно.       Как какое-то абсолютно сумасшедшее, вероятно, отвратительное японское шоу для специфической аудитории. Феликса от подобного тошнит, а вот Хёнджину весело смотреть, как люди в рот молока наберут и плюются, потому что их щекочут. Или как кто-нибудь дерётся в масле. И ведь не запретить такое смотреть! Это если Хёнджину что-то не нравится — он и интернет отрубит, и камер наставит, и много ещё чего сделает, чтобы без слов выразить протест и негодование.       От этого смущающего ощущения хотелось то ли рассмеяться, то ли начать злиться. Ругаться! Ещё и Хёнджин просто стоял напротив, не спеша объяснять свою затею.       — Не, это какое-то извращение же, — отмахнулся Хёнджин, но облегчения не принёс.       — Ну так фетиш на то и фетиш, чтобы быть извращением… — начал Феликс и на полуслове смолк. — Это что?       Хёнджин развернул и покатил флипчарт ближе, колёсики скрипнули по паркету. Феликс, нахмурившись так, что даже ботокс во лбу сдался, уставился на магнитную доску, где красовались листы с графиками, схемами и фотографиями. Запах овощей, пряных специй, ещё недавно такой аппетитный, теперь начал напрягать.       — Что за херня? — грубее, чем собирался, спросил и дёрнул запястьями — не та игрушка, из которой можно выбраться при желании.       Хёнджин, не обращая внимания, взял стальную палочку из сервировки и тыкнул в заголовок первого листа:

«B12: НАШИ НЕРВЫ!»

      — Любимый, — Хёнджин начал многообещающе, голосом профессора на лекции по патанатомии, — ты стал веганом из принципа или из мазохизма? — Феликса прострелило, каждый нерв моментально отреагировал. — Я уважаю твой выбор, но твоё тело — моя ответственность.       Феликс закатил глаза.       Ну конечно.       — Хёнджин, отпусти меня, — уже потребовал. — Я устал и хочу есть. Я в трусах и носках за кухонным столом.       — Витамин B12. Это, пожалуй, самый известный и серьезный аргумент! — Хёнджин проигнорировал все требования, зато провёл палочкой по красной линии графика, резко ниспадающей вниз. — Вот твой уровень B12. Он падает, — подчеркнул очевидное. — Без мяса, без добавок ты превращаешься в инвалида. B12 необходим для нормального функционирования нервной системы и образования ДНК. Естественным источником являются продукты животного происхождения: мясо, рыба, яйца, молочка… — перечисляет и видит, что Феликс таки демонстративно не слушает, отвернулся и разглядывает обои. — Дефицит может привести к необратимым неврологическим повреждениям.       Феликс попытался встать, ведь терпеть такое даже от любимого человека не намерен, но Хёнджин оперативно подлетел, надавил на плечо, убедительно прося выслушать.       — Я теперь должен есть трупы, чтобы не сдохнуть от авитаминоза? — с брезгливостью, на какую способен, выпалил. Но сидя — Хёнджин же старался, рисовал что-то, готовился…       — Не трупы, а мясо, — Хёнджин ткнул палочкой в схему нервного волокна. — Видишь? Здоровые нервы — изолированы. А у веганов — оголены, это ведёт к… — готовился, но слишком давно закончил университет, а школу — того пуще, так что заканчивает по наитию: — К необратимым повреждениям… А дефицит железа — хроническая усталость! — вновь приободрился. — Хотя оно содержится и в растительной пище, оно усваивается организмом хуже, чем гемовое. Дефицит вызывает анемию. Ты после работы валишься с ног! Это не норма.       К горлу Феликса подкатила тошнота. Не от голода — а психологического насилия: вынужден после рабочего дня, когда каждый человек мечтает, если не закинуть что-нибудь в рот, так завалиться спать, смиренно выслушивать презентацию о пользе мяса.       — Хёнджин, — и всё же попытался говорить спокойно, — я не твой научный проект. Ты эту херню игрушкам почитай, а меня отпусти, пожалуйста.       Тот на секунду замер, потом резко повернулся, впечатал палочку в стол.       — Ты думаешь, я шучу? — почти сорвался, но удержался. — Я каждый день вижу, как ты едва стоишь на ногах! Ты забываешь слова, у тебя трясутся руки! Это не этика, а самоубийство!       Феликс стиснул зубы. И вроде знает, что Хёнджин прав. В некоторой степени уж точно. Но знать — не значит принимать, тем более когда информацию, позицию насильно пропихивают.       Хёнджин срывает лист.

ЖЕЛЕЗО & ЦИНК: КЛЮЧИ & ЗАМКИ

      Две колонки. «МЯСО (Гемовое)», «РАСТЕНИЯ (Негемовое)»

      Под «МЯСО»: схематичный стейк. Стрелка. Надпись: «Усвоение: 15-35% (БОЛЬШОЙ КЛЮЧ!)». Ещё стрелка. Красный, мигающий зелёный прямоугольник, имитирующий сигнал светофора.

      Под «РАСТЕНИЯ»: миска с чечевицей. Стрелка. Надпись: «Усвоение: 2-5% (МАЛЕНЬКИЙ КЛЮЧ, часто сломан!)». Стрелка. Красный, мигающий красный прямоугольник.

      Рядом с растительной колонкой — халтурный рисунок замка, там же стрелки, которые показывают, как засовы-фитаты мешают маленькому ключику — железу-цинку — попасть внутрь. Есть даже небольшой коллажик из нарисованных картинок: амёба с подписью «Слабый иммунитет», перечёркнутый смайлик без настроения с подписью «Либидо»… И, разумеется, стрелка от «РАСТЕНИЯ» к этим серьёзным тезисам. Феликс как ни вглядывался, понял не всё, но сказать об этом — гарантированно обидеть Хёнджина, который теперь понятно, что столько дней старательно рисовал.       — Это всё равно что пытаться открыть сейф шпилькой, Феликс! Фитаты — как эти засовы… Или как стена? Защищают, да, но и блокируют всё полезное, — столовый прибор снова в руке, ведёт по колонке растений, затем тычет в замок, потом в красный свет. Тычет в красное мясо и зелёный свет. — А это — прямая дорога к твоим клеткам. Ключ подошёл, замок открылся, всё работает. Всё просто, я бы даже сказал «примитивно». Для твоего уровня.       Хёнджин перелистывает дальше. Таблица с подзаголовком «Nutrients», маленькое сравнение: гемовое железо из говядины усваивается лучше негемового из шпината.       — Ты ешь чечевицу? Фитаты в ней блокируют железо и цинк — до восьмидесяти не усваивается. Результат? Анемия, слабый иммунитет, плохая регенерация тканей. Твои мышцы тают, член падает — хочешь проверить? — палочка кружит по фото: мясо светится зелёным карандашным штрихом — усвоение. Брокколи — красным — барьер. — Ну ты же видишь? — пока Феликс видит только, как хорошо Хёнджин освоил карандашный градиент. — Ты пытаешься жить, строя себе самому баррикады на пути к жизнеспособности.       Феликс задышал тяжелее. Страха физического нет, но извращённое проявление заботы слегка пугает.       Всё же подчинённое положение домохозяйки в отношениях имеет смысл: беспрекословное повиновение как-то безопаснее свободы, независимости. Финансовой — тем более! Экономическая зависимость же открывает прекрасную опцию «вынудить спрашивать разрешения на каждую покупку», позволяет получать отчёт о каждой потраченной воне. Так, может, идею бы в зачатке и удалось задушить, примерно на моменте покупки чёртового флипчарта, не говоря уже о цветных карандашах, которыми ни один из них не пользуется. Хёнджин если и рисует от скуки, то красками, маркерами. Феликс не умеет замечать детали, невнимательный он, и вновь корит себя.       — Ты в мою жизнь настолько-то не лезь, — голос Феликса упал на октаву от смеси раздражения и обиды. — Я думал, мы можем поговорить, если что не так. А ты решил мне мозг выебать? Потому что не нравится, как я живу?       Он откинулся на спинку стула, пытаясь вернуть себе уверенность.       — Ты — мой мужчина, Феликс! — пылко заявил Хёнджин. — Моя ответственность! — с удовольствием напомнил. — И ты собираешься себя угробить! Ты себя убиваешь медленно, листочек за листочком, смущаясь всякой ерунды вроде этики и принципов, пока твоё тело кричит от голода по нутриентам. Ты хочешь быть святым? Будь. Но потом не удивляйся, почему без цинка у тебя не стоит.       Такая диета может ослабить мужскую силу, да, Феликс и сам знает обо всех рисках. И что? Предварительно всё изучил, смирился. Более чем половины негативных последствий у себя не наблюдает, а Хёнджин, ну очевидно, ту пару дисфункциональных оказий принял на свой счёт. Эта мысль выбила из Феликса смешок.       Хёнджин насмешку не оценил, нервно сорвал лист с B12, скомкал и швырнул в угол. Феликс, потирая запястья, пытаясь вывернуться, уставился на новый плакат, прикреплённый к доске.

«МОЗГ И СЕРДЦЕ: ГУБКА И НАПОР»

      — Тебе эту херню чат-GPT составлять помогал? — Феликс выгнул бровь, и Хёнджин заглотил воздуха, но возмущение сдержал.       Над схемой мозга кто-то — явно Хёнджин — корявым почерком нацарапал восклицательный знак. Всё тот же Хёнджин ткнул палочкой в рисунок двух мозгов: один пухлый, сочный, подписанный «С DHA (Рыба/Мясо)», второй — сморщенный, как забытый в холодильнике лимон из времён, пока ещё не съехались два одиночества, «Без DHA (Лён → мало)».       — Твой мозг, — Хёнджин не терял веры и напора, — состоит на шестьдесят процентов из жира. Правильного жира. Ты получаешь его из рыбки и мяска, улавливаешь? — когда Феликс отворачивается, Хёнджин берёт его за щёки, поворачивает обратно. — Ты меня хоть не обижай, я каждую извилину прорисовывал.       — Почему мозги розовые? — Феликс поднял взгляд на автора. — Детка, — устало выдохнул, умилённо покачал головой, — оно же даже называется «серое вещество».       — Детка, — кривясь, передразнил Хёнджин. — Серое вещество — это часть мозга. В головном образует кору больших полушарий и подкорковые ядра, ну и малёха в глубинных структурах сидит, — Феликс открыл рот, чтобы возразить, да нечего, и этим удовлетворил Хёнджина. — Сам мозг имеет серо-коричневую окраску. И лично мне, скажем так, импонирует стереотипный розовый цвет. Я же не спрашиваю, почему ты присылаешь сердечко, которое по форме ну совсем не сердце. И далеко не в цвет реальному.       — А ты за какую версию? — лукаво наклонив голову, интересуется Феликс. — Средневековое понимание анатомии или стилизация женских ягодиц?       Хёнджин на мгновение даже задумался.       — Я за лебедей, — тряхнул головой и вернулся в тему, предварительно потребовав: — Не отвлекайся! Так… — плечо помогло почесать щёку. — Ты что клюёшь? Лён, семечки… — палочка скользнула по диаграмме: высокий столбик «ALA (из льна)», затем — жалкий, крохотный «Преобразование в DHA/EPA». — Пять. Десять процентов — максимум! Остальное уходит в канализацию. Или откладывается в жир, который ты ненавидишь. Твой мозг голодает, и ты становишься тупее, — от такого заявления Феликс хотел драматично впечатать ладонь в грудь, да наручники помешали. — Медленнее и грустнее.       — Я работаю по двенадцать часов, — Феликс парировал, будучи весьма уверенным в своих словах. — Иногда и все двадцать. Это называется заёбанность, — снисходительно, как последнему несмышлёнышу объяснил.       — Это называется дегенерация.       Наступило молчание. Феликс смотрел на диаграмму, на сморщенный мозг. В голове стучало, представление затягивалось.       — Ты действительно думаешь, я стану счастливее, если начну есть мёртвые тела?       — Я думаю, — только усталость, глубокая, как у человека, который слишком долго занимается бессмысленным спасением утопающего, — что ты умрёшь раньше времени. А я не хочу выходить на работу.       Феликс отвернулся.             — Сидеть голым перед твоими графиками — это выше моих сил. Ты мне либо шмотки кинь, либо носки сними.              — Чёрные, хлопковые, щиколотки прикрывают — хорошие носочки. Что не так?              — Мне неловко, когда из одежды на мне они и трусы.              — А если снять трусы?              — Я умру.              — Сказал тот, кто постоянно раздевается, стоя на коврике в прихожей, — Хёнджин разулыбался, утратил хватку. — Как голый в кроссовках — это нормально, это одежда и липла, и чесала, и жала, а как в носках и трусах… Ты меня отвлекаешь? — но мигом смекает, к чему был смол-ток. «Порой я просто очень устаю!» — бросает в своё оправдание Феликс, смущаясь пуще прежнего. — Так, помолчи, я собираюсь с мыслями…              Хёнджин откинул последний лист с графиком аминокислот с надписью «Любовь — это когда кормишь с ложечки». Надпись забрала на себя всё внимание, будь Хёнджин женщиной, Феликс бы непременно решил, что всё это затевалось, чтобы либо сообщить о беременности, либо сообщить о жгучем желании залететь.       — Ты качаешься, — козырно вбросил Хёнджин, будто это само по себе было диагнозом. — Но твои батончики из горохового протеина — это как пытаться построить небоскрёб из песка. Сухого. Ты ведь даже не понял, почему ничего не получается, пока я не принёс воды, Ли. Ты понимаешь, что это клиника? — Феликс застонал, уязвлённый окончательно, отвернулся, всем видом давая понять, что припоминать отпуск было лишним. — Синтез мышечного белка падает на тридцать процентов. Ты молод, но через десять лет твои бицепсы будут как у старика.       — Не будут, — буркнул Феликс. — И я не прям качаюсь. Просто не хочу умирать от инфаркта в сорок пять.       — Поэтому умрёшь от атрофии? Биодоступность ниже, риски вверх. Веганство работает только с идеальным планированием, но семьдесят процентов блаженных срываются.       Феликс развернулся, уставился на тарелку перед собой. Стейк в кисло-сладком соусе. Салаты, рагу — это даже не гарниры, а полноценные блюда! Хёнджин, оставив доску, приблизился и пододвинул тарелку: видимо, ошибочно счёл за интерес. Воткнул вилку, ножом отрезал кусок свинины.       — Посмотри, — промурлыкал, поднося мясо к губам Феликса. — Сочное, нежное… Медиум прожарка, рот открой.       Феликс втянул голову, отстранился и сжал губы.       — Паровозик или самолётик? — психологически атакует Хёнджин. — Или мне плюшевому медведю в мордочку потыкать, чтобы ты понял?       — Ты ебанулся? — спросил, когда Хёнджин отвёл вилку с угрозой принципам. — Начнём с того, что, если ребёнок отказывается от еды, это повод понаблюдать за его состоянием и обратиться к педиатру. Игры во время еды отвлекают, мешают формированию пищевого интереса, понимания голода и насыщения. Ну и ассоциации будут потом… — Феликс обрывается на полуслове, чтобы резко податься в сторону, уклоняясь от куска. — Лучше подавать еду красиво и интересно, оригинально оформлять, — и вновь не дают договорить, приходится перевалиться теперь уже вправо. — А принуждение, к слову, может привести к нарушению пищевого поведения. Твоя мать — педиатр, позорище.       — Тебе надо было рис в форму зайчика уложить или что?       — Развязывай меня, пока я не решил, что диплом ты не просто так получал и пора искать работу, — Феликс решительно выставил ультиматум. — Ты провалился как домохозяйка, я тебя разжалую.       Хёнджин, цокнув, пихнул мясо в веснушчатую щёку, оставляя липкий след. Не одному же Феликсу раздражать!       — Эти долбоёбы, — удручённо начал, готовясь разойтись, — режут себя, сверлят и жгут. И не потому, что им это доставляет, тогда бы у меня претензий не было. Им доставляет, как самомнение инфлатирует в процессе. Веганы уверены, что спасают планету! Но их авокадо летит через полмира, а его выращивание происходит в условиях, где люди трудятся как рабы. Им платят ничтожно мало, и они вынуждены работать в нечеловеческих условиях. Ради чего? — вопрос риторический, Феликс даже вдуматься не успел. — Всё ради того, чтобы какой-нибудь прогрессивный соевый мальчик мог почувствовать себя святым, жуя салат из органики, политой слезами мигрантов!       Феликс разомкнул губы, чтобы возразить, но Хёнджин воспользовался моментом — сунул мясо и другой рукой зажал рот.       — Жуй, — приказал, не позволяя выплюнуть.              Феликс застыл: мясо во рту.       Вторжение оскорбительное, но приятное. Вкус — неожиданно знакомый, почти ностальгический. Любой вегетарианец подтвердит, что мясо вызывает отвращение. При одном взгляде на кусок мёртвой плоти, чем бы ни была та полита, как бы ни была обжарена и украшена, начинает мутить, ведь оно — останки животных. А поедание трупов — ну неприемлемо!       Но Феликс медленно, с отвращением, прожевал.       — Проглоти, — Хёнджин продолжил раздавать требования, зная, что делает. И когда Феликс помотал головой, предупредил: — Нос зажму.       Феликс недолго играл в гордость — Хёнджин же впрямь потянулся. Проглотил, что делать-то. Драться? Ебашить любимого насмерть?       Любимый, довольный собой, отступил, отстранился, смотря, как Феликс уставился в одну точку, в тарелку, где лежал кусок. Придя в себя, однако, тот принялся совсем невежливо плеваться, хватать воздух ртом и кашлять, будто не вырезку за сотню тысяч в рот запихали, а компост.       — Ты с ума сошёл?! — взорвался басом, ведь смерть от куска мяса, залетевшего не в то горло, худшая из возможных. Тем более, когда ты человек медийный и все вокруг знают о веганской позиции. — Сокращение затрат на землю, воду, энергию! — слова вылетали одно за другим. — Растительная пища требует меньше ресурсов! Сокращение потребления мяса ведёт к сохранению экосистем!       — Да ни разу! — Хёнджин лупанул ладонью по столу, и приборы зазвенели. — Тебе исследования открыть? В Гугле забанили?       — Веганство — этичный выбор! — с жаром по заученному тексту пошёл Феликс, но решил сбавить обороты, выторговать у Хёнджина понимание: — Допустим, не спасает мир, — нехотя и деловито. — Но это осознанный отказ от эксплуатации животных, Хёнджин-а.       — Ой, а кто в океанариум ходил на той неделе?! — развёл руками, к месту, блять, вспомнив. — Если ты не ешь белугу, это не значит, что она тебе благодарна! Ты видел, как та баба стояла на её морде?       Или это разное? Не есть животных, но наслаждаться их эксплуатацией?       А эксплуатацией ли? В некоторых зоопарках, океанариумах живность живёт лучше людей, не говоря уже о том, что большинство — спасённые, выращенные людьми и неспособные выжить в дикой природе. Феликс искренне ненавидит противоречия, сам факт, что, чтобы спасти планету, человечество если что и может — так это исчезнуть.       — Это мелон, жировая подушка на лбу, им не больно, — поспешил защититься хоть как-то. — Не передёргивай. Я хожу туда, где наиболее гуманные условия.       — А про «не больно» тебе белуга сказала?! — Хёнджин как маленький, но всерьёз парировал. — Веганские орешки — продукт труда бедных во всех смыслах женщин и детей! Они чистят их по двадцать часов в день голыми руками, солнечные ожоги на коже не заживают, возникают инфекции, а врачей не видать — банально денег заработанных не хватает. А… — он открывал и закрывал рот, оглядываясь. — А твои авокадо в Мексике под контролем у наркокартелей! Так, для справки. Ими торговать выгоднее, чем кокаином! Фермеров вынуждают отдавать весь урожай, — сыплет фактами, тыча Феликсу в лоб. — Гуманно, а?       Феликс вздохнул. Вот и что сказать на это? Какие есть настоящие аргументы у веганов? Люди, кем бы себя ни считали, ужасны, а стараясь быть «лучше», делать «лучше», лишь всё усугубляют.       — Это мой выбор, — и с мольбой обратился: — Уважай его и меня. Я же уважаю тебя и не заставляю есть траву, — Хёнджину мало. Так что получает добавку: — И курить её неблизких родственников не запрещаю.       — Цинизм, невежество и лицемерие, — Хёнджин перебрал тарелки, поставил перед Феликсом плоскую — на ней горкой лежало рагу из кимчи со свининой. — Я понимаю, есть люди, которые решили, что они травоядные. Такие светлые, чистые, почти ангелы… — щедро сыпал сарказмом, и как ударил ниже пояса: — Но ты-то куда?       Феликс ойкнул, когда Хёнджин придвинул стул вместе с ним ближе к столу. Запах кимчи ударил в нос — кислый, острый, знакомый. Раньше он ел это. Любил. Но теперь…       — Правда, Хёнджин, мне очень неприятно, — вновь попытался Феликс. — Я же не ничего говорю, когда ты в стрелялки задротишь или просаживаешь мои деньги в онлайн-казино. Что не так с моей… диетой? Тебе будто само слово не нравится — «веганство»!       — Ешь, — упёрся Хёнджин, не собираясь выслушивать, торговаться и понимать. — Последний шанс даю. Потом носом ткну.       — Ну ткни, — с той же твёрдостью потребовал Феликс, — а после манатки собирай и катись к маме.              Он знает: мать навтыкает, образумит и выпнет обратно, ведь не должен выросший птенец обратно в гнездо лезть. А ещё знает, что Хёнджин не унизит. Не настолько. У Хёнджина есть перегибы, фетиши, но есть и границы. И у Феликса есть тоже! Друг друга терпят, любят, принимают. Но иногда Хёнджин вмешивается в то, что его не касается, в убеждения слишком радикально. Как сейчас. Сейчас он настроен серьёзно, запустил руку в волосы, сжал. Феликс сглотнул, зажмурился в ожидании — мало ли что в голову ударило, съел или выпил чего: ожидать следует худшего.              — Прости, — Хёнджин поцеловал в скулу. — Но это бессмысленно. И опасно, так что откажись от этой идеи.              Феликс закрыл глаза, расслабляясь, принимая глубоко мученический вид — хоть на крест прибивай. Теперь это стало делом принципа.              — Я надел белое пальто, — благоговейно изрёк. — В нём и будете хоронить.              Хёнджин цыкнул.              — Сам виноват.              Но лицо в тарелку не полетело, нет, вместо этого пальцы Хёнджина скользнули по голой груди, остановившись чуть выше пояса боксеров. «Ты мог бы просто поесть, — горячее дыхание коснулось уха, пустило по спине Феликса мурашки, — но тебе нужно быть упрямым». Рука опустилась ниже, коснулась сквозь тонкую ткань полутвёрдый от одной лишь близости член, и Феликс так закусил нижнюю губу, что почувствовал: это можно счесть за аутоагрессию. Наручники впились в запястья, когда он инстинктивно попытался выгнуться навстречу прикосновению.       Рука скользнула под резинку и обхватила член; хватка была беспощадной — слишком сильной, неуместно медленной. Хёнджин как никто другой знал, как лучше погладить, где сжать, но намеренно трогал не там, где это было нужно. «Ешь», — повторил, кивая в сторону рагу, нагнетая. «Или я остановлюсь» — в моменте это стало самыми страшными словами для Феликса. Но Феликс медлил, не собираясь поддаваться, прогибаться и всё рушить из-за такой мелочи, грязной и плотской… Как можно так пренебрегать почти святой позицией?       «Ты не кончишь, пока не поешь как следует», — Хёнджин надавил большим пальцем на уздечку, и Феликс стиснул зубы.       Желудок скрутило отчасти от голода, отчасти от унижения.       «Надменно убеждены, что ваша духовность и праведность на порядок выше, чем у нас, грешников, предающихся плотским удовольствиям. Полагаете, что имеете право учить, как питаться, как жить, — назидательно воркует Хёнджин, то скользя кулаком по стволу, то останавливаясь. — Эдакие святые проповедники, приносящие свет в наши мрачные, пропитанные кровью души, которые питаются мясом и душами убиенных существ!»       Стоят ли принципы того?       Стоит ли и дальше быть с таким человеком, как Хёнджин? Он впрямь пытается что-то донести или попросту издевается и веселится?       Феликс наклоняется, ощущая на лице жар свежеприготовленной еды, без пара, но всё ещё горячей…       Как есть без рук? Он любит животных, но не до ролевых; чувствовать себя животным — такое себе.       «Разве растения не ваши друзья? Нет? Они растут, только чтобы стать вашей едой, верно? Но разве они не чувствуют боль?»       Хёнджин наслаждается колебаниями Феликса, пальцами второй руки обводит его сосок, скручивает, пока мужчина, наконец, не наклоняется вперёд. Губы касаются ужина. «У растений есть молекулярные аналоги болевых рецепторов, — томный голос льётся в уши, делая Феликса всё твёрже. — Они реагируют на механические повреждения, химические раздражители, экстремальные температуры и другие стимулы, запуская каскад внутриклеточных сигнальных реакций, — если стоит даже на такие речи, это ли не любовь? — Те могут интерпретироваться как примитивная форма восприятия боли на клеточном уровне». Зубы цепляют кусок кимчи, первый вкус заливает рот — острый, насыщенный, безошибочно свиной, — и желудок Феликса вовсю негодует. «Все живые существа на нашей планете стремятся избежать гибели. На мой взгляд, это явное лицемерие». Соус скатывается по подбородку; на язык попадает кусок мяса, всё в груди сжимается в знак протеста — или это предвкушение?       Рука Хёнджина двигается в идеальном ритме, одобряя.       «Малыш, природа создала баланс, разделив живые организмы на хищников и травоядных, — Хёнджин до боли сжимает сосок Феликса, отчего мужчина едва не давится. — Люди же занимают промежуточное положение, для нашего здоровья и благополучия, помимо растительной пищи, крайне важно получать животный белок, витамины и аминокислоты».       Дыхание Феликса сбивается, он, как голодный пёс, поедает мясное рагу. Соус на носу, щеках, с подбородка капает, и он ненавидит это. Ненавидит, как реагирует тело, как стоны вибрируют о керамику. Свинина тает во рту, нежная и греховная, а Хёнджин шепчет: «Хороший мальчик», прежде чем резко повернуть запястье, вырывая из горла прерывистый всхлип на грани раскаяния.       «Потребление мяса не делает духовно ущербным или падшим существом, это лишь необходимость для выживания, — наручники впиваются, когда Феликс сжимает кулаки; Хёнджин неумолимо дрочит, едва не доводя до оргазма — снова и снова. — Не нравится — не ешьте. Но не стоит лукавить, что отказ от мяса связан с великодушием, чистотой или какими-либо возвышенными идеалами. Будто добавки вам не нужны — на благодатных цветочках существуете, и достаточно».       Пресс напрягался, живот втягивался, а зубы цепляли кимчи. Феликс жадно переступал через принципы, уткнувшись носом в тарелку. Вкус разошёлся по рецепторам, знакомый и жирный.       Было ещё не так тяжело, когда в рационе иногда появлялись яйца, рыба, творог и другие молочные продукты… Но когда и их не стало — мясо начало приходить во сне. Сейчас с головой предложений — веганских стейков, бургеров, котлет и прочего, но всё оно не то. Однажды попробовав хороший рибай, никогда не забудешь его вкус.       Член пульсировал в ладони Хёнджина, Феликс это чувствовал так же отчётливо, как улучшающееся самочувствие. Возвращается ясность мысли, исчезает гнетущий голод и изнеможение…       «Чтобы ты мог наслаждаться свежими огурчиками и помидорчиками круглый год, ради твоего комфорта добывают газ и нефть, вырубают леса, которые являются домом для множества животных, — Хёнджин не знает жалости ни в действиях, ни в нравоучениях, вновь двигает рукой быстрее, подстраиваясь под ритм отчаянных глотков. — Каждый день ты губишь миллиарды микроорганизмов. Мытьё рук, посуды, даже простая ходьба по асфальту или земле приводят к их гибели. Почему ты ставишь фумигатор в квартире? Почему уничтожаешь пауков, мошек? Они всего-то хотят выжить… Помоги им, дай капельку крови».       Феликс давится, прокашливается и снова берётся за еду. Голова кружится, жар душит, а Хёнджин медленно убивает, требуя: «Скажи, что тебе это нравится». Феликс стонет, всхлипывает, ведь унижение обжигает сильнее, чем специи на языке. «Пожалуйста…» — выдыхает, прижимая лоб к столу рядом с тарелкой, капая соусом на пол и бёдра.       Хёнджин сжал у основания — оргазм пронзил с невероятной силой. Хёнджин наклонился и провёл языком по щеке мужчины, слизал каплю соуса, оценив, как губы блестят преданными идеалами.       Феликс лежал на столе, щека прижата к холодному полированному дереву. Запах кимчи и свинины смешался с потом, слюной, с запахом собственного поражения.       — Видишь? — Хёнджин чмокнул мужчину в затылок. — Так тяжело было?       Феликс не ответил. Он не мог. Горло сдавило от стыда. Оттого, что тело предало разум, высшую цель. Оттого, что он съел мясо, несмотря на достойное воздержание, и съел с удовольствием.       Хёнджин подобрал со стола вилку.       — Ещё кусочек, — предложил, ведь блюд полно. — Для закрепления эффекта.       Феликс, чтобы его не трогали, решил притвориться мёртвым. Так что Хёнджин попросту сунул кусок между губ. Мясо — теперь уже куриное, пропитанное чесноком и соевым соусом — скользнуло по языку, застряло в горле. Феликс, не понимая, что чувствует, превалирует гнев или отчаяние, выпрямился. Следом пошла говядина, нарезанная тонкими ломтиками, индейка, которую Хёнджин брал руками и руками же пихал Феликсу в рот так, что соус тёк по подбородку, капал на стол.       Вот вроде традиционное распределение ролей снижает риск конфликтов, упрощает организацию быта и создаёт ощущение безопасности, приятной предсказуемости, что в итоге благоприятно сказывается на психике. Феликс был уверен, что делает всё правильно, но психологическим здоровьем как-то не пахнет — пахнет чесноком, пряностями и вкусными трупами животных. Хёнджин слишком не завуалированно намекает, что надо что-то менять в отношениях.       Пора ли брать полную ответственность не только за материальное обеспечение, но и принятие всех решений? Чтобы прям уйти в совсем классический, не прописанный, но подлинный патриархат? Может, и гармония не за счёт пресловутого «все счастливы» строится, а на фундаменте отсутствия свободы, чрезмерной зависимости от главы семьи и строгих правилах, сдобренных контролем, помогающими подавить самостоятельность и инициативность близких.       Но быть домашним тираном — не оно, ведёт к лишнему стрессу, переутомлению и выгоранию. Во взрослой жизни полно трудностей, дома всё же хочется отдохнуть, в объятиях понежиться, поддержку получить, а не гнобить и муштровать финансово зависимую, забитую семью.       Феликса передёрнуло, он попытался отвернуться, но Хёнджин схватил за подбородок.       — Блевать будешь — блюй, — сказал он. — Деньги на виниры у тебя есть. Но сначала попробуй всё, я же старался.       Феликс решил взять жизнь в свои руки, попытался выплюнуть, но Хёнджин зажал рот и, как обещал, нос, так что пришлось глотать. Слёзы потекли сами собой, смешались с соусом на щеках…       — Авокадо! — выкрикнул и прокашлялся.       Рука с куриной ножкой повисла в воздухе. Хёнджин посмотрел на Феликса, прищурился, будто не понял.       — Это ты друзей на помощь зовёшь, что ли?       Феликс шутку не оценил. Сидел, тяжело дыша, весь в слюнях и еде, с опухшим от слёз лицом и злой. Носом агрессивно шмыгал. Хёнджин выругался, вернул ножку обратно в миску. Развернувшись, он направился к раковине. Включил воду, мыл руки долго, тщательно, будто пытался отмыть не только жир, но и откуда-то появившуюся вину. Хотя, казалось бы, с чего вдруг? Он — герой. Взвалил на себя и быт, и бытового инвалида со всеми его проблемами.       Феликс слушал, как течёт вода, как Хёнджин шаркает ногами, как скрипит бумажное полотенце и стучат выдвижные ящики. Вернулся мужчина с охапкой салфеток, начал вытирать Феликсу лицо — поначалу грубо, но становясь всё аккуратнее, нежнее.       — Мне приятно, что я у тебя в телефонной книге, как экстренный контакт, — стараясь не выдавать того, насколько травмировал опыт, заговорил Хёнджин. — Но неприятно, что мне звонят и говорят типа: «У нас тут господин Ли лежит, признаков жизни не подаёт, грузят на скорую, пока вроде шевелится».       Феликс заморгал, сгоняя бесполезные слёзы.       — Это… когда было?       Хёнджин промокнул ему глаза чистой салфеткой, прежде чем переключиться на заляпанную грудь.       — Где-то месяц назад, — размыто напомнил, хотя знал точную дату.       Феликс зажмурился. Вспомнил — тошнота, головокружения, руки тряслись, когда он пытался заварить кофе. Думал, это стресс дедлайнов. Думал, пройдёт.       — Я же не знал…       — Знал, — Хёнджин встал, опёршись о стол. — Просто не хотел признавать.       — Я не про мясо, — тихо признал Феликс. — Я про всё. Про то, что тебя это так… заботит.       Хёнджин щёлкнул языком.       — Заботит, нарцисс ебучий, — мигом закивал. — Потому что люблю.       И, наказав умирать от вины не меньше минуты, сразу же отвернулся, чтобы прибраться, ведь теперь надо протереть стол, собрать посуду, в идеале бы пол подмести и помыть…       — А где Пикми? — Феликс понял, что не слышал топота маленьких ножек.       Хёнджин не ответил, разгрёб посуду и теперь старательно натирал стол.              — Ты о чём? — невозмутимо вздёрнул брови. — И минута ещё не прошла.       — Ты… — Феликс сглотнул.       Горло сдавило пуще прежнего.       — Ты сильно обиделся? — вскользь поинтересовался Хёнджин.       — Учитывая, что ты серьёзно относишься к «стоп-слову», я не могу злиться, — Феликс пошевелил пальцами, проверяя кровообращение. — Но теперь я чувствую себя во всех смыслах грязным. Ты готовишь вкусно, но я реально скоро проблююсь. Расстегни меня.       — Что б пальцы в рот побежал пихать?       Хёнджин не спеша подошёл, извлёк из кармана штанов заветный ключик и щёлкнул замком. Феликс потёр запястья, огляделся. Всё как обычно, кроме того, что Пикми нигде не было. Ни визга, ни цокающих по ламинату копыт.       — Где Пикми? — повторил, игнорируя упрёк.       — Угадаешь? — Хёнджин кивнул на стол с нечитаемым выражением лица.       Феликса прошиб пот. Он встал, ноги подкосились, и пришлось опереться о стол, сесть обратно. «Да нет, — выдохнул, оглядывая свиные блюда. — Нет, нет, нет…»       — Что за убогое имя? — Хёнджин бросил полотенце на стол. — Откуда ты его вообще взял?       — Она… — Феликс сглотнул. — Розовая. Как в мультике, — отстранённо пролепетал. — Свиньи в жизни отвратительные, грязные, агрессивные, а она была милая. Розовый минипиг. Она к женщинам не шибко расположена, а мужчин любила, постоянно пятачком горячим тыкалась, чтобы внимание уделили. По коридорам она цокала маникюром. Цок-цок, — тише и тише, голос почти пропал, — цок…              Хёнджин скрестил руки.              — А я думал, тебе просто нравится петь «Pick Me» после просмотра того шоу на выживание… Ты в порядке? — он шагнул вперёд, но не прикоснулся. Уж больно болезненный цвет лица, да и вид в целом. — Тебя же не убил сытный ужин? Не слишком много специй? Не остро?              — Ты реально социопат? — Феликс отмахнулся от потянувшейся к нему руки. — Как та ютуберша, блядь! — ощутив прилив сил физических, поднялся, чтобы быть на одном уровне с Хёнджином. — Ты скормил мне мою девочку!              На лице — ни тени вины, только лёгкое раздражение, будто Феликс закатил истерику из-за сущего пустяка.              — Пикми была свиньёй, — напомнил Хёнджин. — Не собакой, не кошкой, не ребёнком… Подожди, — сощурившись, он всмотрелся в ноги мужчины, а после заглянул под стол. — Ты как умудрился снять носки? Когда?       — Хёнджин, это мой ребёнок! Наш!       — Наш ребёнок был свиньёй, — и стоило подойти — пришлось уклоняться от размашистой пощёчины. — А их выращивают на мясо! — весело напомнил. — Не бей меня, пожалуйста. Это так-то больно.                    — Минипиг Хёнджин! — взревел Феликс, и снова глаза на мокром месте. Но это затмило всё, что было до, появилось непреодолимое желание заехать по челюсти кулаком. — Ты же знал, что я её люблю…              Карликовая домашняя свинка — свинка, да.       Но она тоже может быть домашним животным! Она такая маленькая, топает туда-сюда, постоянно чавкает, просит кушать… Феликс самолично её приволок, смастерил домик, постелил подушки и одеяло, чтобы она могла там спать. Грелки организовывал, подпиливал копытца и приучил к лотку. Не все собаки, кошки ходят на лоток, а его малышка — да. А потом она научилась терпеть до улицы, выгуливать её, конечно, Феликс мог не всегда, но Хёнджин не настолько был против! Характер у неё скромный, девочка-девочка, терпит до последнего, тихонько просит, и выгуливать её можно без поводка, ведь та всегда рядом, не пытается убежать, внимания незнакомцев стесняется!       — Любишь? — Хёнджин вскинул руки, деланно удивляясь, позволяя себя толкать взорвавшемуся Феликсу. — Ты любил идею. Розовую хрюшку из инстаграма, которой люди написывали, какая она милая, любил когда к вам подходили фотографироваться на улице. А на самом деле она гадила под диван, грызла провода и орала по ночам. Она… боже, это не хрюшка, а кабан, Феликс! — он обхватил горячее, липкое лицо мужчины ладонями. — Ты сколько раз это кряхтение «ням-ням» не называй, а она издаёт звуки под стать столетнему деду, хуже на издыхании заводящегося советского авто! Ты её терпел, потому что она вписывалась в твой имидж «чувствительного вегана».              Феликс утёр слёзы. Он с ней делил одно меню — фрукты, овощи… Кашки детские ей разводил. Пикми любила тыкаться пятачком в колени, когда он сидел на диване с ноутбуком. Она гневно топала, если задерживали кормёжку. Она спала под одеялом, как человек, как ребёнок, любила обниматься… Чрезвычайно очаровательно фыркала, когда чесали ей брюхо, и визжала от счастья, когда получала объедки во время обеда, ужина… А как она лизала руки, извиняясь, подбадривая! Да, она умела поддерживать лучше Хёнджина, была куда более эмпатична.       Несмотря на трёхразовое питание, трёхразовый выгул, больших трат не требовалось, как и чего-то сверх изматывающего для отвечающего за дом Хёнджина. Тому на дню делать нечего, еду кидать примерно в одно время — несложно. Если гулять не хочет, как и убирать лоток, так Феликс готов нанять няню, чтобы та три раза забегала к ним и брала на прогулку!       Но Хёнджин сказал, что всё нормально. Даже в догонялки с ней играл…       — Ты совсем? — хрипит Феликс, задумываясь, а не стоит ли вызвать рвоту — как минимум в знак уважения к любимому питомцу.              — Я реалист, — поправил Хёнджин. — Ты ел и продолжаешь есть мясо. Просто обычно его упаковывают в целлофан, оно не бегает по твоей квартире. Разница в степени абстракции. Ты ж творческая личность, — он приподнял уголок губ, похлопал мужчину по плечу, — включайся.              Феликс зажал рот, пытаясь не вернуть любимицу по частям. Вкус мяса — насыщенный, обжигающий — застрял в горле, смешался с горечью.       — Ты монстр, — глухо констатировал в пустоту.              Ноги подкосились, но Хёнджин бросился вперёд и обхватил за талию, потянул на себя. Хёнджин утянул на стул, крепко держа Феликса, смыкая руки на его животе.       — Отпусти, — Феликс готов вот-вот разрыдаться, а Хёнджин сильнее прижал к себе, уткнулся носом в шею.       — Я не ебанутей тебя, — напомнил, и виноватая нотка в тоне перенастроила Феликса. — Малая уехала к маме на пару дней. Она же давно на мозги капала с детьми, пусть потренится. Поймёт, что это такое.              Феликс всхлипнул и обмяк. Повернулся к Хёнджину, недоверчиво переспросил:              — Правда? Ты отвёз её к тётушке?              Хёнджин поморщился: обидно, когда любимый человек и впрямь может посчитать конченым.       — Да, правда, — буркнул, вытирая слёзы с лица мужчины. — Мать реально давно просит внуков, пусть возится. Ну и Бекон постоянно в ногах мельтешит, ты всё время, как ни зайдёшь, сначала её везде расцелуешь. Мешала бы реанимировать тебя и твой рассудок, — но что-то во взгляде Феликса сподвигло предложить: — Могу набрать, малая в трубку похрюкает, если не веришь.       Во рту стояла неописуемая смесь. Хёнджин готовил до безумия великолепно — это знали все, кто хоть раз пробовал его еду. Почти профессиональный личный повар, у которого, сверх того, немало достоинств. Но сейчас Феликс чувствовал только отдаляющуюся тошноту и смутное облегчение, которое давило на рёбра.              — Просто она тебя любит больше, — пожаловался Феликс, и Хёнджин уткнулся лбом ему в лопатку. — Ты гондон, но нравишься всем, даже животным. Мне, чтобы что-то перепало, приходится проявлять инициативу…              Хёнджина свинка любит безоговорочно, видимо, потому что девочка: тот холодный, отталкивает, кроет матом, а она всё лезет и лезет на полюбившегося отморозка. Феликс кормит, поит и одевает, за шкуркой ухаживает, пятачок, локти кремом дорогущим мажет, а Хёнджин… Он максимум, если под руку полезет и настроение будет, брюшко поскребёт. И всё равно Хёнджин уходит куда-то — это трагедия, Пикми ищет, хрюкает, а потом бежит встречать с распростёртыми объятиями, будто тот не покурить отошёл, а пропал без вести на десять лет. Феликс привык логично считать, верить, что, судя по всему, без лишних глаз Хёнджин к ней потеплее относится, так что в голове не укладывалось, как тот мог пустить малышку в расход. Благо, теперь в голове запустились картинки: Пикми в машине, Пикми у тётушки, Пикми живая — и на душе легче. Феликс представил, как она тычется носом в ноги Хёнджину, как тот отмахивается, ругается, но всё равно бросает ей кусочек со стола, потому что она слишком милая.              — Я правда боюсь, что так однажды потеряю тебя, — с надломом поделился Хёнджин, и его голос почти потерялся в шуме вытяжки. — Про вкусовые предпочтения не говорим, ты раньше же ел мясо. Это странно — как может стать веганом человек, который любит мясо? Ел, и это не мешало тебе любить животных. Я не понимаю, ты какую-то хуйню за объяснение выдаёшь. И мне это не даёт покоя.              У каждого вегана свои причины. Кто-то жалеет животных, кто-то верит, что без мяса проживёт до ста лет. А у Феликса причин нет. В один день проснулся и решил, что теперь не людей, а братьев меньших жалко стало. Худеет, хотя не модель и героиновый шик не в тренде. Никогда много не ел, а теперь вовсе почти не ест. Что дальше? Сыроедение? Питание святым духом?              — Ты крутишься среди мутных инфлюэнсеров, — продолжил изливать душу. — Там каждый второй отбитый. То блевать начинаешь, чтобы вес не набрать, то за права чёрных и трансов борешься, хотя сам белый цисгендерный мужик. Мутно всё, Феликс. Меня реально напрягает.              Феликс откинулся назад, упёрся в его грудь. Хёнджин пах потом и сигаретами, сейчас — специями, но это было знакомо. Безопасно.              — Приятно осознавать, что ты на порядок выше, — через силу делится Феликс, разглядывая свежий беспорядок. — Летишь в самолёте, всем приносят обычные лоточки с рыбой, омлетом, а тебе — коробочку с веганским питанием. В ресторане можешь громко и гордо сообщить, что веган, и тебе обеспечена повышенная забота официантов. В ситуациях встреч с новыми людьми ты автоматически попадаешь в центр всеобщего внимания… — он потянулся, подцепил вилку со стола, чтобы было что повертеть, нервничая. — Веган, а значит, особенный. Чем-то отличающийся от общей серой массы. Лучше других.              Он, замахнувшись, бросил вилку в раковину и попал. Звон металла отозвался в голове мигренью.              — Ну и животных реально жалко, — кинул в придачу. — Это, конечно, тренд, но я больше хотел испытать выдержку. Доказать себе, что спокойно могу отказаться от чего-нибудь, — вполголоса, будто Хёнджин, сидящий впритык, не услышит, добавляет: — Кто ж знал, что ты ёбнешься.              Хёнджин потёрся щекой о плечо Феликса. Мелкая щетина колола кожу, но Феликс не жаловался.              — Если тебе для работы надо, давай ты будешь всех обманывать, а? — попросил Хёнджин. — Хоть дома-то, где только я, питайся нормально.              Феликс повернулся, чмокнул его в лоб.              — Только если ты меня не раскроешь, — шутливо уклонился.              И почувствовал, как Хёнджин напрягся под ним, сам с сомнением заёрзал.              — Я не уверен, что именно тебя возбудило, — медленно, издалека начал Феликс. — Всё это в целом весьма сомнительно. Так что, наверное, лучше не объясняй. Я прям чувствую, что сегодня ты меня кормишь насильно, а завтра будешь облизывать глазное яблоко или что-то вроде.              — Ну так и ты был зоошизом, а стал веганом, — парировал Хёнджин. — Мои фетиши хоть безопаснее.              — У тебя реально встал оттого, что ты в меня еду пихал?       — У меня встал оттого, что ты в одних трусах сидишь на мне, — Хёнджин провёл рукой по бокам мужчины, пальцы задержались на рёбрах. — Ну и, возможно, пытаясь отстоять свою никчёмную лицемерную позицию, ты выглядел сексуально.              Феликс кашлянул, маскируя смешок.              — И правда псих, — заключил, обнимая Хёнджина за шею. — Но горячий, — так что, если особо не думать, одно нивелируется другим. — Неси меня в ванную. Я хочу успеть сполоснуться и отоспаться, пока Пикми не храпит под боком.              Ведь свинья, независимо от размера, это свинья. Пиздец громкая зверюга. Если к топоту, цокоту привыкнуть можно, то ругается, радуется и храпит этот кабан совершенно невыносимо — приходится закрывать дверь в спальню, оставляя ребёнка сепарироваться от родителей. А когда ребёнок начинает выносить дверь, таранить, потому что спать одной уже не так весело, и правда невольно проскакивает мысль, куда бы это чудо деть.              Хёнджин подхватил его на руки.              — Она и правда издаёт ужасающие звуки, — продолжил Феликс, поудобнее обхватывая мужчину за шею. — Поверить не могу, что сегодня не проснусь в холодном поту, — чтобы придать словам вес, щиплет за щёку: — Но больше не пугай меня так. А то настанет моя очередь, и ты проснёшься связанным.       — А дальше? — сходу загорается Хёнджин.       — Я пока не придумал, но что-нибудь будет.       — Люблю тебя.