Hanako of the opera/ Призрак оперы Ханако

      Наступило воскресенье — день премьеры интригующего представления, о котором уже была наслышана большая часть жителей столицы. В свежем выпуске одной из самых популярных газет несколько дней назад появилась статья, описывающая смелые замыслы нового директора оперного театра. Как в среде любителей искусства, так и за её пределами разгорелись бурные дискуссии. Старые приверженцы традиций отказывались принимать ещё неведомые перемены, тогда как новые и прогрессивные голоса стойко поддерживали решение графа Минамото.       Отдельное внимание в статье уделялось обновлению актёрского состава и пересмотру принципов его работы, что лишь усиливало интерес к премьере. И, разумеется, в центре внимания оказывался будущий символ этого триумфа — восходящая звезда Мицуба Соскэ, чьё лицо уже смотрело на горожан с афиш, заполонивших улицы.       Однако не только Мицуба удостоился подобной чести. Помимо него грядущую славу готовились разделить тщательно отобранные ассистентом Аой второстепенные танцовщицы и актеры.       Директор был крайне доволен проделанной работой и подобранными людьми. Разумеется, без небольших жертв не обошлось: некоторых участников труппы отодвинули на второй план, освобождая место для нового центрального состава. Впрочем, кого могли волновать несколько капель, когда впереди маячил целый океан?       Но, несмотря на очевидный успех, кто-то остался недоволен принятыми решениями, тогда как другой, до поры неизвестный, напротив, всячески им содействовал.       «Дорогой директор, прошу прощения за вторжение в столь важный для вас вечер, когда решается судьба лучших артистов Оперы, когда вы возобновляете ценные ангажементы и заключаете новые; и все это с поразительным точным видением, пониманием театра, знанием публики и её вкусов, авторитетом, который, признаюсь, изумил меня, несмотря на мой немалый опыт, — гласило вежливое и утончённое начало письма, выведенное аккуратным почерком. Оно возникло из ни откуда при случайном падении мелких декораций во время утренней репетиции и едва не прибив Мицубу Соскэ. Я знаю о том, что вы сделали для Мицубы Соскэ, Аой Аканэ и Нацухико Хьюги, да и некоторых других, чьи восхитительные качества, талант и гений вы сумели разгадать. (Вы, надеюсь, понимаете кого я имею в виду, когда пишу эти слова; ну разумеется речь не о Соскэ, который фальшивит и кряхтит хуже прокаженного, ему никогда не следовало покидать ни свой мелкий театр, ни родную деревушку; и не о Хьюге, который может похвастаться разве что лицом, и то, если смотреть на одну его половину; и не о Аканэ, которая танцует как корова на льду. И конечно же, не о Яширо Нэнэ, чей гений бесспорен, хотя вы почему-то стремитесь держать ее подальше от любых значимых ролей.) В конце концов, вы вольны управлять своим маленьким дельцем, как вашей душе вздумается, не так ли? Однако я желал бы воспользоваться тем, что вы пока не выставили Яширо Нэнэ за дверь, и послушать ее сегодня вечером в роли Елены, раз уж роль Джульетты после её триумфа в тот знаменательный день стала для неё недоступна. Кроме того, я попросил бы вас не располагать моей ложей ни сегодня, ни в последующие дни, не признавшись вам, как неприятно удивляло меня в последнее время одно обстоятельство: приходя в Оперу, я узнавал, что моя ложа занята, билеты продались через кассу — по вашему распоряжению. Прежде я не выражал ни малейшего возмущения, потому что прекрасно осознаю вашу неопытность, и ещё потому, что ваш предшественник, который всегда был чрезвычайно любезен со мной, забыл перед своим уходом сообщить о моих маленьких причудах. Так вот, недавно я получил ответ от бывшего директора и узнал о том, что вы в курсе договоренных условий, следовательно, откровенно насмехаетесь надо мной. Если вы хотите, чтобы мы жили в мире, не следует лишать меня моей ложи и допускать подобного неуважения! Я все еще глубоко уважаю вас, однако заявляю: ни одно из принятых вами решений относительно тонкого искусства, меня не устраивает. Надеюсь, вы рассмотрите мои замечания и просьбы.

П. Оперы.»

      Виконт и граф Минамото, отвечавшие за сохранность сегодняшнего вечера, были отвлечены от дел, обнаружив письмо. Закрывшись в кабинете, Коу слушал зачитываемый его братом текст и с каждым разом удивлялся всё сильнее. Стал бы даже самый старательный шутник так сильно растягивать своё удовольствие, преследуя администрацию с безумным стремлением?       Едва директор закончил чтение, как дверь кабинета распахнулась и появился направляющийся к ним с письмом в руке ассистент — таким же письмом, какое получил его коллега.       — Снова! Почему даже сегодня он нас не оставит?! — устало верещал он, усаживаясь на свое кресло.       В столешницу рядом с распечатанным конвертом звонко впечатали второй, точно такой же. Единственным отличием между ними был цвет печати: на первом она была красной, тогда как на новом — чёрной, как чернила.       — Печати разные, — отметил Коу после очередного тяжёлого вздоха.       — Верно. Эти письма подписаны одним и тем же автором, но их содержание каждый раз противоречит друг другу. Они приходят в одно и то же время: мне — с красной печатью, а ему, — он указал на ассистента, — с чёрной. Аканэ, прочти, что написано в твоём.              Распечатав конверт, ассистент с особой ненавистью раскрошил печать и с трудом принялся читать написанное.              «Граф Минамото и его мелкий ассистент, я бы предпочёл не отвлекать вас в столь ответственный момент, однако обстоятельства вынуждают. Тем более что вас уже можно поздравить — с грядущим успехом и редким, почти трогательным проблеском здравого смысла. Все изменения, затрагивающие судьбы артистов моей Оперы, я одобряю. С особым удовлетворением — кандидатуру Мицубы Соскэ, которого вы едва не утопили в присутствии мелкой певички по имени Яширо Нэнэ. Несмотря на мой колоссальный опыт, я вынужден признать: вы не лишены профессионализма. Однако даже он не уберёг меня от испорченного настроения, когда ваш ассистент унижался перед ней, умоляя принять столь «ценное» предложение. Запомните: существует лишь один человек, способный постичь истинную суть певческого искусства, тогда как остальным остаётся довольствоваться крошками, падающими со стола. Под влиянием слепого и навязчивого стороннего настояния вы могли решить, будто этим человеком является Яширо Нэнэ — певица притворная и поющая вовсе не для публики. Её место — на краю сцены, вдали от внимания, где она сможет тешить своего ангела и не морочить остальным головы своей переменчивой натурой. Речь, разумеется, идёт о Мицубе — единственном, кто знает, ради чего существуют ноты и слава. Он не гений — и, к счастью, никогда им не станет. Зато в нём есть жертвенность. Именно она позволит Опере на краткий миг увидеть настоящее искусство, прежде чем оно снова исчезнет. Искренне надеюсь, что впредь вы будете делать выбор в пользу моих советов, а не слепых и глухих критиков.       

      П. Оперы.»

             Во время чтения ассистент столкнулся сразу с двумя проблемами, заметно замедлявшими процесс. Первая — вскипающая ненависть и желание немедленно разорвать проклятую бумагу. Вторая — отвратительный, кривой почерк и пестрящие алые чернила, сквозь которые с трудом удавалось различить буквы.              Когда оба письма положили рядом, их противоположность проявилась в каждой детали. У первого — ровно отпечатанная красная печать, аккуратный почерк и строгие строки, выведенные чёрными чернилами, в которых придирчиво разбиралось каждое решение администрации и настоятельно рекомендовалась Яширо Нэнэ. У второго — кривая, расплывшаяся печать, уже раскрошенная ассистентом, ужасающий «палочный» почерк, пёстрые красные чернила и колкая любезность, оборачивавшаяся такой же настойчивой похвалой, но уже в адрес Мицубы Соскэ.              Директор устало и пассивно сравнивал письма, оглашая каждое отличие, после чего с очередным тяжелым вздохом откинулся на спинку кресла. В кабинете вновь воцарилась тяжелая тишина: виконт и граф Минамото думали о своем, а ассистент читал адресованное директору письмо и подал голос лишь, когда ядовитые слова в нем затронули обожаемую им балерину Аой.              — Да как он смеет отзываться о ней подобным образом?! Почему пишет так, словно Опера — его собственность, а мы лишь её мелкие работники?!              Коу продолжал молчать, не вслушиваясь в яростную речь ассистента относительно прелестной балерины и её бесспорного таланта. Он пытался собрать происходящее воедино и прийти хоть к какому-то заключению.              Отправители обоих писем, коих до его прихода было ещё несколько штук, подписывались одним и тем же именем — Призрак Оперы — уже известная многим легенда, с недавнего времени всё сильнее воспринимающаяся за истину. Он также успел ознакомиться с вручённой бывшим директором инструкцией, где о призраке говорится во множественном числе. Может ли истина быть таковой, что в опере обитают два призрака или по крайней мере две личности, использующие его имя? В таком случае очевидно, что эти неизвестные не организовали это издевательство совместно, а наоборот, преследуют разные цели.              Первое письмо, по рассказам брата, пришло с красной печатью после триумфальной постановки «Ромео и Джульетта» и содержало в себе красочную похвалу в сторону Яширо Нэнэ. Следом за ним пришло и второе, с черной печатью, по содержанию полностью противоположному первому. В нем с пугающим холодом и вежливостью убеждали о неправильности выбора относительно певицы и с такой же любезностью просили пересмотреть данное решение.              Когда ассистент пытался пригласить её на главную роль, пришли очередные письма. В одном — похвала за зоркий взор и его выбор, в другом — заявления о слепоте и завуалированное выдвижение Мицубы Соскэ.              Оба неизвестных по неясной причине желают возвышения Мицубы и Яширо.              Теперь перед ним стоит несколько запутанных и таинственных вопросов, которые могут тесно связанны между друг другом. Кто стоит за отравленными письмами и как эта фигура связана с легендой о Призраке Оперы? Как злоумышленнику удаётся молниеносно и совершенно неожиданно подбрасывать письма, не оставляя ни малейшего следа? Украденный ключ кажется возможным объяснением, но, если недоброжелатели действительно действуют в одиночку, эта версия лишь сгущает туман.              Почему они проявляют столь настойчивый интерес к двум актёрам и стремятся продвинуть именно их?       И, наконец, можно ли загадочным «покровительством» объяснить резкий рост мастерства Яширо и Мицубы и их всё более подозрительное поведение?              — Думаю, версия о чьей-то злой шутке отпадает, — прервав ассистента, сказал Коу. Он всё ещё не понимал, что ему предстоит выяснить, однако в данный момент необходимо успокоить брата и дать ему возможность положиться на себя. — Бывший директор находится слишком далеко, чтобы иметь возможность совершать подобное. Да и происходящее больше походит на настоящий заговор, если не полноценную угрозу. Но ведь пока ничего по-настоящему ужасающего не произошло, верно?              — Если для тебя трупы грызунов, частые проблемы с оборудованием, подозрительные звуки, откровенные угрозы и отвратительные слова в сторону изумительной Аой не кажутся чем-то ужасным, то да — ничего страшного не произошло! — возмутился Аканэ, ударяя кулаком по столу. Он продолжал концентрировать внимание на короткой критике своей кумирши, поэтому эти слова заставили его продолжить свои возмущённые речи.              Заставить его продолжить слушать мысли Коу стало невозможным: началась очередная длинная речь о всех отличительных качествах балерины. Когда виконта вновь прервали, директор резко занес руку и отвесил подчиненному звонкую затрещину. Звук был настолько громким, что Коу начал опасаться за сохранность его головы, однако шум все же прекратился.              — Действительно, ничего слишком пугающего не произошло. Пока не произошло, — напряженный голос лишь усилил напряжение.              — Уже скоро должно начаться представление. Я буду наблюдать за происходящим в зале, а вы — за кулисами. К тому же, я не думаю, что этот человек посмеет сотворить нечто ужасное прямо на сцене, ведь в своих письмах он с трепетом отзывался о сохранности оперы.              

***

      Зал едва не трещал от количества статных гостей. Ложи были наполнены по максимуму, и лишь одна, принадлежавшая на этот период Коу, впустила только одного гостя.              Он пришел сюда намного раньше начала, пристально наблюдая за тем, как зал постепенно наполняется гостями. Разглядывая каждого из них, ничего подозрительного не наблюдалось. Простое светское общество, никак не подходящее под описание загадочного человека, укравшего ключ. Многие из гостей носили фраки, однако ни на ком из них не было фуражки.              За кулисами также велось неустанное наблюдение. Обычно администрация присутствовала там только до начала выступления и, проверив всё на благополучие, удалялась в собственную ложу. Но сегодня ассистент и директор с крайней придирчивостью расспрашивали о готовности реквизита и актёров. Даже декорации успели проверить, приказав машинисту сцены продемонстрировать надёжность креплений.              За пару минут до начала Тэру высунул голову из-под занавеса и быстро нашёл виконта. Махнув рукой, он слабо кивнул и улыбнулся, словно говоря: «Здесь всё спокойно».              До третьего акта всё и вправду проходило как нужно, поэтому отвечавшие за порядок сбавили напряжение, подумав, что в этот день Призрак или Призраки Оперы не омрачат важный вечер.              Елена, на роль которой, несмотря на просьбу в письме, была избрана другая актриса, исполняла свои реплики. Вскоре на сцене собралось самое большое количество актёров, по очереди распевая слова. На фоне с крайней синхронностью и слаженностью передвигались подвесные декорации. Внезапно их движение прекратилось, но внимание зрителей было полностью отдано драме, поэтому заметивших это было совсем немного. Коу, все еще отмечавший каждую деталь, глянул выше, однако подмостков, с которых осуществлялось управление, видно не было.              В это же время главный машинист сцены заметил, что стал единственным управляющим: все помощники куда-то исчезли. Передвигать декорации на двух половинах сцены в одиночку невозможно, поэтому он принялся настороженно шагать по подмосткам. В шатком пространстве царил полумрак. Источником света служили лишь приглушенные сценические лампы, поэтому многие места и вовсе оставались непроглядными.              Мостик по другую сторону резко качнулся, будто на него с силой спрыгнули. Машинист, закалённый годами тяжёлого труда, не привык бояться странных вещей, но это движение заставило его насторожиться. В тот же момент нижний свет сместился, и резкий луч вырвал из темноты человеческую фигуру. Тяжёлый, давящий взгляд незнакомца был направлен прямо на него.              Они смотрели друг на друга, не двигаясь. Всё ещё раздражённый на своих помощников, мужчина решил, что это очередная неуместная шутка. На это указывала и скрытая маской половина лица незнакомца — вероятно, чтобы усилить эффект испуга и напугать своего начальника.              Но стоило фигуре откинуть скрывающую тело накидку и двинуться к нему, как угроза стала ощутимой. Маневрируя по неустойчивой опоре, мужчина внезапно почувствовал себя беззащитным. При всём своём огромном опыте он вдруг превратился в неуклюжую мышь, за которой охотится кошка.              Они перемещались по квадрату, не отрывая взгляда. С каждой секундой напряжение росло, а громкая музыка оркестра лишь сильнее дезориентировала.              Спустя ещё один обход музыка притихла, а все лампы, кроме одной, потухли, точечно освещая двух актёров. Постановка подходила к концу.              Мужчина остановился, всматриваясь в темноту в поисках преследователя, но тот словно растворился в воздухе. В ушах стучал лишь быстрый ритм собственного сердца и тяжёлое дыхание. Оно внезапно оборвалось, когда шею сжало что-то шершавое.              Раздался последний удар барабана, возвещающий о завершении спектакля. Все актёры вышли в центр сцены под яркий свет. В душе каждого разгоралось пламя успеха, который вот-вот должен был обрушиться на них.              Мицуба Соскэ, исполнявший главную роль, отстранённо смотрел на улыбающихся зрителей, не в силах поверить, что происходящее — реальность. Перед синхронным поклоном он бросил взгляд в центральную ложу и почувствовал на себе чей-то пристальный взор. Таких взглядов было много, но именно этот словно проникал в самую глубину.              Актёры склонились, оркестр взял заключительный аккорд, в зале раздались первые аплодисменты — и вдруг с верхней части сцены в центр упало нечто большое и безжизненное. Зрители решили, что это неожиданное и шокирующее дополнение постановки. Но актёры, одновременно подняв головы, знали: никаких сюрпризов не планировалось. Над сценой неподвижно висело тело машиниста.              Зрачки Коу задергались в попытке выловить среди этого сумасшествия хоть что-то разумное. В зале повисла тишина, иногда прерываемая неуместными одинокими хлопками. Ещё никто не осознал серьёзность происходящего.              С поднятой головой Мицуба в страхе вглядывался в висящее прямо над ним тело. Как такое могло произойти прямо на сцене? Как это может быть реальностью?              Он не верил своим глазам, отчаянно шепча снова и снова:              — Это неправда… Это нереально.              Но, взглянув поверх застывшего тела, он увидел платформу, на которой всё произошло. На ней стояла тёмная фигура. Лицо, наполовину скрытое маской, было обращено вниз — прямо на него. Почти незаметные глаза призрака сузились, а бледные губы растянулись в пугающей улыбке, прежде чем фигура исчезла во тьме.              И лишь тогда в сознание ударило осознание: это реальность. Его реальность, из которой не скрыться даже во снах.              Озарение пришло не только к нему. По залу прокатилась волна криков. Зрители поспешно покидали свои места, актёры в панике разбегались в разные стороны. Занавес резко рухнул вниз, не заботясь о плавности. Последнее, что успел увидеть зал, — неподвижно стоящий в центре Мицуба с поднятой головой и мертвое тело, возвышающийся ровно над ним.              Наблюдая за этим, Коу быстро оставил свою обязанность по обеспечению сохранности этого вечера. Опера уже погрузилась в хаос, и пока он не стал ещё сильнее, ему нужно найти Соскэ.              В коридоре его встретила толпа взволнованных гостей. Растолкав несколько человек, он стремительно направился за кулисы, где обстановка была ещё хуже. Работники бегали из стороны в сторону, сбивая каждого встречного с ног. Кто-то кричал, кто-то из администрации пытался заставить всех замолчать, но этот приказ терялся среди шума. Самое большое скопление было вокруг директора: к нему обращались с вопросами актёры и проникшие гости.       Миновав их, Коу направился к коридору с гримёрными. Постепенно режущий слух шум стих, оставив позади свои отголоски. Нужная дверь нашлась быстро, и он даже не стал стучать, резко распахнув её.       Первое, что встретило его, — яркий, ослепляющий свет, исходящий из большого настенного зеркала. В комнате… нет, словно в самих её стенах звучала музыка — настолько чарующая, что он замер, как вкопанный. Скрипка, переплетённая с приятным мужским голосом, сильнее всего раздавалась именно из зеркала.       Сощурившись, Коу различил фигуру, окутанную светом. Она почти растворялась в отражении, а шаги были медленными, будто человек двигался под гипнозом.       — Ангел музыки… — прошептал женский голос, и в тот же миг и фигура, и слепящий свет исчезли.       Лишь после этого он смог заставить себя пошевелиться и броситься к зеркалу. Оно тут же стало самым обычным — изысканным, массивным, но без малейших следов произошедшего.       «Что, чёрт возьми, здесь происходит?!» — повторял он, постукивая по гладкой поверхности.       Ничего. Зеркало не сдвинулось даже под усилием.              Мысли в голове метались беспорядочно, спутываясь друг с другом. Коу уже не пытался найти среди них объяснение — ему было важно лишь убедиться, что увиденное действительно произошло, а не стало игрой уставшего сознания.              — Что ты здесь делаешь?! — резкий крик вырвал его из оцепенения.              В дверном проёме стоял Соскэ — растрёпанный, заметно дрожащий и испуганный. Казалось, появление Коу лишь усилило его страх: он прижимался к стене, будто боялся не устоять на ногах.              — Соскэ… — Коу попытался сформулировать хотя бы один вопрос из тысяч, что мучили его все эти дни, но слова рассыпались прежде, чем обрели форму.              — Здесь опасно, — Соскэ резко шагнул к нему и схватил за запястье, силой уводя прочь из гримёрной.              Сначала быстрым шагом, а затем почти бегом Соскэ вёл его по запутанным коридорам, словно спасаясь от погони. Эти ходы явно не предназначались ни для гостей, ни даже для обычного персонала. Коридоры резко поворачивали, закручивались, и вскоре у Коу закружилась голова. Они поднимались всё выше по старой округлой лестнице, пока тяжёлая металлическая дверь не вывела их на крышу.              Только здесь хватка на запястье ослабла, а затем и вовсе исчезла. Коу хотелось тут же вернуть её, но Соскэ уже шагнул вперёд. Он напряжённо оглядел крышу, затем, убедившись, что они одни, повернулся к нему лицом.              С неба посыпался мелкий снег — неожиданное зрелище для первых тёплых мартовских дней. Щёки быстро заалели от холода.              — Что происходит? — прервал он тишину.              Соскэ нервно теребил волосы и прикусывал губу. Когда он наконец поднял взгляд, тот оказался таким отчаянным и испуганным, что сердце Коу невольно забилось быстрее. Несмотря на всё произошедшее, в нём всколыхнулись давно притуплённые чувства. Перед ним был уже не тот Соскэ, что несколько лет назад надломил ему душу, и не тот, что ещё недавно вёл себя так, будто они чужие.              — Коу, ах… — на его лице появилась нелепая, почти нежная улыбка, сквозь которую проступало глубокое горе. — Ты совсем не изменился. Глупый, раздражающий и навязчивый.              Он резко вдохнул.              — Зачем ты пошёл в мою гримёрную?! Тебе вообще не стоило возвращаться в оперу после всего, что произошло! Ты понимаешь, что здесь нельзя находиться?!              — Вот именно — я ничего не понимаю! — Коу тоже сорвался на крик, шагнул вперёд, но тут же остановился, заметив настороженность в его движениях. — Объясни мне, прошу. Почему ты сказал тогда те слова, почему делал вид, будто не узнал меня, и что сейчас происходит?              — Я не могу ничего сказать… — голос Соскэ дрогнул. — Мне нельзя. Запрещено. Даже разговаривать с тобой.              Слёзы выступили на глазах, и он сжался, обхватив себя за плечи.              — Я ошибся. Очень сильно ошибся. Но пути назад уже нет.              Осторожно, будто находясь перед раненым диким зверем, Коу сделал пробный шаг навстречу. Поняв, что никакой реакции на это не последовало, он сделал ещё несколько. Резко заключив Соскэ в объятия, тот несколько секунд стоял не двигаясь, а после обнял в ответ. Он с силой сгребал пальцами ткань рубашки на спине, причиняя едва ощутимую боль.              — Почему ты делаешь это? — голос Соскэ дрогнул. — Увидев тебя со сцены, я решил, что ты пришёл за местью… или за чем-то ещё, ещё более страшным. Я специально сказал те слова, чтобы выжечь всё хорошее, связанное со мной. Чтобы ты отвернулся. Но даже после этого ты продолжаешь вести себя так…              — Как? — тихо спросил Коу.              Его резко оттолкнули, разрывая объятия. Соскэ изменился в одно мгновение: от тронутой искренности не осталось и следа, её сменили страх и враждебность.              — Так не ведёт себя нормальный человек! — выпалил он. — Я сказал, что ненавижу тебя, твою семью, твоё происхождение! А ты приходишь ко мне с распростёртыми объятиями. Говоришь мягко, с волнением… Почему? — голос также резко перешел от крика к шёпоту. — Что я должен сделать, чтобы ты перестал идти за мной?!              Коу замер, пытаясь ответить самому себе на заданный вопрос. Соскэ уже причинил ему невыносимую боль — и продолжал делать это сейчас. Он ощущал её всем телом, каждой мыслью, но эта боль так и не превращалась в ненависть. Почему?              Их дружба была недолгой, а затем последовали годы разлуки. Возможно, в человеке напротив уже не осталось и следа от того друга, чей образ до сих пор будоражил сознание. И всё же он продолжал верить. Продолжал чувствовать.              Давно угасшая надежда вновь заняла главное место, направляя его поступки. Всё, что было связано с Соскэ, тянуло его за собой без остатка. Это не была дружба, не была ностальгия и уж точно не стремление к боли. Быть может, пришло время произнести вслух то, что так долго существовало лишь в мыслях?              — Ты знал, как я дорожу тобой и нашей дружбой. Знал, что стал неотъемлемой частью моей жизни. Поэтому и сказал те слова — думая, что они заставят меня не тосковать, а ненавидеть, — он уже не спрашивал, а утверждал.              Соскэ молчал, и это молчание подтверждало всё сказанное.              — Это не я глупый, — продолжил Коу. — Это ты.              Он сделал ещё один шаг. Теперь между ними почти не оставалось расстояния — они делили одно тепло на двоих.              — Когда ты ушёл, я как безумец искал тебя по всей деревне — промокший, дрожащий от холода. После этого отец и брат почти отвернулись от меня. Поползли грязные слухи. Я терпел всё, потому что тосковал по тебе.              Он сделал паузу, ведь сказанные слова выбили весь воздух из груди.              — Я ненавидел тебя. Но не за те слова, а за то, что ты решил, будто ими можно заставить меня перестать чувствовать.              — Твой брат… — Соскэ заговорил уже сам с собой, но его тут же прервали.              — Все эти годы я думал: вспоминал ли ты меня? Я надеялся. Но когда ты убегал от меня и говорил, как с обычным гостем, я был готов собрать вещи и уехать навсегда.              — Зачем ты всё это говоришь?! — сорвался Соскэ. — Тебе действительно стоило уехать!              Коу дрожал — от холода вокруг и от того, кто стоял перед ним.              — Потому что я любил тебя… и буду любить тебя, — голос сорвался, превратившись в дрожащий крик, прерываемый слезами. При таком жалобном виде он просто не мог врать. — Не отталкивай меня… не дай уйти. Думай обо мне как хочешь, вспоминай даже с ненавистью. Но, пожалуйста, позволь помочь тебе…              Он схватил его за плечи и низко склонил голову. Ожидание любой реакции сжимало сердце, готовность встретить всё — от гнева до полного отторжения.              Но на удивление не последовало ни крика, ни удара. Его щеки мягко обхватили холодные ладони, заставляя поднять глаза. Враждебная маска Соскэ трещала по швам, открывая горькую, но взаимную улыбку.              — Коу, происходящее сейчас может стать для меня самым страшным кошмаром, — сказал он, оглядываясь. Но вокруг были только они. Ошарашенная толпа, угроза, висящий на сцене труп — всё осталось в стенах оперы. Здесь, в этом холодном сладком мире, он мог позволить себе сознательно совершить очередную ошибку. Пусть последствия будут больны, главное — настоящее. — Я пытался не вспоминать тебя. Так старался, что даже не узнал твоего брата по фамилии. Но тщетно… я уже стою здесь, с тобой.              Он сделал шаг вперёд. Внезапно тепло усилилось, обдавая губы жаром — не жгучим, а мягким, согревающим. Потеря реальности усилилась, и Коу инстинктивно схватился за Соскэ, крепко, почти панически. И лишь когда ответное движение подтвердило это, он понял — поцелуй был настоящим.              Время словно обошло их стороной. Весь хаос позади, страх, отчаяние и боль растворились, оставив лишь ощущение, что годы тоски и решение вернуться в оперу были верными.              Глаза Коу даже после завершения этого момента оставались широко раскрытыми. В попытке вдохнуть воздух, вокруг них клубился пар.              — Тебе нужно уходить как можно скорее, — эти слова тут же разрушили прекрасный момент, вернув их в жестокую реальность.              Коу не понимал от чего же ему нужно уходить, но вместо этого сказал:              — Пойдем вместе!              — Я не могу.              Они вновь вернулись к прежней игре в перетягивание каната. С каждым словом у Коу возникало всё больше вопросов, на которые Соскэ либо не хотел, либо боялся отвечать.              Крича друг на друга, они перестали замечать всё вокруг. Даже Соскэ, обычно настороженный, не обращал внимания на окружающий мир. Во время счастливого, почти мечтательного поцелуя никто из них не заметил свежие следы на снегу, ведущие куда-то вдаль по крыше. Они уходили за массивную статую, скрывая виновника сегодняшнего хаоса.              Призрак Оперы — более чем реальный — уловил каждое их слово, каждое признание, делая свои собственные, холодные выводы.