Hanako of the opera/ Призрак оперы Ханако

      «Мицуба Соскэ, — отмечал именитый театральный критик в статье от второго апреля, — явление почти сверхъестественное. Его утончённое, женственное лицо обманчиво скрывает голос редкой силы и глубины — голос, который проникает прямо в сердце каждого зрителя. Ещё месяц назад это имя было неизвестно широкой публике, а сегодня его портрет украшает едва ли не каждую театральную афишу города. Несчастен тот, кто не успел приобрести билет даже на самое скромное представление: как бы ни была слаба история, написанная постановщиком, одно присутствие Мицубы способно преобразить саму суть искусства. Его пение поражает даже самых искушённых слушателей. В нём странным образом соединяются прошлое и будущее: новаторские сюжеты звучат так, будто были рождены у самых истоков оперного искусства».       Казалось бы, месяц — ничтожно малый срок для обретения подлинной славы. Кто-то выстраивает карьеру, годами преодолевая сотни препятствий, а порой и десятилетиями остаётся в тени. Но актёрская среда живёт по иным законам: поднявшись на сцену, ты либо вспыхиваешь в самом её центре, либо догораешь незаметно, в дальнем углу.       Мицуба Соскэ не был устойчивым костром — скорее вымокшей спичкой, которую чья-то рука сумела разжечь до настоящего пожара. Публика видела лишь настоящее: блаженное, сильное пение и выточенное до блеска мастерство. Подозрительные совпадения никого не тревожили — травма давно забытой примадонны удивительным образом пришлась ровно на момент его возвышения. Никто не задавался вопросом, почему этот «гений» не явил себя миру раньше.       Правда же заключалась в ином: никакого гения не существовало. Под личиной, возведённой в кратчайшие сроки, скрывалось испуганное травоядное — существо, которое по ошибке приняли за вершину пищевой цепи.       Понимание того, что признание и статус «музыкального гения» не были его собственностью, а лишь заемом под ужасающий процент, разъедало душу певца изнутри.       Никакие раскаяния и попытки противиться неизбежному не могли разорвать наложенные оковы. Награда уже была получена — и именно она стала самым тяжёлым наказанием. Всеобщее восхищение оказалось не выбором, а обязанностью. Мицуба не находил радости ни в переполненных залах, ни в буре аплодисментов, ни в бесчисленных букетах.       У Мицубы не осталось ни сердца, ни души. Он был инструментом. Прекрасный, безупречно настроенный — и обречённый звучать до самой смерти.       Смирения со своей участью не пришло. Не осталось в нём никакого чувства, способного на это. Он скорее ожидал того дня, что станет последним, а до того момента необходимо поддерживать внушённый образ, который казался самым устойчивым.       Вновь оказавшись на сцене во время масштабной репетиции, ощущение чуждости не покидало его ни на миг. Коллеги вокруг казались истинной частью искусства, вплетённой в саму мелодию. Их страхи после инцидента с повешением уже утихли, и игра вновь стала сплетением творческих душ, к которым Мицуба не имел права прикасаться.       Он превосходил остальных в пении и игре во много раз — и столь же сильно отставал. Они позволяли себе ошибки, смеялись над ними и наслаждались каждым звуком. Он же звучал безукоризненно, словно искусственно выведенное растение: невероятно красивое, но лживое и слабое.       Словно желая развеять это ощущение и доказать, что отчужденность — подтверждение его таланта, Мицуба сделал глубокий вдох и тут же высвободил высокую ноту.       — О лучезарный, дивный вид! — несмотря на отсутствие необходимости петь так, чтобы его слышал весь зал, он пел настолько громко, что голос мощной волной расходился по всему помещению.       Сделав шаг вперёд из глубины сцены, он оказался окружён фоновыми героями хора.       — Повсюду кроткий свет разлит… Что чудно так звучит? Я слышу в кустах щебетанье, хоры птичьих голосов и журчанье ручейков…       Метнув взгляд по пустым и тёмным ложам, он заметил движение сразу в двух из них. В самом центре возвышенных мест мрак резко разрезался, впуская кого-то внутрь. Освещение вспыхнуло внезапно, создавая единственную яркую точку. Это был Коу Минамото — тот, кто все эти дни пытался вытянуть из него ответы и кто вновь пришёл, чтобы заставить сердце Мицубы дрогнуть от ложной надежды. Истина являлась лишь на несколько мгновений, с треском разбиваясь о реальность, в которой не существовало спасения.       По другую сторону, в одной из ближайших к сцене лож, мелькнуло нечто, не освещаемое никаким светом. И всё же он чувствовал направленную на него улыбку и пристальный взгляд пустых глаз, в которых никогда не отражались блики. Трепет от появления Коу вновь рассеялся, уступая место животному чувству угрозы. Стоило лишь бросить тёплый взгляд в сторону центральных мест — и тень непременно это уловит.       — Лишь ты, образ милый, любимый, спасёшь меня от… — голос оборвался на последнем слове. Он помнил текст, но был не в силах заставить себя продолжить.       Коллеги и постановщик, наблюдавший сбоку, окинули его непонимающими взглядами. Но не их взоры волновали его. Мицуба опустил голову, надеясь, что жест скроет оцепенение, сковавшее его изнутри. Страшно было не присутствие призрака. Страшно было понять, что это не закончится.       Каждый следующий день будет таким же. Он будет вздрагивать от любого шороха, гадать, когда натянутая улыбка монстра перестанет притворяться и обнажит ледяной гнев. Он не знал, сколько часов ему ещё предстоит петь в холодном подземелье — и не знал, когда его голос умолкнет навсегда.       — Ты в порядке? — участница хора шагнула вперед, положив руку на его сгорбленную спину.       Мицуба был не в порядке. Лицо, искажённое болезненной гримасой, сморщилось ещё сильнее, стоило ему понять, кто решил проявить заботу. Нэнэ Яширо — словно заодно с Коу — душила его вниманием, продолжая неловкие попытки мимолётного сближения, негласно оправдывая их общей судьбой.       Но их судьбы были в корне разными. Она — пленница монстра, который перед ней оборачивается ангелом. Она не страдает, не боится и не дрожит. Любит — как и он, — но свободно. Там, где для неё начинался рай, для него раскрывался ад.       Рука переместилась ко лбу, и, проведя ею по всему лицу, оно приняло привычное с недавнего времени выражение: эгоистичное, смотрящее на всех свысока.       — Я не могу так играть! — распрямив спину, он сорвал с головы венок и бросил его на пол, заодно грубо сбросив чужую ладонь.       Ранее застывшие в ожидании коллеги устало вздохнули, зная, что сейчас начнётся очередная истерика, которые всё чаще прерывали репетиции. В их глазах Мицуба стал зазвездившимся певцом, позволяющим себе раздражающие выходки только из своей капризности. На деле они лишь скрывали подобные приступы, не давая разгадать настоящие эмоции.       — Вы все не поспеваете за мной. Я отказываюсь петь! Невозможно!       Пнув злополучный венок, он резко развернулся и, вскинув подбородок, направился за кулисы.       — Но как же… Мы должны закончить репетицию! — бросился за ним постановщик, отличавшийся неспособностью противостоять его нраву.       — Делайте что хотите. Я отказываюсь продолжать, пока не отдохну от этого, — уже войдя в закулисное пространство, Мицуба резко остановился и оттолкнул работника, который всё ещё размахивал сценарием и умолял его не покидать сцену. — Не иди за мной. Лучше сожги эти бумажки!       Оставив коллег с пищей для очередных злых обсуждений, он поспешил направиться к гримерной, но остановился у её двери, поняв, что нет такого места, где будет безопасно. Каждое движение, слово, эмоция — всё под взором призрака. Он видит и слышит всё, зная, как и где надломить.       Мицуба медленно сполз по двери, так и не решившись войти внутрь. Сдерживаемые эмоции вырвались разом, выбивая воздух из груди, натренированной на долгие партии без вдоха. Но сейчас он не мог вдохнуть вовсе. Даже короткий, рваный вдох был недоступен.       На горле будто сомкнулась чужая ладонь — холодная, безжалостная, сжимающая до боли.       В сознании раскололось надвое. С одной стороны — Коу, к которому хотелось бежать, прятаться, хвататься за тепло. С другой — он, держащий в руках цепь и тянущий за ошейник, не позволяя ни шагу в сторону.       Из-за двери послышался щелчок. Тот самый, открывающий врата в ад. Мицуба думал, что давно свыкся с жаром, исходившим от него, однако сейчас в сознании мелькнуло только «беги». Бессмысленный бег, способный только оттянуть неизбежную судьбу. И со всем пониманием этого, он подорвался с места, почувствовав, как грудь наконец заболела от тяжёлого воздуха, и что есть сил метнулся по длинному коридору, выходившему к служебным ходам. Пространство то скруглялось, то обретало острые грани, что скорее было всего лишь игрой воображения.       Спотыкаясь, он ощущал и, возможно, даже слышал погоню позади себя. Она лишь ускоряла его бег, пока в конце концов путь неведомым образом не привёл к тупику в виде запертой металлической двери, ведущей в подсобные помещения. Мицуба глупо глядел на неё, а после также оглядывал всё остальное и сжимался от страха. Он боялся скорее самих стен, ведь никогда не знаешь, какая из них раздвинется, открывая новые врата. Сознание невольно искало в них щёлочку, однако стены были голыми, без каких-либо зазоров.       — Прекрати убегать! — раздалось позади.       Медленно и настороженно Мицуба развернулся к голосу, который не звучал мелодично и песенно. Сзади него, в нескольких футах, стоял запыхавшийся и встревоженный Коу, явно намеревавшийся сократить расстояние.       Удивляло не само его присутствие — за последнее время Мицуба уже свыкся с тем, что виконт появляется с очередной просьбой в самые неподходящие моменты, — а время, в которое он пришёл. От зрительного зала до кулис требовалось не меньше десяти минут, а с учётом пути, который он сам успел пройти, — и того больше. Неужели Коу покинул ложу ещё до его выходки на сцене?       — Уйди, — только смог произнести он.       — Что с тобой? Почему ты так дышишь? — Коу сделал шаг вперед, заставив Мицубу сделать такой же, но назад. Пространство вновь играет против него, заставив врезаться в тупик.       Он молчал, не зная, какие слова нужно произнести, чтобы заставить его уйти прочь. Колкости, ненависть и мольба — ничего не помогало. Коу продолжает из раза в раз слепо идти за ним, не желая принимать нависшую угрозу.       — Мицуба… — дурная привычка Коу хватать его за руки снова проявилась. Схваченные запястья обдало жаром, но дело было не в чужой температуре. Это он был до ужаса бледен и холоден. — Соскэ, пойдем со мной.       Коу попытался потянуть его на себя, словно ведя за руку, как в детстве. Но в этот раз он не готов. Он не может пойти на встречу.              — Куда идти?! Мне некуда.       — Ты пойдёшь со мной! Соскэ, пожалуйста… Помнишь наш дом? Я… Брат уже почти вернул его. Мы сможем, как раньше, проводить время, жить и петь.       — Я не хочу петь! — воспротивился он, пытаясь вжаться в дверь, будто она могла внезапно открыть проход и избавить его от этих слов.       — Да что ж такое… — Коу сжал руки сильнее. — Я ведь не об этом. Я предлагаю тебе сбежать.       Пусть за последнее время Мицуба успел вдоволь наслушаться подобных предложений, каждый раз они оказывали одинаковый эффект: он застывал, видя только саму идею побега, а после горько понимал, что Коу — всё тот же несмышлёный мальчишка, в чьём мире всё способно решиться с глупой простотой.       — Я знаю как незаметно и быстро уйти, чтобы нас никто не заметил. Уедем далеко и…       — Почему ты никак не поймешь этого? Я не могу уйти.       — Это все из-за него, верно? — эмоции обоих постепенно вскипали, грозя дать опасный, ядовитый газ. — Цукаса.       Мицуба перестал сжиматься, внезапно остолбенев. Как много он знает? Знание о тайнах оперы означает, что ты становишься её вечным пленником. Он уже близок к грани, но приблизить к ней и Коу… Это ужасно. Он рассчитывал оттолкнуть его как можно дальше от этой опасности, только бы не дать тени поглотить их обоих.       — Откуда ты…       — Я знаю! Прекрати считать меня слепым болваном! Я видел твои уроки в этом странном подземелье, видел того человека в маске.       — И что тебе даст это знание? Минамото, послушай меня: забудь всё, что ты видел и слышал. Забудь и уезжай как можно дальше! — резко выкрикнул он, но ни одна из правд не имела никакого влияния на Коу. Он продолжал стоять на своём.       — Я уйду, но только с тобой. Мы можем уйти прямо сейчас! — он снова потянул его на себя, но сдвинуть Мицубу с места было невозможно.       — Я не могу уйти от него. Даже если бы хотел.       — Значит, ты попросту не хочешь уходить? Объясни наконец, что происходит между тобой и этим… — возмутился Коу, не в силах найти прозвище, которое вместило бы всю неприязнь, что он испытывал.       — Если я расскажу тебе, ты прекратишь свои попытки «спасения»?       Коу тут же кивнул, но оба понимали: он не прекратит попыток. Несмотря на это, немного помолчав, Мицуба осмелился рассказать всё, что с ним произошло. Груз множества чувств и сожалений так долго не находил выхода, что, получив хоть малую возможность, вылился в длинный рассказ.       — Я сам сначала не верил во все эти глупые легенды, пока два месяца назад впервые не услышал его голос. Он пел словно из самих стен, и я подумал, что звук идёт из соседней комнаты. Я всё проверил, но моя артистическая комната отделена от остальных. Голос продолжал звучать внутри. Тогда я совсем отчаялся, думал, что так и останусь в углу сцены… и в тот момент он впервые появился передо мной. Я не видел его полностью — всё было в полумраке, — но одного этого прекрасного голоса было достаточно, чтобы поверить всему, что он скажет. И он сказал, что я бездарность, и в этом заключается моя особенность. Он предложил мне «дар». Уроки музыки в этой же гримерной. Ты не представляешь, какими они были.       — Мне… сложно это представить, — согласился Коу. — Но если голос звучал прямо в комнате, откуда был аккомпанемент?       — Именно так! Голос словно звучал прямо из стен, под аккомпанемент рояля. Самым удивительным было то, что он точно знал, как меня обучали — не педагоги, а родители. Он использовал те же методы. Но с моей травмой даже самый лучший учитель не смог бы вывести голос хотя бы на удовлетворительный уровень. А он смог.       Он говорил всё быстрее.       — Постепенно я почувствовал, будто чудом исцелился, хотя врачи утверждали, что в моём случае полное восстановление невозможно. И окружающие это замечали. Всё шло хорошо… пока не появился ты. Я увидел тебя во время игры в массовке и, находясь под шквалом эмоций, вернулся в гримёрную. Голос уже был там. Он спросил, почему я в таком состоянии. Все эти годы я пытался забыть тебя — тщетно. И я… я рассказал ему о тебе, потому что полностью доверял. Когда я закончил, он никак не отреагировал. А потом исчез. Сколько бы я ни звал его — он не отвечал. Я испугался, что это навсегда. Моё обучение ещё не было закончено. И Яширо… она тоже пела. Для другого голоса. И становилась лучше. Я знал, что однажды она выйдет на сцену — а я останусь в тени. В тот вечер я вернулся домой и долго думал. Я верил, что голос — ключ к моему освобождению, когда на самом деле он был всего лишь замком клетки. Он был недоволен тому, насколько я взволнован от встречи с тобой. Я так долго противился, пока не понял, что ты как паразит, не покидаешь мою душу.       Соскэ склонил голову, и их расстояние стало настолько малым, что макушка уткнулась в шею Коу. Они стояли так несколько секунд, пока тот не осмелился взять его за руку. На удивление, сопротивления не было. Никто из них не мог увидеть или почувствовать, что нечто за стенами пришло в движение.       — На следующий день, — продолжил Соскэ с глубоким вздохом. — когда я пришел в свою гримерную, голос снова был там. Он уже не звучал мелодично, а говорил прямо и угрожающе. Говорил, что нет никакого ангела, что мой голос дан мне им в долг и, если мое сердце посмеет петь для кого-то другого, он заберет не только дар, но и жизнь. Теперь я понял, что не только не могу отказаться от голоса из собственного желания, а в целом. Но и от тебя тоже. Ты первый начал эту привязанность, что даже под угрозой смерти я не мог вытравить ее.       — Что ты несешь?! Я для тебя просто яд?       Коу чувствовал, что главной отравой был не он и не Соскэ, а этот таинственный голос, к которому он резко стал испытывать глубокую ненависть.       — Яд — это эти чувства. Они обречены с самого начала. Ты ничего не понимаешь, думая, что можешь идти против всех ради «героизма» и «любви». Но нет тут никакой любви, Коу. Ты держишься за прошлое, а это ставит нас обоих под угрозу. Голос видел все разы, когда ты пытался поговорить со мной. Видел, как я нервничал, и поэтому начал угрожать. Именно так я впервые попал в его подземелье и увидел настоящую личность.       Слова Мицубы врезались в самые больные точки и Коу уже не мог заставить себя продолжить задавать необходимые вопросы. Руки дрожали, сердце билось так, что казалось, оно сейчас пробьёт ребра. Ему захотелось сжать его двумя руками и заставить замолчать, чтобы продолжить действовать разумом. Но сердце — не собачья морда, и даже когда держишь морду собаки обеими руками — собаки, которая невыносимо громко лает, — ворчание ее все равно слышно. Его чувства были более, чем настоящими. Он любил не образ прошло, а именно того, кто стоит перед ним и заставляет переживать град ненависти с ужасом.       Коу поддался внезапной слабости и наклонился вперёд, будто женщина, потерявшая контроль от эмоций. Он не был хрупким — он был взрослым парнем, прошедшим строгое военное училище — но это не могло разрушить боль, охватившую его. Он схватился за Мицубу, чьи попытки сбежать по-прежнему были наготове, и вцепился как можно сильнее, словно боясь, что чужое такое же дрожащее тело может рассеяться в любую секунду.       Последовало ответное движение. Воющие сердце радостно стукнуло, слепо надеясь, что Соскэ все же произнесёт заветное согласие на побег.       — Пожалуйста, оставь меня. Это место… — он посмотрел вокруг, на холодные стены. — моя клетка. Для меня нет выхода. Но ты… уходи, пока он не сделал ничего страшного.       — Но…       — Не говори, что любишь меня! — Мицуба резко отстранился, словно боясь, что слово само по себе может стать сигналом. — Я знаю. И это ставит нас в смертельную опасность. Он тоже любит меня, как игрушку, и не собирается делиться ни с кем.       Коу вновь подался вперёд, почти стирая и без того призрачную дистанцию между ними. Хотелось накрыть Соскэ собой, закрыть от всего этого ужаса, спрятать, увести как можно дальше. Дрожь прошла от одного тела к другому, и вскоре стало невозможно понять, кто из них боится сильнее.       Соскэ резко выпрямил шею. Его взгляд был пустым — пугающе, безжизненно пустым, словно за глазами давно ничего не осталось. Холодная рука коснулась лица, притягивая ближе, будто прощаясь. Коу не знал, что в этот момент Соскэ думал только об одном — о том, как скоро он исчезнет.       Однажды, во время одного из уроков Цукаса, чья истинная сущность только начинала выходить наружу, сказал ему:       — Поверь мне, мой дорогой, ты ещё не знаешь, как устроена настоящая опера. Любой певец, наделённый гением, никогда не будет блистать до конца своих дней.       Он отступил от пюпитра и резким движением оказался слишком близко, подперев подбородок Мицубы дирижёрской палочкой. Её тонкий острый наконечник щекотно и пугающе упёрся в шею.       — Вернее сказать, будет, — продолжил он, — но дни эти совсем не долгие. Я сделал для тебя всё: даровал голос, мастерство, освободил место…       — Что значит… освободил место?.. — слова давались с трудом; даже сглотнуть не получалось: любое движение усиливало давление, хоть и неопасное, но оттого не менее страшное.       — Помнишь примадонну, которой чуть не сломали шею? — Мицуба настороженно кивнул, вспомнив, как кряхтящую женщину уносили на носилках. — Это я толкнул на неё тележку.       — Моё падение тоже будет таким… болезненным?       — Конечно! — тут же согласился он. — Точнее сказать, нет. Шею ты не сломаешь. Помни, ты — мой любимый ученик. Я не буду убивать тебя. Если, конечно, ты не попробуешь сбежать.       Мицуба знал: каждая его встреча с Коу незримо толкает учителя глубже в безумие — всё с той же улыбкой, не сходящей с лица. Он не терпел, когда его вещь принадлежала кому-то ещё. Если бы не соперничество двух чудовищных гениев, он давно спрятал бы его в подземелье, заставив петь до самого конца.       Право ходить по опере было не свободой, а её насмешливым подобием. Он напоминал псину на длинной, но всё же ограниченной цепи. Ей может казаться, что очерченная территория — это воля, но стоит сделать шаг дальше положенного, как иллюзия рассыплется, а оковы тут же сомкнутся на горле.       Он уже позволял себе — бесчисленное количество раз — встречаться с ним, прильнуть к объятиям, испытать мимолётную надежду. Мицуба не сомневался: призрак знал обо всём, а значит, конец был близок. Страшнее всего было не знать, каким именно он окажется.       Цукаса был способен на любое безумие — от мелких проделок до убийства. Собственная жизнь давно утратила всякую ценность, но тот, чьё лицо он сейчас нежно гладил холодными пальцами, не должен был стать очередной жертвой.       С этим осознанием Мицуба позволил себе вольность — как человек, а не игрушка и не инструмент. Но опера не отпускала. Она умела оборачиваться врагом именно тогда, когда казалось, что опасность отступила. Стоило им сблизиться — слишком тепло и доверчиво, — как из глубины длинного, закруглённого коридора раздались звонкие шаги, лёгкие и подпрыгивающие, будто принадлежащие чему-то беззаботному.       Холод ударил по Соскэ мгновенно. Он грубо оттолкнул Коу, но поздно — их поза всё равно выглядела странно, неправильно.       — Мицуба? — протянул незнакомый голос, мягкий до приторности. — Ты всё ещё не успокоился?       Высокая фигура плавно вышла из-за поворота. Они оба выдохнули, заметив отсутствие фрака и фуражки. Лицо парня было открытым, без маски, вытянутое и чужое. Приветливая улыбка дрогнула, когда он увидел их, прижавшихся к стене у тупика.       Коу не расслабился. В последнее время каждое новое лицо открывало ещё одну трещину в реальности — слишком многое могло оказаться угрозой. Потому он встал впереди, закрывая собой Соскэ, будто это действительно могло помочь.       Соскэ же, напротив, позволил себе облегчённый вдох — и тут же пожалел об этом. Осознав, как они выглядят со стороны, он шагнул вперёд, выходя из-за Коу, и натянул на лицо привычную, колкую улыбку.       — Вы… — сказал парень, особенно пристально глядя на Коу, который сохранял враждебную позу.       — Не важно. Что тебе нужно, Хьюга?       Хьюга встрепыхнулся, протягивая ранее незамеченный предмет. Небольшой стакан с какой-то жидкостью, отблескивающей оранжевым в свете газовых ламп.       — Вот, выпей. Тебе нужно взбодриться, — с очевидной услужливостью протянул он стакан. — Виноградный сок.       Мицуба поморщился, глянул на напиток и махнул рукой — убери. Но Хьюга, напротив, лишь настойчивее подался вперёд. Заметив настороженность, он с протяжным вздохом отпил немного, будто доказывая, что в стакане нет яда. Неужели Мицуба настолько отдалился от труппы и утонул в паранойе, что теперь всерьёз опасался отравления?       — Видишь? — мягко улыбнулся он. — Я ведь хочу подружиться с тобой, Соскэ. Ну же, пойдём. Все за тебя переживают. Мы не можем продолжить без главного героя.       — Ты хочешь, чтобы я пил после тебя? — тихо отозвался Мицуба. — К тому же я не люблю виноградный сок.       Ответ, казалось, не имел значения. Хьюга уже обхватил его за плечо и повёл по коридору, будто решение было принято заранее. Коу остался стоять в стороне — полностью проигнорированный. Вот так просто? Забрать его и уйти?       — А какой ты любишь? — донеслось уже на ходу. — Апельсиновый?       Коу беспомощно смотрел, как Мицуба уходит под чужой хваткой, не оказывая ни малейшего сопротивления. Хотелось броситься за ним, выкрикнуть, какой напиток он на самом деле любит — ведь Коу знал это. Но чувство нарастающей пропасти лишь усиливалось.       Соскэ исчез — как друг, как любимый, как человек. На его месте остался актёр, безупречно играющий неживую роль в любой обстановке, не обращая внимания на зияющую дыру, выжженную ненавистной тенью.

***

      Четвёртого апреля, в субботу, Мицуба Соскэ исчез. Исчез на долгие двенадцать дней — уже не как оболочка, а целиком и полностью. После выходного выступления, завершившегося ближе к полуночи, он словно растворился в стенах и, по обыкновению, не появился ни следующим утром, ни на следующий день. И ни днём позже.       Дирекция, разрывавшаяся между репетициями новых пьес и тщетными попытками объяснить происходящее, была вынуждена лишь пожать плечами. Граф Минамото и его ассистент ещё несколько дней пытались выяснить хоть что-нибудь и даже организовали поиски, но, убедившись, что Мицуба словно канул в воду, объявили, что тот взял отпуск. И это — в самый разгар премьерного показа, собравшего полный зал, когда главный исполнитель внезапно покинул сцену.       Единственным, кто по-настоящему тревожился из-за исчезновения, разумеется, был Коу. Когда на следующем выступлении постановку внезапно заменили другой, а в главных ролях оказалась небезызвестная Нэнэ Яширо, которая столь же неожиданно вновь продемонстрировала свои способности, он пребывал в крайнем удивлении. Однако ни в гримёрной, ни в других странных местах, к которым ему удалось получить доступ, никого не оказалось.       Все вокруг старательно делали вид, что не замечают отсутствия Мицубы. Никому не было до него дела, будто его исчезновение было естественным. Он ощущал себя безумцем, разыскивающим вещь, которой никогда не существовало.       — Тэру, — серьёзно начал он, даже не поздоровавшись, когда с исчезновения прошло уже два дня. — Где Соскэ?       Граф вместе с ассистентом безвылазно сидели в кабинете несколько дней подряд, разбирая дела, смысл которых давно начал ускользать. Стол был завален бумагами ещё сильнее, чем прежде, а с лиц администрации будто сошли последние живые краски. Оба безразлично взглянули на Коу, после чего устало отложили письма.       — Откуда мне знать? Он в отпуске. Вероятно, поехал навестить семью или ещё куда, — ровно ответил директор. — Он ведь проживает в опере.       — Это ты решил, что он в отпуске, — возмутился Коу, резко подходя ближе к массивному столу. — Как ещё объяснить публике внезапную пропажу?       — Что за претензии, Коу? — в голосе Тэру начала прорываться раздражённая усталость. — Я просил тебя помочь, но вместо этого ты каждый день бесцельно шастаешь по опере.       Между братьями и раньше вспыхивали споры, и старший неизменно выходил победителем — слишком велико было его превосходство. Коу никогда не решался ему перечить. Но сейчас страх за Мицубу перевешивал любые прежние устои.       — Пропал актёр! — выпалил он. — Почему вы ничего с этим не делаете?       Тэру продолжал сверлить его нечитаемым взглядом, под напором которого в прошлом он всегда сдавался. Теперь же Коу смотрел в ответ, не желая отступать. Ассистент, сидевший меж двух огней, попытался отодвинуть братьев друг от друга. Атмосфера явно грозила началом потасовки.       — Прекратите. Не время для этого, — аккуратно, но настойчиво оттолкнув Коу в сторону, Аканэ тревожным взглядом перебирал стопки бумаг, пока не выудил среди них конверт.       Слегка пожелтевший, с разломленной надвое чёрной печатью.       — Это прошение об отпуске.       Виконт выхватил конверт и судорожно пробежался глазами по тексту — задача оказалась неожиданно тяжёлой. В глаза тут же бросился почерк. Всё тот же «палочный», неестественно угловатый, выведенный красными чернилами. «Директору Оперного театра Графу Тэру Минамото от главного тенора Мицубы Соскэ ЗАЯВЛЕНИЕ Прошу предоставить мне отпуск без сохранения заработной платы с 04.04 по 04.16 по личным обстоятельствам.»       Внизу не было ни подписи, ни даты.       Это не было заявление, написанное рукой Соскэ.       — И вы в это проверили?! Он в опасности. Его держат в подземелье…       Коу намеревался рассказать обо всём брату: о секретных ходах, уроках, двух странных личностях в масках, их темнице-подземелье. Но стоило ему заикнуться об этом, как лицо Тэру вновь исказилось холодом и раздражением.       — Твоя помощь уже не требуется, — с лишенным эмоций голосом он ударил кулаком по столу, заставив ассистента вновь насторожиться и приготовиться к чему-то явно плохом. — Я думал, что ты повзрослел, но, как оказалось, нет. Продолжай играть в игрушки за пределами театра.       Он словно вновь стал дрожащим от лихорадки подростком, которого отчитывал брат. Его разочарование было самым страшным, что можно было представить. Однако сейчас перед ним предстали вещи гораздо страшнее этого. Проглотив противный ком в горле, виконт удручённо развернулся, окинув кабинет последним взглядом. Аканэ посмотрел на него сочувствующе, но после вернулся в своё кресло, прошептав: «Нам нужно работать».       Покинув кабинет, в душе бушевали печаль и отчаянное сопротивление. Неужели он и вправду несёт бред? От него нет никакого толка. Странности продолжаются, призраки наблюдают из стен, а Мицуба отдан в жертву. Коу уже потерял его.       Мысли поглощали его полностью, так что он даже не понял, как преодолел путь от кабинета к кулисам. Несмотря на отсутствие необходимости готовиться к репетициям или представлениям, снующие из стороны в сторону работники не исчезли. Из далёких мастерских то и дело выходили костюмеры или помощники по реквизиту и тащили в другие помещения свои работы. Никто не обращал внимания на Коу, который сильнейшим образом выбивался из хаотичной атмосферы.       Ни одно из мелькающих лиц не было ему знакомо. Как бы часто Коу ни бывал в этом месте, память упрямо удерживала лишь тех, кто имел отношение к Мицубе. Остальные сливались в одно безликое движение.       Парень, который в прошлый раз увёл Соскэ, несколько раз проходил мимо, будто нарочно попадаясь на глаза, пока наконец не свернул в коридор к гримёрным.       Коу не сразу осознал, что следует за ним. Вероятно, в этом не было никакой угрозы — обычный актёр, желающий приблизиться к первому тенору, обзавестись связями, пусть даже ценой навязчивой, односторонней дружбы.       В коридоре Хьюга некоторое время делал вид, что не замечает шагов за спиной. Он тихо напевал, раскачиваясь на ходу, и вертел из руки в руку изысканный графин с яркой жидкостью.       Неужели весь его план — сок и улыбка?       — Я не кусаюсь, — с улыбкой сказал Хьюга. Резко развернувшись, он прижал графин к груди. Расстояние между ними было около десяти метров. — В прошлый раз мы так и не познакомились.       Парень выглядел типичным дамским угодником: всего пару минут назад Коу видел, как тот заигрывал со смущённой танцовщицей. Красивый, высокий, даже вне публичного времени разодетый в соответствии со всеми модными тенденциями. Главное же дополнение — неизменная кокетливая улыбка, адресованная каждому встречному.       Выпрямив спину, Коу сделал несколько уверенных шагов и, протянув руку, официальным тоном произнёс:       — Я виконт Коу Минамото, младший брат директора Минамото.       — Как официально, — усмехнулся тот, затем зачесал чёлку назад и демонстративно склонил голову, отвечая на рукопожатие. — Нацухико Хьюга, певец-тенор. И ничей младший брат.       Он слишком долго и усердно жал ему руку, совсем не обращая внимания на попытки её отнять. Когда же Хьюга добился смущения собеседника, то громко рассмеялся, чем ещё сильнее озадачил Коу.       — Обычно сюда не допускают посторонних. Ну ладно, для тебя сделаю исключение. Считай, я тебе разрешил. Только скажи, куда идешь? — с едва утихшим смешком сказал он.       — Спасибо? Но брат ещё несколько недель назад разрешил мне находиться здесь. Я иду…       Коу не знал, куда шёл, и действительно ли он может находиться здесь после разговора с Тэру.       — Дай угадаю! Ты идёшь к… — выдержав нарочитую паузу, он вальяжно поднял указательный палец, словно объявлял невероятное открытие. — К Соскэ!       Коу не знал, что и ответить, поэтому просто кивнул. Собеседник тут же улыбнулся ещё шире — как-то по-лисье.       — Какое совпадение, я тоже. Пойдём вместе.       Не дожидаясь ответа, Хьюга — насколько Коу успел заметить, довольно простодушный тенор — схватил его за локоть и повёл по коридору.       Волоча его за собой, тот продолжал лепетать бессвязный бред: о погоде, сцене, даме своего сердца, чьё описание показалось ему знакомым. Затем вновь вернулся к Соскэ, рассказав, как тот "разбил" ему сердце своим холодом.       — Я так дружелюбен и открыт, а он… Посмотри, даже напитки ему постоянно приношу, — он подтянул графин, спасая его от падения. — Но Соскэ никогда не принимает их.       — Почему ты называешь его по имени? — спросил Коу. Обычно не самые близкие люди, коим и был Хьюга для Соскэ, обращались друг к другу по фамилии и званию, если таковое имелось.       — Я ко всем членам труппы обращаюсь по имени. Мы ведь как семья!       Вспоминая атмосферу, царившую в труппе, трудно было назвать её семьёй без оговорок. Скорее это напоминало компанию сводных братьев и сестёр, которые после ухода одного из них не упускали случая для сплетен. Впрочем, возможно, Мицуба изначально и не считался частью этой «семьи».       — Он все продолжает говорить мне, чтобы я звал его по фамилии. Неужто не понимает, что я хочу с ним сблизиться? — Хьюга притворно вздохнул, утирая несуществующую слезу, а после мгновенно переменился, обращая на Коу подозрительный взор. — А ты?       — Что я?       — Ты с ним близок?       Коу не смог ответить сразу. Они могли быть близки, если бы не все эти ужасающие события. Наверное, именно поэтому он идет в его гримерную ради… чего-то, что поможет вернуть умершую под давлением связь.       — Не нужно слов, я всё видел! — с артистичной интонацией он вскинул руку и положил её ему на плечо, словно они были старыми товарищами. — Какие страсти!       Вновь, не дожидаясь ответа и будто наслаждаясь чужим замешательством, они пришли к самой отдалённой гримёрной. Коу мог поклясться, что на мгновение за ней прозвучало нечто странное, но этот звук утонул в голосе и стуке тенора.       — Соскэ! — протяжно звал он. — Ты тут? Уже вышел с отпуска?       Виконт только собирался сказать, что Мицубы не будет здесь ещё как минимум несколько дней, как вдруг дверная ручка тихо скрипнула и медленно повернулась.       Отворившийся проход показал не певца, а женщину. И это была не Нэнэ Яширо — такая же хозяйка этой комнаты. При её появлении тенор заметно вздрогнул, после чего заговорил приторно-сладким голосом.       — Ох, Сакура Нанаминэ, я шёл прямо к вам!       Так вот как зовут незнакомку. Сакура, оставив без внимания поток комплиментов, пристально и тяжело посмотрела на Коу.       — Виконт, — всё так же безэмоционально поздоровалась она, чуть кивнув головой. — Пойдёмте.       Она отступила вбок, приглашая его внутрь. Хьюга, подумав, что этот жест адресован и ему, радостно сделал шаг навстречу, однако тут же встретился с преградой в виде закрывающей руки.       — Нам нужно поговорить, — сказав это Коу, она вернулась к тенору. — Подожди меня здесь.       — Вы раните мое сердце! Хотите, чтобы я ревновал?       Проигнорировав его, Сакура сделала ещё один жест. Рассеянно мечась между удручённым Хьюгой и женщиной, Коу всё же вошёл и наблюдал, как грустное лицо тенора скрывается за дверью. Как только та закрылась, он заметил, что зеркало вновь не отражает комнату. Значит, он не видел её именно из-за этого. Она пришла через тайный проход. Но для чего?       Они стояли несколько минут в тишине. Гримёрная выглядела пустой и неуютной, несмотря на то что Нэнэ продолжала пользоваться ею. Здесь не было привычного порядка, не было тепла, которое обычно создаёт рабочее место. Было душно. Пыль от недавнего поворота механизма медленно поднималась в воздух и кружилась, словно в застывшем танце.       Коу медленно оглядывал убранство, отмечая с тяжёлой печалью: здесь всё пропитано страданиями Мицубы. Неясным образом несколько деталей — видимых и неосязаемых — сплелись в его голове. Впервые за долгое время мысль возникла целиком, не рассыпавшись на фрагменты. И была она резкой, словно порез.       Он внезапно нашёл спасение.       Ужасное, подлое, гадкое… Словно вор, который незаметно крадёт, а затем добивает. Словно убийца, воспользовавшийся правдой, чтобы совершить преступление. Убийство самой сути заговора.       Это резкое осознание тут же встретилось с сопротивлением морали — и именно это сопротивление заставило его дрожать ещё сильнее.       Но мораль давно растворилась в безумии.       Коу всматривался в гладь двустороннего зеркала, в котором теперь отражался тёмный, тайный ход, мысленно прикидывая: обычно — десять минут. А через него…?       — Вы уже решили, что будете делать? — нарушила тишину Сакура.       Он знал и не ведал одновременно. Детали сложились, как пазл без ключевых фрагментов, не дающих увидеть целую картину. И все они были у неё.       — Я, наверное, знаю. Но мне нужна ваша помощь, чтобы найти путь, — он кивнул в сторону хода.       Женщина несколько секунд молчала, очевидно решаясь на смертельный поступок. Она все еще находится во власти призрака. А он не любит непослушных.       — Пойдемте.       Она подошла к зеркалу и, к его удивлению, первым протолкнула Коу в проход. Он с отвращением нырнул в тёмную глубину лживого отражения. Внутри всё было иначе: пусто, холодно, и словно ожидало.       Сакура зажгла подсвечник на ближайшей тумбе. Она подошла к входу, но не вошла дальше. Вместо этого протянула свет ему в руки, как будто передавала ключ.       Её объяснение было сумбурным, почти сюрреалистичным. Казалось невозможным, что всё это существует прямо за стенами, всего в паре шагов от гостей. Но именно это и было правдой, которая ведёт к выходу.       Под конец рассказа она резко схватила его за запястье и подняла ладонь к его голове.       — Самое главное: держите кулак на уровне глаз.       — Зачем?       — Чтобы не умереть. Теперь ступайте. Будьте предельно осторожны.       — Вы не пойдёте со мной?       — Не могу, — прошептала она, качнув головой. — У меня связанны руки.       Коу не знал, кто сделал это, но подозревал. Он кивнул и молча поблагодарил её, чувствуя, как внутри что-то сжимается.              Коу провёл ладонью по холодной стене и нащупал активатор. Шестерёнки затрещали в унисон, и зеркало начало поворачиваться. Он всё ещё видел Сакуру — но она его уже нет. Тонкий, дрожащий луч света медленно сжимался, уменьшаясь до крошечной точки, пока не исчез окончательно.