Hanako of the opera/ Призрак оперы Ханако

      «ВЕЛИКАЯ ОПЕРА… замолчала. Загадочный инцидент семнадцатого апреля прервал блистательный репертуар Мицубы Соскэ — имя, которое вы наверняка слышали, даже если далеки от театра. На вчерашнем спектакле давали «Фауста». Казалось, душа каждого зрителя переносится из пёстрого зала в старинную далёкую страну. Но магия артистизма и коллективного творческого слияния вдруг обрушилась. Не все осознали случившееся сразу: оркестр продолжал рождать дивные мелодии, актёры массовки расхаживали по сцене, декорации кружились в своём воздушном танце. Но в этой гармонии умер один — и самый значимый — голос. И, поверьте, это не метафора, а истина, в которую не видевший всё воочию человек может и не поверить. В самый напряжённый момент, когда зрители ощущали звуковую волну небывалых октав, раздалось резкое, отвратительно чуждое «Ыг!». Мелодию прорезал гортанный стон, больше похожий на судорожный выдох больного. Нежное, аккуратное лицо Мицубы Соскэ в роли Генриха Фауста никак не вязалось с этими твёрдыми, ломающимися звуками, тонущими в реве инструментов. Он замер, схватившись за горло, и, всё ещё окружённый музыкой, словно окаменел. Снующие актёры останавливались один за другим, пока вся сцена не застыла в немом вопросе: «Где он?» Он — Фауст, Мицуба Соскэ, голос, звезда… Затем опущенная голова поднялась к зрителям, и из вновь раскрывшегося рта, откуда прежде вылетали лишь ласкающие слух ноты, вырвалось повторное, но уже хриплое: «Ыг!». Словно породистую, измученную лошадь подстёгивают кнутом, когда та уже не способна ни бежать, ни даже плестись. Всё произошло в считанные секунды. Зал некоторое время наблюдал за жалкими попытками не то чтобы запеть — хотя бы произнести слово. Мицубу Соскэ бесцеремонно увели со сцены, и лишь потом по залу прошла волна охов и ахов. Быстро опустившийся занавес скрыл этот позор, который поспешил разделить директор театра — граф Минамото Тэру. Найдётся ли глупец, который поверит его объяснениям? Несварение, переутомление… да хоть чума! Как певец, чья сила сочетала язвительность и нежность, мог в одночасье утратить всё? Новость стремительно обрастает слухами, а директор лишь подпитывает их, отменяя сегодняшнее выступление. Официальных комментариев нет. Однако очевидно одно — Мицуба Соскэ больше не может петь. В молодых руках графа Минамото, полных новаторских идей и стремления к переменам, будто не нашлось места для контроля. Опера в тревоге, публика — в смятении. Что будет дальше? Как поставят следующие спектакли, где Мицуба Соскэ укоренился как первородный голос сцены?»       Так о произошедшем отзывалась популярнейшая газета, чей выпуск уже читался в каждом доме, на рынке, в академии и остальных местах, где обитают любители сплетен. Менее чем за сутки у каждого, даже не присутствовавшего в тот день на выступлении человека имелась своя версия. Небылицы, среди которых так и не нашлось истинной догадки, покрывали грязью каждого работника оперы. Внутренний конфликт, зависть, заговор, халатность дирекции…       Нэнэ хорошо помнила этот день. Она услышала приглушенный стенами звон. Тьма рассеялась — и она очутилась в пёстром закулисном беспорядке. Костюмеры спешили, машинисты сцены кричали, постановщики что-то горячо обсуждали. Сердце продолжало трепетать от того чуда, чье описание невозможно передать даже самому одаренному сказочнику.       Её партия была невелика. Но тот зритель, что жадно вслушивается в каждую ноту, непременно заметил бы её — даже среди десятков фигур. Эта мысль жгла и окрыляла одновременно. Почти бегом Нэнэ скрылась в гримёрной, спасаясь от шума. Подгоняемая этой мыслью — смесью ужаса и восторга — Нэнэ метнулась в собственную гримёрную, наконец отрываясь от гомона.       Рука не успела лечь на ручку, когда дверь сама распахнулась, выпуская прямую фигуру. Сначала в нос ударил запах дорогого парфюма — ещё одна часть новоприобретённого имиджа — и только затем показался Мицуба. Его спина была прямой, словно натянутая нитями, какие используют в своих марионетках кукловоды. Разодетый в самый качественный и дорогой костюм, весь его образ источал неестественность и чуждость.       В последнее время Нэнэ так глубоко утонула в собственном раю, что не заметила, как кто-то рядом погружался в ад. Они делили одну артистическую комнату, и всё же она не уловила тот момент, когда знакомый ей Мицуба Соскэ будто растворился в пространстве оперы.       С самого начала их отношения не складывались. Она помнила его язвительным, слегка высокомерным парнем «запаса». На любые попытки сблизиться или хотя бы наладить устойчивые рабочие отношения он отвечал колкой насмешкой. Его голос звучал мелодично и приподнято, но в этих сладких интонациях всегда скрывался точный удар в самые больные места. Ей никогда не забыть ту ухмылку, с которой он однажды произнёс: «Какие у тебя пухленькие ножки. Да и щёчки тоже… Ай, не переживай! Вокалистке нужен вес для силы голоса. Правда, у тебя пока только вес…»              Но теперь ухмылка исчезла. Не было даже слов. Мицуба перестал звучать вне сцены. На ней он сиял — так, будто сжигал всё топливо разом. А за кулисами оставалась лишь тень, исчезающая сразу после поклона и возвращающаяся к жизни лишь с началом следующего спектакля.              Сейчас Мицуба был безупречен. Как писали бесчисленные хвалебные статьи — в своём расцвете. И да, с возвышенной позиции богатого зрителя в ложе всё именно так: на сцене сверкает улыбающееся лицо, окружённое дивным пением и полным погружением в роль. Но в этом лице есть кто угодно — первый тенор, звезда, primo uomo, Орфей, Фауст, Ромео… кто угодно, только не человек, которым он когда-то был.              Мицуба прошёл мимо неё, не бросив ни шутки, ни взгляда. Ничего.              И только его глаза она успела заметить — пустые, почти зияющие густой тьмой, в которой не отражалось ни бликов света, ни отголосков души.              Духота гримёрной растворилась в оглушительном громе аплодисментов — Мицуба появился на сцене.       Когда Маргарита закончила балладу «О фульском короле», ей устроили овацию, однако та была несравнима с той, что могла бы быть отложенной для главного лица.       Пронеслась сцена с драгоценностями. Герои обменивались репликами, и всем было ясно: значение происходящего заключалось не столько в философской глубине трагедии, сколько в её подаче. А подача была безупречной, ибо, по устоявшемуся мнению, любое действие с участием Мицубы способно рождать лишь гениальность.       Ожидаемая всеми фигура пела краше всех. Его облик дышал подобием уверенности — в себе, в голосе, в друзьях, сидящих в зале, в собственном успехе. Мицуба отдавался роли всем, что у него оставалось, — без остатка, смиренно принимая то, что продолжало утекать.       Это был уже не Соскэ — это был инструмент. И инструмент чудесный.       Его голос заполнял сознание каждого, даже самого придирчивого слушателя, не оставляя места ни сомнениям, ни посторонним мыслям.              Дуэт Фауста и Маргариты, казалось, вёл к чему-то великому, но внезапно произошло нечто невероятное.              Фауст опустился на колени:       

Нет!.. Умоляю я, постой!

Дай мне тобой налюбоваться!..

При свете звезд ночных

Не в силах я, поверь,

Я не в…

             Подходящая к концу реплика готовила Маргариту начать свою. Но в этот момент и наступило, наверное, неизбежное.              Мицуба, чьи черты лица полностью растворились за образом Фауста, нацепил личину, незнакомую зрителям. Для них это был не прекрасный актёр и не заносчивый юноша для посвящённых — это было чистое проявление того, что скрывалось за фальшивыми картинами и отражениями.              Изо рта должно было вырваться крепкое: «Я не в силах оторваться от чудных глаз твоих!», но фразе не суждено было разнестись по сцене. На самом подъёме перед сильным выпадом всё оборвалось. Незаконченный фрагмент утонул в музыке. Газеты писали об отвратительном «ыг», но словам, приукрашивающим любое событие, верить трудно. Нэнэ Яширо, наблюдавшая из-за кулис, чувствовала, как её сердце замирает в жутком ожидании.               Боль накрыла Фауста — и вместе с ним Мицубу. Она жгла горло и лёгкие, разливалась по всему телу, душила разум. Сердце, которое давно почти не билось, возобновило ритм лишь для того, чтобы разогнать кровь по венам с бешеной скоростью. Он схватился за горло, будто надеясь руками вытянуть из себя слова. Но вместо этого прошёл острый, режущий импульс. Соскэ мог лишь громко и мучительно взвыть.              Восторженные лица сменялись колким недоумением. Чувствуя, как всё больше бровей ползут вверх, певец, словно убеждая самого себя, неловко улыбнулся, как бы говоря: «Всё в порядке». Прямая спина, идеально выверенное лицо, раскрывшийся рот — и… боль. Хрупкое тело дрожало волнами, словно по нему ударили колотушкой огромного колокола. Ещё более громкий, почти звериный стон прокатился по залу.              Ладони крепко прижались к рту, не осмеливаясь издать ни слова. Осанка, будто закреплённая спицами, сломалась. Плечи завернулись — и это движение выглядело непривычно расслабленным.              Зал замер. Представители администрации не могли сдержать крика ужаса. Никто не понимал, как из уст этого инструмента — тончайшего, безукоризненного, никогда не подводившего певца — мог вырваться звук настолько ужасный. Не «противный», как писали газеты, а именно ужасный. Зрители ощущали себя так, словно их заляпали кровью какого-то скота.              Этот звук, названный журналистами сначала «ыг», а затем и вовсе «квак», поразил публику так, будто прямо на сцене ударила молния. И молния, конечно, не могла бы стереть его так мгновенно.              Кто мог поверить в это? Первый тенор, исполнявший самые сложные партии так легко, словно говорил простые слова на рынке… Бывают артисты, совершающие ошибки, но никто не мог вообразить, что такое случится с Мицубой.              Это казалось непостижимым. В этом угадывалось колдовство, тайна, настоящий заговор. За этим явно стояли тёмные силы.              Из-за кулис показались непубличные люди — простые работники — и мягко обхватив Мицубу за плечи, поволокли его за собой. Он обмяк, словно тряпичная кукла: ноги безвольно тащились вслед за телом. В такой странной позе, под сотней пристальных, выжидающих взглядов, они прошли всего пару метров, когда в певце будто зашевелилась горсть гордости. Он резко оттолкнул работников, с явным презрением в глазах, где слишком ярко отражались лучи прожекторов. Спина натянулась, но не искусственно: небольшая согбенность сохранялась, но уже не мешала решимости. Соскэ покинул сцену самостоятельно, оставив зрителям увидеть, как его фигура сжимается в двух половинах занавеса.              Бледные Минамото и Аой спешно покинули свои места. Через долю секунды они предстали перед гостями на фоне мрачного занавеса. Волосы на затылках шевелились. Дыхание витало повсюду — вокруг них, позади, рядом.              Зал, ранее застывший в шоке, гудел не от музыки, а от слияния гнева, страха и недоумения. Главный представитель театра с трудом успокаивал публику, с сомнением слыша свои слова. Это не был инцидент, не ошибка Мицубы, не что-то объяснимое обычными законами сцены.              — Прошу, прошу вас, успокойтесь, — громко произнёс директор с привычной аристократической манерой. Но в каждом его жесте угадывалось крайнее беспокойство. — Произошло непредвиденное обстоятельство. Мицуба Соскэ сорвал голос. Мне уже доложили: это вызвано переутомлением.              На самом деле ничего не докладывали. В попытке выловить что-либо из тревожной массы, бегавшей между красными портьерами, невозможно было разглядеть даже самих очевидцев.              — Мы немедленно представим вам желаемое. Прошу проявить терпение. Пока приглашаю вас скрасить ожидание в буфете!              Улыбка директора расцвела на лице, почти искренняя, но лишь с трудом удерживая публику от паники. Гости с неохотой переключились на чаепитие — обсуждать произошедшее было безопаснее, чем смотреть на пустую сцену, где ещё недавно витала музыка и трагедия.              Минамото и Аой нырнули за кулисы и сразу столкнулись с ещё большим хаосом, чем могли себе представить. Первые метались, выкрикивая: «Что же делать, что же делать?!», вторые — повторяли: «Что произошло, что произошло…?», а третьи истошно кричали: «Призрак! Призрак!!!»              Стоя поодаль от этих восклицаний, Нэнэ наблюдала, как представители администрации, едва сохраняя внешнюю холодность, искали замену Мицубе или же вовсе всему представлению.              — Мицуба заперся в своей гримёрной! Ничего сказать не может, только записку с просьбой не трогать из-под щели передал, — тараторил один из актеров директору.              — …Ладно, следите, чтобы он ничего не натворил, — под «натворил» в настоящий момент могло подразумеваться что угодно: начиная от крокодильих слёз и заканчивая самоубийством. — У нас есть замена?              — Замена Мицубе? Нету…              Тэру протяжно вздохнул, а Аканэ зарылся ладонями в волосы, готовясь вырвать их.              — Может, тогда… — начал последний, но был перебит.              Внезапно из без разборной массы вынырнуло воодушевленное и не поддающееся общей панике лицо.              — Я могу стать заменой!              Нацухико Хьюга, тенор-певец, стал в демонстративно раскрытую позу, однако никакой положительной реакции не получил.              — Иди отсюда! — рявкнул ассистент.              Они судорожно думали, как же спасти положение. Театр устойчиво перешёл к новому жанру, и в большинстве выступлений ключевой фигурой выступал Мицуба, который не может издать и звука!              

***

      В руках была объёмная папка из желтоватой бумаги, помеченная номером дела. Доставил её сюда тайно влиятельный человек, сумевший заполучить копию расследования. Изначально это был обычный отчёт о мелком происшествии в опере, но вскоре он начал подбираться всё ближе к границе правды — границы, которую так и не удалось пересечь самостоятельно. Никто не мог предвидеть, что кульминация затронет не только две судьбы, но и весь скрытый, загадочный мир искусства, сотканный из тайн с самого начала.       

СЛУЖЕБНЫЙ ОТЧЕТ о происшествии в здании Национальной оперы «Комомэ»

Номер дела: 47/О-19 Дата составления: 18 апреля ▓ ▓ ▓ ▓ года Следователь: [подпись неразборчива]       1. Краткое описание инцидента 17 апреля ▓ ▓ ▓ ▓ года во время 13-й сцены первой части трагедии в исполнении солиста N. (далее — «Пострадавший») произошло внезапное прекращение вокальной партии. По показаниям свидетельницы А., в момент исполнения высокой ноты голос Пострадавшего прервался без видимых причин. Звук оборвался резко, без постепенного ослабления. Попытка продолжить пение результата не дала. Пострадавший оставался на сцене приблизительно одну минуту, после чего покинул её в сопровождении служащих театра. Сценическая деятельность была приостановлена на сорок минут, после чего постановка была заменена другой.              2. Сведения о состоянии Пострадавшего Осмотр врачом театра мистером ▓▓ ▓, произведённый после полуночи (протокол №12 прилагается), выявил наличие физического нарушения функции гортани без признаков тяжёлого структурного повреждения. Со слов врача: Пульс несколько учащён, что может быть объяснено волнением. Температура тела в пределах нормы. Пациент жалуется на невозможность извлечения звука при сохранённой способности к дыханию. При попытке говорить наблюдается полноценная артикуляция губ и языка, однако звучная фонация отсутствует; слышен лишь приглушённый выдох. Осмотр гортани посредством зеркала показал умеренную гиперемию слизистой оболочки и незначительный отёк голосовых складок. Выделений, налётов и признаков выраженного воспалительного процесса не обнаружено. При попытке фонации голосовая щель смыкается неполно, колебательные движения складок ослаблены. Отмечается сухость слизистой и повышенная чувствительность при касании. В ходе осмотра наблюдался редкий сухой кашель без отделяемого. На левой голосовой складке выявлено рубцовое изменение продолговатой формы давнего происхождения, плотное, без признаков свежей травматизации. По имеющимся сведениям, данный дефект существовал ранее и не препятствовал профессиональной деятельности солиста, что подтверждается его регулярными выступлениями. Теоретически подобное рубцовое изменение могло бы ограничивать силу и диапазон голоса, однако не представляется достаточным основанием для внезапной полной утраты фонации при сохранённой дыхательной функции и отсутствии значительных морфологических повреждений. Признаков разрыва тканей, кровоизлияния или острого воспаления не обнаружено. Степень выявленных изменений несоразмерна выраженности симптома. Причина внезапной афонии на момент осмотра не установлена. Рекомендован покой голосового аппарата и дальнейшее наблюдение.              3. Состояние солиста после выступления После ухода со сцены Пострадавший закрылся в артистической комнате, отказавшись вступать в устный контакт. Общение осуществлялось посредством письма. Повторный визуальный осмотр был произведён спустя четыре часа после инцидента, когда Пострадавший покинул помещение вследствие жажды. По показаниям свидетельницы А., движения его сохраняли координацию и ясность, однако общее впечатление характеризовалось как состояние выраженного внутреннего отчуждения. Свидетельница дословно указала, что «создавалось ощущение, будто ранее отсутствовавшая душа постепенно возвращается из ада». Указанная формулировка внесена в протокол без интерпретации. Отмечаются признаки психологической отрешённости. На письменный вопрос о самочувствии Пострадавший ответил: «ключа нет, замок сломан». Дополнительных пояснений не предоставил. На момент составления настоящего отчёта находился в артистической комнате. Попыток повторного блокирования входа не предпринимал.       4. Предварительные выводы Установить причину внезапной утраты голоса не представляется возможным. Особое внимание вызывает характер потери — мгновенный, без предварительного ослабления или признаков постепенного перенапряжения. Согласно заключению врача, выявленное рубцовое изменение голосовой складки по своим характеристикам теоретически могло бы ограничивать вокальные возможности, однако в течение длительного времени подобных проявлений не наблюдалось, что подтверждается регулярной сценической практикой Пострадавшего. Следовательно, указанное изменение не может рассматриваться как непосредственная причина настоящего состояния. Посредником при последующем допросе назначена свидетельница А. Расследование продолжается.              Пока никаких точных подозрений. Ничего не указывает на истину.       

СЛУЖЕБНЫЙ ОТЧЕТ

по делу № 47/О-19

       В период с 19 по 26 апреля ▓ ▓ ▓ ▓ года в здании Национальной оперы «Комомэ» проведены последовательные допросы лиц, находившихся на службе либо присутствовавших в театре в момент инцидента 17 апреля.        Опросы осуществлялись следователем при содействии свидетельницы А., ранее давшей показания по существу дела. Её присутствие признано необходимым ввиду осведомлённости о внутреннем распорядке театра и личных особенностях допрашиваемых. Указанное участие зафиксировано в настоящем протоколе. В целях установления хронологии событий и выявления возможных противоречий первоначально повторно заслушана свидетельница А., после чего произведены допросы следующих лиц: Пострадавший, директора театра, его ассистента, балерины, певца-тенора и балетмейстера. Показания приводятся в порядке их получения.       Повторный допрос свидетельницы А. Свидетельница подтверждает ранее данные показания относительно момента прекращения вокальной партии солиста N. Дополнительно сообщает, что за несколько часов до выступления Пострадавший избегал прямых разговоров и отвечал односложно. При уточнении о характере их взаимоотношений с Пострадавшим свидетельница сделала паузу, после чего указала, что «между ними не было слов, только общая странность». Эмоциональное состояние во время допроса — сдержанное. Однако при упоминании некоторых свидетельств отмечается заметное изменение тембра голоса и ускорение речи.              19 апреля. №1 Начало опросной части пришлось на подготовку труппы к представлению. Ее положение характеризуется как бедственное — Пострадавший занимал важнейшую часть рабочего процесса, поэтому администрация поспешно изменяет сценарии. Встретившая Свидетельница А. указала на место, где восстанавливался Пострадавший — артистическая комната. Состояние Пострадавшего оценено как удовлетворительное. Голос отсутствует, общение осуществляется письменно. Сухой кашель отмечался периодически. Психологическое состояние относительно стабилизировалось.              Записанные ответы:        Пострадавший: «Кто вы? Следователь?» Свидетельница А.: «Да! Он поможет узнать, что случилось с твоим голосом.» Пострадавший: «Но я не могу издать и звука! Зачем вам меня допрашивать?» Следователь: «Ходит версия об отравлении, поэтому необходимо собрать доказательства или опровержения. Отсутствие голоса не препятствие. Прошу изложить свою версию на бумаге.» Пострадавший: «Хорошо… Обычно перед выступлениями я нахожусь в гримерной, но в тот день мне захотелось подышать воздухом. Я поднялся на крышу и, вероятно, пробыл там слишком долго. Вернулся только после звонка о начале представления. В гримерной никого не было: большая часть коллег уже готовилась к выходу, поэтому я поспешил надеть аксессуары. Во время этого увидел сок, стоящий на тумбе, которого до моего ухода не было. Вроде, он был персиковым.» Свидетельница А.: «Как ты мог выпить сок от неизвестного? Это опасно!» Пострадавший: «У меня сильно пересохло горло, а тут под рукой оказался мой любимый сок!» Следователь: «Сухость в горле была вызвана отравлением? Могли ли вас отравить еще до принятия сока?» Пострадавший: «Нет, не думаю. Перед уходом я провел распевку, голос был в норме. Странные ощущения возникли уже после.» Следователь: «Сколько вас не было в гримерной?» Пострадавший: «Думаю, меня не было с 19:30 по 19:55.» Свидетельница А.: «Как ты себя чувствуешь?» Пострадавший (после паузы): «Не знаю. Не думаю, что мне грустно. Планирую покинуть оперу. Друзей у меня здесь не было. Горло продолжает болеть, так что найдите виновника! Уверен, это тот, кто был в гримерной во время моего отсутствия.» Следующий допрос был произведен в кабинете директора. Выступающий в качестве подозреваемого граф Минамото Тэру дал весьма обширные показания. Директор: «Добрый вечер. Прошу прощения за беспорядок, в последнее время мы много работаем над сценариями.» Следователь: «Добрый вечер. Прошу отвлечься от дел и уделить нам время. Я веду расследование по инциденту 17 апреля с ▓ ▓ (имя сохраняется в секрете).» Директор: «Случай доставил немало проблем. Бедняжке нужен отдых. Надеюсь, кто-то присмотрит за ним. Но неважно. Что именно вы хотите узнать?» Следователь: «Расскажите о дне происшествия.» Директор: «Почти всё время я находился с ассистентом за кулисами. При проверке реквизита мельком выглянул в зрительный зал. В 19:50 прозвучал сигнал о начале представления. Мой младший брат сидел на обычном месте, я пытался помахать рукой, но, возможно, он меня не заметил.» Следователь: «Отмечали ли вы что-либо необычное?» Директор: «Не знаю, насколько это важно, но около 19:30 у одного из артистов был графин с напитком и стакан. Он говорил, что хочет заслужить расположение главной звезды.» Следователь: «Еще замечания?» Директор: «До начала представления хотел пройти в зрительный зал, но путь занял бы десять минут, поэтому отказался. Думаю, этого достаточно. Мне нужно вернуться к работе.» Следователь: «Какого рода работа?» Директор: «Налаживаю документы по подготовке личного имущества, пересматриваю кастинг для следующего шоу. Всегда есть чем заняться.» Свидетельница А. после формальностей с директором изложила свою версию. Её краткая форма звучит так: Директор вновь задумался о возвращении к романтизму, ведь, как говорится в слухах, процент выручки от этого был выше, чем от драмы. Он мог отравить Пострадавшего с целью использовать это как аргумент к изменениям.       Бумага слегка сжалась.       20 апреля. №2 Допрос вновь производился вечером. Свидетельница А. отзывается о допрошенном ассистенте Аканэ Аой таким образом: «Он неплохой парень, но… ну, просто… необычный, наверное? Вы поймете, когда познакомитесь с ним» Местом проведения допроса выступал один из служебных кабинетов у репетиционного зала. Подозреваемый отвечал с явным отчуждением, подмечая, что «его не интересует ничего, кроме балерины». Ассистент: «Вы расследуете недавний инцидент? А ты зачем тут? (указывает на свидетельницу) Помощница… А, ладно, неважно. Что вы хотели спросить? Только быстрее, репетиция скоро закончиться.» Следователь: «Расскажите о дне происшествия.» Ассистент: «Тогда я находился за кулисами и постоянно приглядывал за балериной Аой. Она в основном занималась последними приготовлениями к выступлению. Как очаровательно! Известная, утонченная и такая трудолюбивая… Она выходила за кулисы лишь однажды. За девятнадцать минут до начала шоу один раз заходила в артистическую комнату Пострадавшего.» Следователь: «Откуда такая точность во времени?» Ассистент: «Я всегда засекаю время того, когда она отсутствует! Впрочем, она тут же вышла оттуда. Сразу после этого ожидания она встретилась с балетмейстером и вернулась за кулисы.» Следователь: «Было ли у нее в руках что-нибудь?» Ассистент: «Вы что, подозреваете ее?! Нет, у нее ничего не было.» Следователь: «Где находился директор?» Ассистент: «Директор? Да кто его знает… Понятия не имею, но, наверное, он был где-то там. А теперь вернёмся к главному: Аой ни в чём не виновна! Она слишком красива, нежна и благородна для такой гнусности. Ей следует блистать на сцене, и говорю это как бывший театральный критик.» Свидетельница А.: «Ассистент, прошу, дело важное… Были ли еще какие-нибудь странности?» Ассистент: «Да все в этом дурдоме странное. Почему бы не сказать, что это сделал призрак?» Мотивом ассистента могло бы быть желание продвинуть балерину. После публичного признания Пострадавшего балетные постановки во многом утратили былую популярность. Данная версия остается маловероятной. Следующим опрошенным должен был быть певец-тенор, однако его не оказалось на месте по неизвестным причинам, поэтому было принято решение допросить упомянутую в прошлых показаниях балерину Аой Аканэ. Допрос был осуществлен после завершения репетиции. Балерина отвечала последовательно, без признаков сокрытия информации. Балерина: «В тот день у меня были партии с самого начала, поэтому я вносила последние корректировки за кулисами. Ах да, кстати, когда около 19:40 взглянула на места в зрительном зале, я увидела виконта на обычном месте в ложе. После этого я пошла в гримерную Пострадавшего, чтобы позвать, но его там не было, поэтому я вышла из комнаты.» Следователь: «Заметили ли вы что-то в гримерной? Следы чье-либо пребывания, неизвестные сосуды с жидкостью?» Балерина: «Нет. Вы сделали такой акцент на некой жидкости… Но ни на одной из поверхностей я не видела никаких графинов или стаканов. Очень жаль, что нечто подобное случилось с Пострадавшим. Хоть он и казался отчужденным, я всегда поражалась тому, как быстро он начал улучшать свои навыки.» Признаков наличия какого-либо мотива замечено не было. Свидетельница А. отмечает, что та всегда была поддерживающей и не падкой на зависть. Следующий допрос будет проведен через два дня.       22 апреля. №3 22 апреля допросы по делу не проводились. Свидетельница А., выступающая ранее в качестве помощника следователя, отсутствовала по неизвестной причине. Выступление, в котором участвовала свидетельница А., было отменено. Театр был закрыт для публики. Официальная формулировка отмены, предоставленная администрацией: «В связи с переформированием состава труппы и его строя, оперный театр вынужден отменить сегодняшнее представление. Просим прощения за данную неурядицу. Купленные билеты можно вернуть без потери суммы или обменять на другое представление у билетной кассы.» Все запланированные допросы перенесены на следующий день. Отмечается, что отсутствие помощника следствия не препятствовало фиксации текущей информации о состоянии театра и готовности персонала к дальнейшим следственным мероприятиям.              23 апреля. №4 Свидетельница А. не дала точного объяснения своего отсутствия 22 апреля. Отмечается явное волнение и размытие формулировок до неясного: «я не смогла выйти». Пояснений также предоставлено не было.        Певец-тенор вернулся из отъезда утром того же дня. Его поведение характеризуется как воодушевленное и чрезмерно экспрессивное, что не соответствует сложившейся ситуации. Ответы подробные, изложены последовательно. Тенор: «В тот день я немного поговорил с директором за кулисами и сразу же пошел отнести апельсинового сока Пострадавшему. Там никого не было, поэтому я оставил его на столе с запиской. После я посмотрел на места в зрительном зале и увидел там не кого иного, как… мою госпожу, Сакуру Нанаминэ! Порывистый, как ветер, я поспешил к ложе, где сидела моя дама, но она была пуста. Я вернулся за кулисы подавленный. По пути я вздрогнул, когда прозвенел звонок, но успел прямо перед началом представления.» Следователь: «То есть, вы говорите, что принесли сок Пострадавшему?» Тенор: «Так и есть. Неужели с этим что-то не так? Я постоянно приношу ему различные напитки, стараясь заполучить доверие. Понимаете ведь, как тут все устроено. Дружба с кем-то вроде него никогда не будет лишней!» Следователь: «Вы состояли в близких отношениях?» Тенор: «Ах, если бы. Он крайне нелюдимый и слегка высокомерный. Хотя именно таким и должен быть актер. Маска всегда и везде для сохранения своего имиджа. Я лишь однажды видел, как его лицо выражало что-то иное, глубокое… Какая страсть! Великая потеря для нашей оперы. Верно ведь говорят, он не может говорить? Надеюсь о нем позаботятся.» Оснований для мотива не выявлено, однако факт упомянутого сока делает тенора Нацухико Хьюгу ключевым лицом для проверки. Следующим опрошенным выступила балетмейстер Сакура Нанаминэ. Ответы четкие, изложены грамотно и последовательно. Балетмейстер: «Я уже слышала о расследовании. Есть ли какие-нибудь успехи?» Следователь: «Это конфиденциально.» Балетмейстер: «Понимаю. В таком случае, произошедшее с моей точки зрения таково: по просьбе директора я встретила виконта и показал окрестности. Мы подошли к ложам и разошлись в 19:35, а потом, по пути за кулисы, я встретила Аой, выходящую из гримерной Пострадавшего. Это должно было произойти чуть позже 19:40 вечера. В ее руках ничего не было.» Следователь: «Почему такое примечание?» Балетмейстер: «Все уж уверенны, что голос пропал из-за отравления. Но, уверяю вас, у моей ученицы не было никаких напитков. Я немного поговорила с ней и затем мы вместе прибыли за кулисы в 19:45. После этого я всегда была с ней. Там же находились директор и его помощник.» Следователь: «Многие из допрошенных указывают точное время своих действий.» Балетмейстер: «Это звучит подозрительно, верно? Но за кулисами в различных местах развешаны часы для того, чтобы не упустить важные рабочие моменты. К тому же, почти у всех имеются карманные.» Следователь: «Видели ли вы Нацухико Хьюгу?» Балетмейстер: «Нет, он вернулся только к 19:55. Вы ведь внесли его в список подозреваемых? Он уже долгое время старательно пытается установить контакт с Пострадавшим. Я ни разу не видела, чтобы он пил подаренные напитки, поэтому удивилась, когда это все же произошло.» Свидетельница А. не выразила комментариев по полученным показаниям. Факты и показания фиксируются для дальнейшего сопоставления с другими участниками расследования.       Страница с шелестом перевернулась, готовясь показать еще одну часть.       Дополнение к отчету №4 Вечером 23 апреля запланированные допросы были завершены и готовились к фиксации в отчете. В ходе обхода директорского кабинета для уведомления об окончании работы было обнаружено новое лицо, потенциально значимое для расследования. Допрошенным оказался виконт Минамото Коу, ранее мельком упоминавшийся в показаниях Сакуры Нанаминэ и Аой Аканэ. Виконт является младшим братом графа Минамото Тэру. Допрос проведен без присутствия директора. Состояние допрошенного характеризуется как расслабленное и слегка озадаченное. Формулировки показаний не всегда точные, что объясняется отсутствием предварительного фиксирования. Следователь: «Назовите ваше полное имя и возраст.» Виконт: «Минамото Коу, двадцать лет.» Следователь: «Откуда и с какой целью вы прибыли в столицу (данная информация была получена со слов директора)?» Виконт: «Я приехал сюда из города ▓, где окончил военную академию. Хотел повидаться с семьей.» Следователь: «Как давно вы находитесь в столице и по какому адресу проживаете?» Виконт: «Около двух месяцев. Живу вместе с братом и младшей сестрой в квартире по адресу ▓ ▓ ▓.» Следователь: «Часто ли вы приходили в оперу?» Виконт: «Нет. Меня не слишком интересует опера, но иногда приходил сюда вне публичного времени, чтобы помочь брату.» Следователь: «Какового рода помощь вы осуществляли?» Виконт: «В последнее время здесь происходит все больше странных вещей. Кто-то угрожал моему брату: подкладывал трупы грызунов и присылал кучи пустых писем. Но я так и не смог узнать кто это делал.» Следователь: «Вы присутствовали в зале в день происшествия?» Виконт: «Какого именно происшествия?» Следователь: «Семнадцатого апреля, когда Пострадавший потерял голос на сцене.» Виконт: «А… да, я был там. Вам рассказать, как все было?» Следователь: «Да. Сразу задам вопрос: один из свидетелей утверждает, что привел вас к ложам. Вы согласны с этим?» Виконт: «Да, около пол восьмого Сакура Нанаминэ привела меня к ложе. Я плохо ориентируюсь в опере, поэтому она сопровождала меня. После того, как она ушла я еще некоторое время был там, но быстро заскучал, поэтому решил немного прогуляться.» Следователь: «Где конкретно вы находились?» Виконт: «Не знаю, как называется эта часть оперы, но я был в коридоре у ложи. Не подумайте, что я успел много где побывать. Здесь легко заблудиться. Меня не было всего пять или десять минут. За десять минут до начала я уже точно сидел в ложе. Помню, брат помахал мне рукой из-за кулис, но я немного смутился, поэтому не помахал в ответ.» Следователь: «После этого вы не покидали ложу?» Виконт: «До происшествия — нет. Когда это случилось, я пошел искать брата, но он был слишком занят.» Следователь: «Вы были знакомы с Пострадавшим?» Виконт: «В прошлом. Мы были друзьями девства, но сильно поссорились, поэтому он не хотел контактировать со мной.» Основанием для мотива могла бы послужить давняя ссора. Виконт Минамото Коу будет включён в список подозреваемых, однако благодаря наличию подтверждённого алиби остаётся наименее вероятной версией.       24 апреля. №5 При подготовке отчетов о проведенных допросах и анализе мотивов с алиби всех опрошенных поступило внезапное свидетельство от неизвестного лица. Ровно в полдень в участок была доставлена ежедневная почта с отдельным письмом на имя следователя. На письме не было указано ни адресанта, ни адреса, ни марки. Красная печать с неустановленным иероглифом и желтоватая бумага. Текст, написанный ровным каллиграфическим почерком, был следующим:              «Господину Следователю ▓ ▓,        Прошу прощения за столь неожиданное сообщение. Вы, уважаемый слуга истины, наверняка уже строите логические цепочки и ищете виновных. Но я не смог удержаться от того, чтобы поделиться собственной версией, которая, уверен, поможет вам в вашем маленьком деле. Хочу сразу сказать — я не виновен. Честно. Если вас интересует, где я был в тот день, скажу лишь, что я был везде и сразу. В один из моментов (время оставлю в тайне) я зашел в артистическую комнату Пострадавшего, чтобы доставить себе немного радости. Признаюсь, мне хотелось слегка поиздеваться над ним. Представьте мое разочарование, когда там никого не оказалось! В порыве злости я выпил его апельсиновый сок. Как я оказался в гримерной незамеченным, спросите вы? Через место, которое позволяет добраться из одной точки в другую за половину обычного времени. Дам подсказку: кроме меня этим местом в тот день пользовались всего два человека. Это всё, что вы от меня получите. В завершение, мой дорогой друг, предупреждаю — не переусердствуйте со своими детективными играми. Своей детской лопаткой вы откапываете нечто страшное. Еще несколько движений — и монстр сорвется с цепи… или с крепления. Также прошу вас не вовлекать в это ▓ ▓ (имя засекречено).       На этом прощаюсь.

      Почтенный П.О.»

       Установить автора послания так и не удалось. Текст содержит утверждение о возможном контакте с апельсиновым соком Пострадавшего и упоминание некого места, доступного ограниченному числу лиц. Ввиду ясно сформулированной угрозы и закрытым знаниям, документ принят к делу как возможное свидетельство, требующее дальнейшей проверки.              Близились последние страницы перед обрывом.       

СЛУЖЕБНЫЙ АНАЛИТИЧЕСКИЙ ОТЧЕТ

по делу № 47/О-19

Дата: 26 апреля ▓ ▓ ▓ ▓ года Следователь: [подпись неразборчива]              В ходе анализа выявлено существенное расхождение в описании предполагаемого источника отравления. Пострадавший в ходе первичного допроса указал, что в гримерной обнаружил персиковый сок, которого ранее там не было, и употребил его по причине сухости в горле. Тенор Нацухико Хьюга сообщил, что принес в гримерную апельсиновый сок и оставил его на столе с запиской. Анонимное письмо от 24 апреля также содержит упоминание об апельсиновом соке, который автор якобы выпил в отсутствие Пострадавшего. Таким образом, в материалах дела фигурируют два различных напитка.              Возможные объяснения расхождения Ошибка памяти одного из участников; Наличие в гримерной более одного сосуда с напитком; Сознательное искажение сведений со стороны Пострадавшего; Намеренное введение следствия в заблуждение автором анонимного письма.        Ни один из допрошенных свидетелей не подтверждает визуально, что именно Пострадавший употреблял конкретный напиток.               Если тенор действительно оставил апельсиновый сок, а аноним утверждает, что выпил именно его, то: либо Потерпевший употребил иной напиток, происхождение которого не установлено; либо в его показаниях содержится неточность; либо факт употребления сока не связан с утратой голоса. Данное противоречие существенно ослабляет первоначальную версию о целенаправленном отравлении через конкретный сосуд.              Пострадавший: не может подтвердить источник появления напитка, не имеет свидетелей момента употребления, до инцидента находился вне наблюдения (на крыше). С учетом отсутствия тяжелых токсикологических признаков и характера симптомов, не исключается версия самостоятельного воздействия раздражающим веществом либо инсценировки. Выявленное несоответствие в описании напитка переводит основное направление расследования с версии о внешнем отравлении на проверку достоверности показаний самого Пострадавшего.       

***

             — Вы уверены в этом..? — спросила Нэнэ Яширо, узнав предположение следователя.              — Да, уверен, — кивнул он.              — Давайте не будем делать поспешных выводов! Нужно сначала спросить у него самого.              Она звучала встревоженно, словно сама не верила в выстроенную цепочку событий. Сомнения раз за разом упирались в мысль: «Он следователь, он знает, как нужно». Но следователь был глуп. Ему было не под силу узнать всю правду — ту правду, что способна поглотить без остатка.              Нэнэ догадывалась, что именно произошло и почему, однако не имела права произнести ни слова, даже намекающего на истину.              Они подходили к гримерной Мицубы. Он по-прежнему почти не разговаривал — лишь изредка предпринимал хриплые попытки что-то сказать и снова возвращался к письменному общению. Нэнэ старалась поддерживать его, понимая, что при ином стечении обстоятельств на его месте могла оказаться она сама.              Странно, но он не оттолкнул её. Сдержанно, почти нехотя, принимал помощь. Даже позволил себе пару откровений — коротких, неровных строк, в которых сквозило нечто непривычно искреннее.              «Моя клетка сломалась. Я не знаю кто сумел сделать это, но, должно быть, сам Бог.»              «Я скоро уеду отсюда. Тень все еще оплакивает свою потерю и совсем скоро может намериться выковать новый поводок.»              «Странно не называть себя певцом. Но я, хотя бы, теперь человек.»              В ее кармане все еще лежали эти клочки бумаги. Никто, кроме нее не поймет, что они значат.              Постучав в дверь, пришлось несколько секунд дожидаться ответа, пока следователь, не желающий медлить, бесцеремонно ворвался внутрь.              У массивного комода в горе одежды сидел Мицуба, складывающий одну из накидок. Рядом лежал полусобранный чемодан. Поднявшись из кучи, он вопросительно глянул на них, после чего выловил из хаоса привычный в последние дни блокнот с пером.              — Добрый вечер. Вижу, вы собираетесь куда-то? — спросил мужчина.              Раздалось глухое чирканье, после чего бывший певец показал им страницу:              «Добрый. Да, я хочу отдохнуть.»              — Тогда попрошу вас ненадолго отложить сборы и ответить на несколько вопросов.              Рассевшись на банкетку и пару табуреток, следователь достал заранее приготовленный лист с необходимыми для толкования примечаниями. Нэнэ чувствовала, как атмосфера всё сгущается, однако Мицуба же никак её не ощущал, выглядя скорее злым, чем настороженным.              — После допроса всех свидетелей выяснилось, что в ваших показаниях присутствует слишком много не состыковок.              Пострадавший поднял вопросительный взгляд, и следователь, не меняя тона, продолжил:              — Начнём с напитка. Несколько подтвержденных свидетельств указывают на апельсиновый сок. Вы же утверждали, что выпили персиковый. Разница существенная. Никто не подтвердил, что вы вообще употребляли напиток. Более того, предполагаемая улика — стакан или графин — не была изъята: расследование началось позднее, а к тому времени в гримерной уже провели уборку.              Он немного помолчал, оценивая реакцию, которая была более чем ожидаемой: брови Мицубы стремительно поползли вверх.              — Теперь о времени. Около 19:40, согласно показаниям балерины, сока в комнате не было. Следовательно, он должен был появиться там в промежутке до 19:55. Однако все допрошенные лица в этот период находились в зонах, где их присутствие подтверждено. Даже если предположить, что кто-то попытался принести напиток из зрительного зала, он физически не успел бы вернуться незамеченным к моменту, когда свидетели фиксируют его местонахождение.              Ровные и холодные слова слегка потерялись в раздавшемся звоне о начале представления. Никто из троих не обратил на это внимания.              — Осмотр театрального врача не выявил признаков токсического поражения. Зафиксировано лишь раздражение слизистой и сухой кашель — симптомы, которые могут быть вызваны множеством факторов. Медицинских подтверждений целенаправленного отравления получено не было. Возникает закономерный вопрос: если никто не мог принести напиток в обозначенный промежуток времени, если сам факт его употребления ничем не подтверждён, а признаки яда отсутствуют… то что именно произошло в вашей гримёрной?              Мицуба молчал. Он несколько секунд размышлял над резко выложенной информацией, пока лицо не исказилось в чистом возмущении. Перо яростно, едва не проделывая дыру в бумаге, вырисовывало кривые буквы.              «Вы хотите сказать, что я сам себя отравил?!»              — Я не утверждаю это. Явных следов отравления нет. Возможно, вы могли нанести себе механическую травму… Никто не видел, как вы уходили на крышу. Может, и вовсе не были там.              — Но ведь это же бред! — присоединилась Нэнэ. — Зачем Мицубе самостоятельно ранить себя на пике карьеры?              — Это уже нужно спрашивать у него.              Он открыл рот, пытаясь выкрикнуть: «Вздор!», — но тут же вздрогнул от болезненного шипения в гортани. Не произнеся ни слова, Мицуба быстрым шагом направился к выходу. Следователь и Нэнэ бросились за ним и едва успели отпрянуть от резко захлопнувшейся двери.              Продвигаясь по кулисам, где царил рабочий хаос из-за только что начавшегося выступления, они словно оказались в эпицентре урагана.              — Не действуйте импульсивно. Я лишь допускаю возможность того, что вы сами стали причиной пропажи голоса, — слишком громко произнёс следователь.              Окружающие тут же замерли. Те, кто не расслышал слов, мгновенно узнали их из чужих пересказов. С пугающей скоростью над дюжиной работников повисло то ли предположение, то ли уже вынесенный приговор: Мицуба Соскэ — виновник переполоха, из-за которого они несколько дней едва укладываются в график.       Мицуба остановился у занавеса, ощущая на себе десятки взглядов — пристальных, оценивающих, жадных до сенсации.              Прошла всего минута. В напряжённом ожидании шум кулис смешивался с живой музыкой, доносящейся со сцены. Нэнэ гневно посмотрела на следователя — в его глазах читалась самодовольная уверенность человека, почти раскрывшего дело.              Мицуба обернулся. Медленно. Если бы он был дверью, то заполнил бы пространство тягучим, раздражающим скрипом. В его взгляде не было ни ярости, ни потрясения. Только крупные, тяжёлые слёзы обиды.              — …я… ым!.. — сорвалось с его губ. Слёзы покатились по щекам. Он зажмурился.              Позволив слабости выйти наружу, Мицуба принялся торопливо выводить в блокноте, который всё это время сжимал в руках, слова, пропитанные прозрачной горечью. Резким движением он вырвал страницу и бросил её следователю прямо в лицо. Затем, не обращая внимания на разгар выступления, он откинул красное полотно занавеса и шагнул в левый угол сцены.              На листе было написано:              «Идите вы все к черту. Хватит. Я ненавижу всё — оперу, призрака, ходы, зрителей, директора, глупое расследование. Надеюсь, вы сгниёте в этих стенах.»              Зрители наблюдали, как исчезнувший и обросший десятиметровым слоем сплетен, бывший кумир вышел из тени и стремительно зашагал по сцене, направляясь к спуску.              Он спрыгнул с возвышения и двинулся между рядами кресел, мимо дам и господ, глядевших на него с плохо скрываемым шоком. Кто-то вытирал вспотевший лоб платком, кто-то прикрывал рот веером, будто защищаясь от неловкости момента.              Неважно. Его здесь больше не будет. Соскэ уйдёт прямо сейчас. Даже если маршрут ещё не выбран, путь начнётся в эту секунду.              Среди ахов и приглушённых перешёптываний рождалась новая, поспешно принятая правда: «Значит, весь этот шум — дело рук самого Мицубы Соскэ? Возможно… Но насколько далеко он был готов зайти ради этой внезапной шумихи? В конце концов, оперная труппа многое для него сделала…»              Слова множились, крепли, становились увереннее — и уже не требовали доказательств.              Точка зрения смещается — не вверх, а вглубь зала. В дальнем углу, не в привычной ложе, сидел Коу Минамото. Он чувствовал, как сердце рвётся наружу — туда, вслед за источником этого болезненного биения. Хотелось вскочить и закричать: «Всё это неправда!» — но порыв оборвался, когда кто-то рядом испуганно указал дрожащим пальцем вверх.              На изящной перегородке седьмой ложи стояла фигура, возвышаясь над залом так, будто накрывала собой всех присутствующих. Чёрный фрак и фуражка сливались с темнотой.              И вдруг прожектор, ещё мгновение назад освещавший сцену, резко переместился — свет ударил прямо в тень. Публике открылась яркая улыбка, наполовину скрытая маской.              — Ах, какой прекрасный вечер, — захлопал он — Аманэ или же Цукаса — не ясно. — Как много ошибочных мнений.       Оркестр стих, позволив звонким хлопкам вытеснить музыку.       — Позвольте я присоединюсь к вашему веселью.       Повисло молчание. Кто-то из работников, включая головы директора и ассистента, высунулись из-за занавеса. Актеры на сцене замерли в прежних изогнутых позах. Мицуба видел перед собой только маску. Страх заменил все чувства и мысли.       — Вижу тут много знакомых лиц: противный директор Минамото и его глупый ассистент, слепой следователь, слишком любопытный виконт, позарившейся на гений Мицуба и… моя прелестная Яширо. В полном составе!       Последняя выбежала на сцену, глядя на своего покровителя с ужасом.       — Ангел! — выкрикнула она. — Неужели ты…       — Думаю, вам необходимо объяснение… — он выдержал паузу, прежде чем торжественно вскинуть руки. — Вы все ходите вокруг правды, так и не притронувшись к ней. Скучно. Это я отравил всеми обожаемого певца.       Раздались сотни восклицаний. Призрак существует! Он прямо перед нами! Виновник отравления!       — Люди из этой жалкой труппы, где верят в лживый гений, ослушались моего решения. Я много раз предупреждал, подавал сигналы…       Призрак швырнул нечто с бешеной скоростью к самому потолку. Никто не поспевал за развитием событий.       — Это будет вам уроком. Надеюсь, впредь вы будете более разумны и поймете, кто является настоящей звездой.       Послышался грохот и резкий хлопок. Обвал люстры не удивил его. Наоборот: угрожающий вид призрака, возвышавшегося на седьмой ложе, кричал о том, что с минуты на минуту должно произойти нечто страшное — будь то падение плафона или полный разрушительный взрыв здания.       Но как бы ни предчувствовал Коу, времени на подготовку к кульминации не осталось. Он смотрел на падающие обломки, мерцающие в огнях газовых ламп, словно на звездопад, который однажды видел за границей. Лишь мгновение спустя пришло осознание: эти «звезды» не исполнят ни одного желания. Они превращались в град из кусочков кладки, шпаклёвки с отпечатками фрески и сотен гвоздей.              Массивная металлическая конструкция падала, накреняясь под углом, цепи стучали, а люди, оказавшиеся под тенью, толкались и пытались выбраться, но никто не смог отойти в безопасное место. Ударная волна разнеслась с ужасающей силой, подняв облако пыли, вспышки пламени слепили глаза. Крики, плач и стоны смешались в хаотичном хорe ужаса.       Фигура призрака растворилась.       Жизни, искусство, голоса — всё сметено. И лишь уцелевшие гости, и артисты, перепрыгивая через обломки, направлялись к выходу.       Коу двигался иначе. Он шёл, а не бежал, сквозь хаос, с сердцем в руках, прячась в тенях.