Тихо-тихо в сердце

      Завтрак на столе давно остыл, но заставить себя поесть было почти невозможно. Вчера Цинсюань попросил брата не оставлять еды — пообещал справиться сам. Уду долго вглядывался в него, пытаясь учуять в этом неожиданном порыве подвох, но Цинсюань говорил так убедительно, что брат в итоге сдался.       Темно-серые глаза, вечно затянутые предгрозовыми тучами, на мгновение прояснились и блеснули теплом. Уходя в спальню, Уду хлопнул его по костлявому плечу — сухо, коротко, но по-своему одобрительно. И этого маленького жеста хватило, чтобы тиски никчемности ослабли, разжались хотя бы на несколько часов.       Цинсюань действительно приготовил себе нехитрый завтрак и даже отправил фото своих стараний брату, но теперь сидел над остывшей тарелкой и не мог начать. После короткого прорыва вверх, в ту нормальную жизнь, которой живут все, его снова окунуло в холод пустоты.       В последнее время это случалось с ним постоянно. Он честно выполнял упражнения доктора, пытался не проваливаться в поток мыслей, а только наблюдать за ним — безоценочно, со стороны. И иногда неожиданно получалось.       Боль отступала, и даже пустота казалась почти безобидной — просто меланхоличная скука, а не разрывающая нутро черная дыра. Но раз за разом он всё равно падал обратно в пучину душевных страданий. И куда более привычную, чем эти обманчивые, пугающие своей чужеродностью периоды затишья.       Как бы он ни старался, никакой ценности в его жизни всё еще не было. Как в приготовленном завтраке и во всём, что должно было бы приносить хоть какой-то смысл — в приемах врача, завтрашнем дне и попытках брата вернуть его в грани нормальности. Не было радости от предвкушения весны — той самой, что раньше шептала: «Еще не всё потеряно».       Не было даже физического удовлетворения от ночного отдыха, вкусной еды или возможности жить комфортной жизнью.       Раньше ему нравилось окружать себя красивыми вещами, менять его комнату так, чтобы она отражала его личность. Сейчас картины на стенах превратились в белый шум, а дизайнерский ремонт казался слишком холодным и безжизненным. В квартире брата было слишком много пустого места.       Цинсюань уже несколько минут сжимал в руках палочки, бездумно глядя на рис, обжаренный с яйцом. Съесть всё равно что-то надо. Если выпить таблетки на голодный желудок, сильной тошноты не избежать — а он и так уже ныл пустотой почти пятнадцать часов.       Рис отправился в мусорку, и Цинсюань потянулся за бананом. Пожалуй, этого хватит. Пока рот механически пережевывал сладкую мякоть, мозг раздавал четкие приказы: мусорный пакет взять с собой, брат не должен найти остатки еды, не забыть тетрадь с заданиями, улыбнуться водителю. Нужно поддерживать видимость улучшений для брата.       У Цинсюаня были годы тренировок, чтобы научиться натягивать на себя маску «нормальности». Даже в депрессии она не слезала с его лица до того самого момента, когда можно было остаться одному. Или хотя бы чуть-чуть отпустить себя рядом с братом.       Все свои чувства держи при себе — нерушимый закон его существования.       Кожура осталась лежать на столе, и Цинсюань поплелся в свою комнату. От недоедания снова мутило, но, казалось, стоит впихнуть в себя еще кусок, и его просто вырвет. От физических страданий спасало лишь одно: полчаса до выхода. Это значит, что времени жалеть себя не осталось — пора было собираться.       Цинсюань нехотя открыл дверь в гардеробную — давно здесь не появлялось ничего нового. По началу, как только ему стало снова хуже, брат покупал одежду сам, но потом перестал. Зачем нужны десять пар обуви, если всё время сидишь дома? Правильно, не за чем.       Какое-то время Цинсюань тупо пялился на плотно прижатые друг к другу, фактурные ткани. Большая часть его гардероба висела тут годами, просто занимая место. Обычная броня для выхода в люди состояла из джинсов, толстовок или футболок. Подобная одежда позволяла не тратить много времени на выбор и оставаться хотя бы в минимальном комфорте за пределами квартиры.       За оверсайзом не было видно ни его худобы, ни бледности. Жаль, что нельзя было спрятаться полностью в этой одежде и исчезнуть от мира. Взгляды прохожих, даже самые случайные, ощущались обжигающе, словно вся его никчемность просвечивала сквозь плотную ткань.       Взгляд лишь одного человека задевал его всё меньше. Он препарировал его не для того, чтобы высмеять или отвернуться с отвращением, а с каким-то странным любопытством. Иногда оно раздражало своей дотошностью, иногда ощущалось даже немного приятно. Так, будто он стал центром чьего-то пристального, но не душащего опекой внимания.       «Это потому что твой случай самый запущенный из всех, не обольщайся, — встрял внутренний критик. — На самом деле ты никому не интересен. Обуза, даже в роли пациента».       Рука уже потянулась к привычной толстовке, в которой он приходил в прошлый раз, но рядом с ней висела теплая свободная водолазка, насыщенного темно-зеленого цвета. Хватило одного взгляда на мягкую ткань, чтобы вспомнить, как приятно она обнимала тело. А высокий ворот, лежащий на шее широкими складками, добавлял уюта. В него можно было уткнуться носом и вдыхать оставшийся после стирки кондиционер с запахом цветов.       Сегодня погода была не такой уж холодной, поэтому Цинсюань схватился за деревянную вешалку. На босые ноги упало что-то мягкое, и он инстинктивно сделал шаг назад. Это были вельветовые брюки шоколадного оттенка. Видимо, они висели на перекладине вешалки под водолазкой и соскользнули, как-только он потянул ее на себя.       Когда-то он сочетал эти вещи вместе: насыщенные цвета плотных тканей выглядели как молодое дерево, усеянное сочной летней листвой. В холодное время года они напоминали: ничто не вечно. Когда-нибудь холод пройдет, и город снова будет залит теплым солнечным светом.       Что ж, вот и готовая комбинация. Спасибо тому старому Цинсюаню, который оставил соседство этих вещей ожидать нового выхода в свет. Отпариватель быстро вернул ткани свежесть, вот только от долгого хранения запах кондиционера почти выветрился. Теперь ворот под его носом отдавал какой-то странной смесью саше и залежавшейся ткани.       Прежде чем до сознания дошел смысл его действий, Цинсюань взял с комода флакон старых духов и, сбрызнув запястья, привычным жестом потер ими за ушами. Чистый древесный запах проник в его ноздри, настойчиво оттесняя затхлость давно не стиранной одежды.       А вместе с ним вползло и нечто большее: смутное ощущение той жизни, где он еще мог выныривать из отчаяния, пытаться дышать, выходить из дома не как на казнь, а просто так. Вдруг показалось, что не всё еще потеряно, что можно хотя бы наполовину, но снова стать нормальным.       Надежда исчезла быстрее, чем успела оформиться в мысль. Вместо нее изнутри начало подниматься что-то другое — липкое, непонятное и оттого пугающее вдвойне.       Испуганный взгляд с комода стрелой метнулся к зеркалу, и в отражении на него уставился молодой и неожиданно привлекательный мужчина. Темная зелень водолазки, хоть и подчеркивала бледность лица, неожиданно шла к глазам и волосам. Слишком длинным и оттого неопрятным, доходящим уже до плеч. Их давно надо было обрезать, но у брата выдался напряженный месяц, а Цинсюань ни за что не пойдет в салон сам.       Холодные подрагивающие пальцы прижались к переносице, и Цинсюань прикрыл глаза.       — Что я только что сделал?       Привычка говорить с собой давно перестала пугать, а стала нормой, обыденностью. Воспаленный мозг встревожило совсем другое. Только что он совершил жест, который не мог себе объяснить, кроме как самым очевидным способом.       Он прихорашивается.       Но зачем? Что заставило его вылезти из привычного кокона безразличия и несколько минут думать, что надеть? Для кого он это делает? Для себя? Полная чушь.       Голова резко закружилась, тело само понесло его вниз, силясь справиться с нарастающей паникой. Он еле удержался на ногах и осел на корточки, прямо там, где стоял. Глаза крепко зажмурились, и для верности Цинсюань надавил на них ладонями до противных желтых точек, лишь бы не видеть лицо человека, с которым он должен встретиться сегодня.       «Я его врач!» — прозвучало в голове так громко, словно кто-то повторил эти слова в пустоте его комнаты.       В памяти всплыла их последняя неожиданная встреча. За несколько сеансов Цинсюань ни разу не видел доктора таким рассерженным. Он никогда не злился на него, сколько бы колкостей ни сыпалось из глубины его уязвленной души. А потому увидеть на лице этого человека такие сильные эмоции, вспышку гнева и чего-то живого, было… непривычно.       И всё же уставшее от физической нагрузки тело не позволило задержаться — оно просто выключилось, не дав разобраться. А потом брат узнал о результатах его тренировки… И дальше между ними всё было как всегда: недовольно поджатые губы и взгляд сквозь него, который ранил сильнее любых слов.       Теперь же от одной мысли об этом инциденте кровь горячей волной прилила к голове, а сердце стучало как бешеное. Почему он так реагирует? Почему за всем этим страхом прячется что-то еще более пугающее? Какое-то робкое, беззащитное, маленькое чувство. Что это?.. Благодарность? Желание довериться?       Нет. Нельзя. Нельзя! Нельзя! Нельзя!       Нужно остановиться. Прямо сейчас. Может, отменить встречу? Сказаться больным? Что угодно, лишь бы не выходить сегодня из дома. Он не может идти на прием в таком состоянии. Словно… словно преступник, который слишком уж надеется на снисходительность своего адвоката.       Малейшее улучшение сдаст его с потрохами. Докажет доктору, что он прав, что его усилия не напрасны. И тогда не останется ничего, кроме как капитулировать, полностью отдать контроль в руки другого человека. Придется по-настоящему доверять, а такой роскоши он не может себе позволить.       Резким движением Цинсюань содрал с себя водолазку и швырнул ее подальше на пол, словно она была пропитана ядом, уже оставившим на его кожи глубокие следы. Спустя пару мгновений брюки упали рядом, и, стараясь не смотреть на них, Цинсюань вытащил тот же комплект одежды, что и в прошлый раз: темно-серая оверсайз толстовка и обычные синие джинсы. Хоть не черные. Пусть докторишка будет благодарен и за это.       Водитель звонил уже второй раз, нетерпеливо намекая, что пора спускаться, но Цинсюань, поглощенный внутренним хаосом, попросту не реагировал. Сейчас главное — перестать думать и как-то собраться. А докрутить себя до нужной грани он еще успеет по дороге.       Голова разболелась так, что мысли путались и гасли, не успев родиться, и, может, это было к лучшему. Он просто смотрел в окно: чужие дома, спешащие машины, чья-то насыщенная жизнь.       Отпустило его только в кабинете. Не сразу, а после того, как ровный, спокойный голос доктора какое-то время плыл где-то рядом, постепенно просачиваясь сквозь вату в сознание. И лишь спустя несколько минут до него дошло: это было приветствие и дежурные вопросы о самочувствии, на которые пора было отвечать.       — Вам стало хуже?       В том, как были произнесены эти слова, было слишком много понимания — намного больше, чем Цинсюань был готов вынести. И в ответ на непрошенную жалость к его состоянию, поднялась привычная защитная стена — Цинсюань начал раздражаться.       Он скрестил руки на груди, уставился на голую ветку дерева за окном и не удостоил доктора даже кивком головы.       — Была причина или состояние изменилось будто само по себе?       Доктор не реагировал на его попытку сопротивления, и это взбесило еще больше. Сегодня Цинсюань ни за что не будет играть по его правилам, потому что причиной ухудшения стал сам докторишка и его непрошенная попытка что-то изменить. Да пошел он… куда подальше.       Руки сомкнулись с еще большей силой, и в довершение Цинсюань демонстративно отвернулся. Пусть лучше он весь час будет смотреть в пустой угол, чем в глаза этому человеку.       — Хорошо, давайте тогда не будем проводить сегодня обычную сессию.       Цинсюань злорадно улыбнулся и заставил себя не думать о том, как подозрительно насмешливо прозвучала эта фраза. Ха, докторишка всё же сдался, а вот он — победил.       — Давайте сыграем в игру. Вы будете прокурором, который постарается убедить присяжных, что вы должны получить высшую меру наказания. А я буду вашим адвокатом и постараюсь доказать обратное.       Цинсюань не хотел поворачиваться, но тело будто само устремилось к приятному на слух голосу, и их взгляды неминуемо сцепились. Доктор ждал его реакции — ни капли нетерпения, ни намека на давление, просто тихое, внимательное присутствие. Несмотря на уже знакомую мягкость, в его глазах всё равно оставалась отстраненность, ставящая между ними невидимую черту.       Она держалась ровно настолько, чтобы Цинсюань чувствовал себя в безопасности, но не настолько, чтобы исчезнуть совсем. И эта черта придала ему уверенности. Несмотря на прошлый эмоциональный прорыв, доктор не пытался стать ему кем-то ближе, и от этого на душе становилось легче. Хоть и одновременно немного грустно.       — Готовьтесь проиграть.       Вместо ответа — только легкий, едва заметный изгиб губ. Ни торжества от его согласия, ни уже привычной насмешки, просто знак: «Я услышал, продолжай». Доктор медленно развернулся к нему всем корпусом, убирая последнюю дистанцию, и плавным, приглашающим жестом указал в центр пустоты между ними. Мол, сцена ваша. Игра начинается.       — Этот человек, — Цинсюань ткнул пальцем в свою грудь, — обуза для общества. Он лишь тратит ресурсы других людей и не приносит никакой пользы. Значит, он должен умереть.       — Интересная мысль, господин прокурор, — доктор чуть наклонил голову, будто разглядывая аргумент со всех сторон. — Но тогда получается, все дети тоже не имеют права на существование. Они тоже не приносят пользы и лишь тратят ресурсы.       Цинсюань застыл с открытым ртом. Он что, серьезно? Разве доктор вообще может говорить такие вещи? Или это очередная проверка?       — Вам есть, что ответить?       Голос «адвоката», в противовес его мыслям, не изменился — та же ровная, почти скучающая интонация. Будто они обсуждают не жизнь и смерть, а погоду за окном.       — Дети когда-нибудь станут взрослыми и будут приносить пользу, — Цинсюань нашелся не сразу, слова будто застревали в горле, и их приходилось вытаскивать силой. — А пока они приносят пользу родителям. Радуют их.       — Мой подзащитный, господин Ши Цинсюань, тоже когда-нибудь изменится и начнет приносить пользу, — доктор подался вперед и чуть понизил голос. — Почему вы считаете, что он должен умереть?       — Потому что он никогда не изменится! — Цинсюань не заметил, как голос сорвался на крик, и тут же зажмурился, пытаясь успокоиться. — В мире слишком много плохого и так мало хорошего. Зачем изменяться? Ради чего ему жить?       После его эмоциональной речи доктор выдержал небольшую паузу. Его лицо оставалось бесстрастным, но глаза выдавали настоящее отношение к их «игре»: всё тот же интерес и желание посмотреть, что будет делать Цинсюань, если его загонят в угол. Словно он здесь зверушка, над которой ставят эксперимент.       — Господин прокурор, кажется, вы встали сегодня не с той ноги. И переносите свое плохое настроение на моего подзащитного. Пожалуйста, следуйте правилам и приводите аргументы.       Цинсюань фыркнул. Серьезность, с которой доктор продолжал этот абсурд, была такой неуместной, что смогла пробить его броню. Доктор и правда играет с ним всерьез.       — Кажется, из меня выйдет плохой прокурор.       Доктор коротко выдохнул, будто был доволен его реакцией. В ответ на легкую улыбку плечи расправились сами собой. Теперь Цинсюань чувствовал себя двоечником, который наконец-то дал правильный ответ.       — Старайтесь лучше, я пока не услышал ни одного убедительного довода позволить своему пациенту уйти из жизни.       Очередная, пусть и формальная принадлежность к сидящему напротив человеку, отдалась холодным волнением в груди. Пришлось сжать лежащие на коленях пальцы, чтобы немного прийти в себя.       Нужно было сказать что-то по-настоящему убедительное, чтобы отстоять право самому распоряжаться своей жизнью. В этот раз Цинсюань не торопился — слишком близко он подобрался к краю. Один неосторожный шаг, и назад уже не вернешься. Нужно очень тщательно подбирать каждое слово.       — Даже мать не хотела, чтобы этот человек появился на свет.       Цинсюань пытался говорить спокойно, даже отстраненно, подражая доктору. Но сдержать эмоции не вышло: непрошеные слезы подкатили к горлу плотным удушливым комом. Пришлось глотать с усилием, чтобы начать снова дышать. Он так старался выглядеть равнодушным и справиться с эмоциями, что едва не пропустил ответ своего «оппонента».       — Я прошу предоставить доказательства. Они у вас есть, или вы бросаетесь громкими фразами, чтобы впечатлить присяжных?       В этот раз доктор словно не видел дальше своего носа. Это неожиданно придало сил и позволило на секунду почувствовать себя хозяином положения. Пока Цинсюань медленно умирал внутри, тот спокойно поддерживал свою абсурдную игру, даже не подозревая, что они идут по тонкому льду и трещины разбегаются под ногами у обоих.       — Доказательством служат чувства самого подсудимого.       — Этого недостаточно.       — Вам следовало лучше узнать своего подзащитного, — голос дрогнул, но Цинсюань заставил себя договорить. — Тогда его суждения не вызывали бы у вас сомнений. Господин адвокат.       — Допустим, это так. В мире есть много людей, чьи родители не хотели их появления. Разве они все достойны смерти?       По телу прошла крупная дрожь. Цинсюань прикрыл глаза. Ему казалось, будто он стоит на краю глубокого обрыва, а сильный ветер то и дело пытался подтолкнуть вперед. Мысли становились всё бледнее, и им на смену приходило чувство безысходности, от которого невозможно было спрятаться. Цинсюань глубоко вздохнул и позволил себе сорваться вниз.       — Только те, что стали этому причиной.       Кажется, до доктора только сейчас что-то начало доходить. Впервые за всё время их странного разговора он замолчал на несколько минут, словно внутри него что-то переключилось и потребовало тишины.       Он опустил глаза на очки, которые машинально вертел в пальцах, и замер, разглядывая дужки с такой сосредоточенностью, будто искал у них поддержки или ответа, которого не мог найти в словах. Похоже, что впервые за этот сеанс он не знал, что ему стоит сказать.       Цинсюань не понимал, чего ему хочется больше — закрыть эту опасную тему или продолжать говорить. Но взгляд доктора, который снова будто проник в его душу, не оставил ему выбора. Остановиться было уже невозможно. Тело охватил такой страх, словно Цинсюань и правда мог сейчас умереть.       — Мой подзащитный не поднимал эту тему. Давайте дадим слово ему. Согласен ли он с обвинением?       — Абсолютно.       — В чем же он виноват?       — Он был слишком неосторожным... упал с лестницы, — Цинсюань запнулся, грудь распирало от растущей тревоги, понадобилось сделать дополнительный вдох, чтобы продолжить. Теперь он точно знал — он хочет рассказать всё доктору. — Родители спешили к нему в больницу по скользкой дороге, и машину занесло под грузовик, — выпалил он оставшееся на одном дыхании.       Цинсюань не позволял себе думать об этом дне много лет, но теперь воспоминания, вопреки его воле, облекались в слова и посыпались из него как из перевернутой коробки.       Глупое падение. Он до трех часов ночи играл на компьютере и поэтому утром был сонным и рассеянным. Старшеклассник возник перед ним слишком внезапно. От столкновения тел Цинсюань кубарем полетел со школьной лестницы вниз. Резкая боль в руке и затылке, а дальше всё поплыло, как в тумане.       Врачи, скорая, больница, снова врачи. Затем, когда его наконец определили в палату, — звонок матери. От ее взволнованного голоса, который просил уставшего от боли Цинсюаня еще немного потерпеть, сразу стало легче. Мама говорила, что они уже едут и скоро будут рядом с ним. Просила подождать еще совсем немного.       И Цинсюань ждал. Полчаса, час, два, ночь. В палате, среди чужих, равнодушных к нему людей, ни мама, ни папа так и не появились.       Зато на следующий день приехал брат и сообщил ему, что теперь они остались одни. Тогда десятилетний мальчик не смог сразу осознать, что больше никогда не увидит родителей. Но то, как смотрел на него Уду-гэ, разрывало детскую душу на части.       Цинсюань не понимал почему, но вина заполняла его без остатка. Сломанная рука не болела так сильно, как грудь, внутри которой расползалось черное нечто. Что-то, чего он никак не мог назвать, но и без названия оно душило его, словно привязанный к телу валун.       Брат оставил его наедине с этими чувствами и предупредил, что заберет из больницы в день похорон. И только стоя у могил родителей, до Цинсюаня наконец дошел смысл его странных ощущений.       Его родителей больше нет. И именно он стал этому причиной.       Эта мысль залегла так глубоко, как только позволяла человеческая психика — в самый темный уголок, куда не хочется заглядывать даже краем глаза. Цинсюань всегда знал: если когда-нибудь он достанет эту тяжелую правду наружу, она сметет его, как цунами, не оставив и следа. И куда более жестоким образом, нежели попытка закончить его бессмысленное существование любым из возможных способов.       И вот это случилось. Прямо сейчас, в белом, стерильном кабинете, перед человеком, которого он почти не знал.       Сдерживаемые рыдания вырвались наружу, и Цинсюань наконец сделал то, что не мог у могилы родителей, — заплакал навзрыд.       Доктор не стал размениваться на пустые утешения. Не стал говорить: «Вам не в чем себя винить», не попытался объяснить, что ребенок не мог повлиять на взрослые решения. Цинсюань приготовился именно к этому — к фальшивым, обязательным фразам, которые все всегда говорят в таких случаях.       Но доктор снова его удивил.       Единственное, что он сделал, — протянул пачку салфеток. Простой, почти бытовой жест, который не вызывал тошноты и почему-то ощущался важнее любых слов о сожалении.       Цинсюань машинально вытер щеки, всхлипнул еще раз, другой, и на мгновение ему показалось, что грудь наконец освободилась от валуна, душившего его пятнадцать лет. Захотелось обернуться к доктору — со смесью благодарности и извинений за эмоциональный поток, что он только что на него обрушил.       Ровно до того момента, как доктор отвернулся к экрану и сделал несколько быстрых пометок. Будничные щелчки клавиш в тишине кабинета прозвучали громче выстрелов.       Цинсюань замер, тело превратилось в натянутую струну, салфетка застыла в руках. Он бездумно смотрел, как пальцы доктора бегают по клавиатуре, как на экране появляются новые строчки о его прошлом. Его боль, его признание, его жизнь — аккуратно упаковывалась в медицинские термины, в сухие фразы, в историю болезни.       Это была первая настоящая ошибка Хэ Сюаня.       Цинсюаню будто с размаху дали по лицу. В глазах потемнело, в ушах появился противный звон. Никому и никогда он не рассказывал об этом. Ни одной живой душе. А теперь его откровение лежало на экране, как препарированная бабочка под стеклом.       Все слова, вся боль, что вылились сейчас из глубин его души, доктор свел к пометке в анамнезе. К строке в файле, к данным для анализа. Он безжалостно напомнил Цинсюаню, что он здесь не человек со своим горем, не тот мальчик, что пятнадцать лет носил в себе это черное нечто, а всего лишь пациент. Объект. Функция.       Слезы прекратились так же резко, как начались. Лицо окаменело, а ногти впились в ладони. Лучше уж чувствовать физическую боль, чем эту. Невыносимо было думать, что тот, кто должен был стать его защитой, нанес удар ровно в тот момент, когда он смог наконец раскрыться.       Доктор наконец повернулся к нему с запоздалой готовностью слушать, с сочувствием, которого уже никто не просил. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, чтобы выразить то, что надо было выразить тогда — в ту секунду, когда он отвернулся к экрану. Но было поздно. Стена снова была возведена и теперь — намного толще, чем обычно.       Это мимолетное, равнодушное движение, просто жест профессионала, который на секунду забыл, что перед ним человек, — Цинсюань ему никогда не простит.