Тихо-тихо в сердце

      Будильник не успел проиграть даже первый такт, как резкое движение руки смахнуло кнопку влево. Следом одеяло полетело в сторону, и Цинсюань рывком сел, опустив ноги в тапки. Голова на секунду закружилась, комната чуть качнулась, будто пол под ним на мгновение стал мягким, но он не позволил себе замереть — только хуже станет.       Если дать себе хоть немного полежать, сон снова утянет его в свое болото, а в последнее время Цинсюань старался соблюдать режим. Получалось не всегда, но всё же получалось. Главное — не прислушиваться к себе, не начинать себя жалеть, а просто встать и действовать по плану. Четкие запланированные действия помогали намного лучше, чем тупые упражнения или разговоры ни о чем в кабинете терапевта.       Человека без сердца. Нет, хладнокровного животного! Кукла с дипломом врача. Сухарь без капли сострадания, возомнивший себя просветленным Буддой. Искусственный интеллект и то эмпатичнее — этот хотя бы запрограммирован на вежливость. Даже вспоминать этот спокойный голос было невыносимо. Как же бесит!       Щетка слишком быстро скользила по зубам, норовя то и дело задеть десну. Рука двигалась сама по себе, резко, зло, будто наказывала невидимого врага. Пена горчила на языке, и он сплюнул ее в раковину резче, чем нужно. Цинсюань смотрел в зеркало, но видел не свое отражение, а тот спокойный, невозмутимый взгляд, который так его раздражал. Тот взгляд, который смотрел сквозь него, будто он — просто очередной пункт в расписании.       Какое-то время после последнего приема он был в подавленном настроении: опять слишком мало ел и почти не вылезал из постели. Шторы оставались закрытыми, дни сплелись в один запутанный клубок. В комнате стоял спертый воздух, и по утрам казалось, будто ночь так и не закончилась.       Но внутри уже начались неотвратимые изменения, которым нужно было лишь еще немного, чтобы вырваться наружу. Привычный огонек самоуничижения, годами гревший его изнутри тусклым, больным светом, вдруг перестал тлеть. Он разгорался. Медленно, но верно превращался в костер справедливого негодования.       Спустя пару недель Цинсюань впервые за долгое время сел нормально позавтракать. Пока он пережевывал островатую рисовую кашу с яйцом и зеленым луком, соус чили будто разгонял по его ослабленному телу не только кровь, но и злобу. Она заползала в каждую клетку, нагревала вены, заставляла жевать быстрее, злее, почти с остервенением.       Теперь злоба поднимала его каждое утро, двигала его телом, пока он готовил себе еду или сам шел в магазин за продуктами. Она заставила его заняться своим здоровьем и начать ходить в спортзал по собственной воле. Она прогнала все мысли о смерти и наполнила его желанием доказать ЕМУ, что Ши Цинсюань не жалкий щенок, который не заслужил даже короткого объятья. Он может справиться и сам, без помощи бесчувственного докторишки.       Жалок тут только Хэ Сюань, ведь он не смог справиться со своими обязанностями. Самостоятельным выздоровлением Цинсюань докажет всю профессиональную несостоятельность этого пижона, возомнившего себя врачом.       Тарелка со слишком громким стуком приземлилась в раковину, но беглый осмотр показал, что керамика цела. Цинсюань быстро вымыл посуду — тратить лишнее время на бытовые дела не хотелось. Руки двигались сами, на автомате, пока мысли были уже где-то далеко, в списке сегодняшних дел.       Его ежедневный план не отличался разнообразием, но это было лучше, чем продолжать гнить в своей постели. Теперь она напоминала слишком много из того, что хотелось забыть: запах собственного пота, бессонные ночи, мокрые от слез подушки. Он старался не смотреть на нее лишний раз, заправлял с утра и не подходил до вечера.       Сегодня в расписании значились два важных дела: перебрать вещи в гардеробной и сходить в зал. Цинсюаню больше нравилось плавать, чем заниматься с тренером. Вода глушила звуки, давала иллюзию невесомости, будто и проблем нет, и тела нет, только ты и тишина. Но тренер был нужен, чтобы заставлять, чтобы гнать, чтобы не давать расслабляться.       Спорт делал то, что не могли сделать ни таблетки, ни бесполезная терапия — он прогонял мысли. Выдавливал их вместе с потом, выбивал количеством подходов, смывал хлоркой в бассейне.       Поначалу было тяжело: мышцы вопили, легкие горели, после первых занятий он едва доползал до дома. Но затем стало получаться лучше, и Цинсюань втянулся. Даже небольшая тренировка наполняла тело приятной усталостью, после которой можно было прийти домой и просто лечь спать — без лишних размышлений, без бесконечного прокручивания одних и тех же фраз.       На следующий день тело невыносимо болело. Каждое движение отзывалось тупой тяжестью в плечах и бедрах. Но даже эта боль была лучше душевной. С ней можно было справиться — теплый душ, расслабляющий массаж, и она проходила. А боль сердца не выкорчевать ничем. Она оставалась, даже когда тело засыпало, и ждала утра, чтобы начать всё сначала.       Чистая посуда осталась на сушилке, Цинсюань прихватил со стола банан и горсть орехов в качестве десерта и с важностью посла направился в свою комнату. Руки буквально чесались от желания избавиться от накопившегося в ней хлама. Особенно от подарков брата.       Уду покупал вещи на свой вкус — строгий, скучный, будто с консультации корпоративных юристов. Новая одежда с бирками всё еще лежала вперемешку с уже ношенной, занимая половину полок и потихоньку начиная бесить одним своим видом.       Уду одевался слишком… правильно. Даже однотонные толстовки Цинсюаня, которые брат наверняка считал «мешковатыми и непрезентабельными», смотрелись не так убого, как его классический стиль. Пиджаки, рубашки, брюки со стрелками — будто человек собрался на похороны и решил остаться там навсегда.       Ему бы не помешали советы стилистов. Возможно, он к ним и обращался, но те, видимо, не смогли перечить строгому взгляду и были вынуждены признать, что выбор Уду намного лучше их собственного. Ага, конечно.       Цинсюань невольно рассмеялся, представив эту картину. Брат в скучных шмотках, стилисты низко наклонили головы, чтобы не смотреть на то убожество, что он выбрал. Наверняка они утешали себя процентами с продаж. Ради них можно и поступиться профессиональными навыками.       Было бы неплохо и самому найти какое-то призвание или хотя бы временную работу. Но сил на поиски пока не было, а доверять еще раз этот вопрос брату он не станет. Хватит пяти неудачных попыток, чтобы понять безнадежность подобной затеи. Цинсюань отогнал хмурые мысли и одним широким движением смахнул с полки на пол целый ворох одежды. Ткань мягко зашуршала, падая ему под ноги.       Раньше в гардеробной был хоть какой-то порядок. Футболки пусть и не ровно, но лежали рядом с футболками, джинсы — с джинсами. Сезоны не перемешивались один с другим и были разнесены по разным сторонам. Сейчас же ему на ноги упал целый набор разрозненных вещей: ремни, майки, кардиганы, пляжные шорты, шелковая блузка на вечер и даже какие-то старые часы, о которых он не помнил.       Цинсюань смахнул еще несколько полок уже без разбора, просто чтобы освободить пространство. Вещи летели вниз, и с каждым новым ворохом на душе становилось… не легче, но как будто чище. Будто вместе с этим хламом он освобождал и часть того, что накопилось внутри.       Наконец, когда полки опустели, Цинсюань приземлился прямо на пол, посреди этого тканевого хаоса, и выдохнул. Пыль тут же едва заметно щекотнула нос. Теперь осталось только всё это разобрать.       Цинсюань чувствовал себя маленьким мальчиком, который вдруг обнаружил сокровища. Даже злоба на какое-то время покинула его, уступив место легкому, почти забытому любопытству, от которого в груди разливалось что-то теплое.       И почему же он так долго не разбирался тут? Копаться в старых вещах, перебирать, взвешивать на руке каждую, размышлять оставить или выбросить — оказалось удивительно увлекательно. Вот футболка, в которой он ездил на море года четыре назад. Вот джинсы, что стали велики, но выкинуть жалко. Вот смешной брелок, подаренный кем-то из знакомых, уже и не вспомнить кем.       Цинсюань разобрал всего три полки, а уже насобирал несколько пакетов вещей на благотворительность. Два — с одеждой, один — с мелочью, которая только пыль собирала. Он посмотрел на них с довольной улыбкой и тут же нырнул обратно. Впереди оставалось еще много работы, и это радовало. Наконец-то ему есть чем заняться — настоящим, живым, осязаемым делом.       Он как раз раздумывал, не взяться ли за четвертую полку до обеда, когда зазвонил телефон. На экране отобразилось имя брата, и Цинсюань скорее ответил на звонок.       — Что такое? — голос вырвался чуть резче, чем хотелось, будто он только что бежал к телефону.       — Идешь сегодня в зал? — брат, как обычно, сразу начал с дела без пустых предисловий.       — Да, собирался вечером.       — Ты оставил в моем рюкзаке входной браслет, а я сегодня не смогу с тобой сходить, занят.       — Ой, — Цинсюань замер. Глупая забывчивость, ничего страшного, но внутри что-то ёкнуло. Он снова создал брату неудобство, — прости.       — Я пришлю к тебе водителя.       — Не нужно. Я приеду сам, — выпалил он быстрее, чем успел подумать. — Заодно будет, чем заняться.       В трубке повисла тишина. Уду молчал ровно столько, чтобы Цинсюань успел пожалеть о своих словах. Но потом раздалось тихое:       — Хорошо. Адрес помнишь?       — Да.       — Постарайся успеть с двух до трех. В остальное время я сильно занят.       — Буду к двум.       Раздался короткий выдох в трубке — то ли ухмылка, то ли недоверие. А может, Цинсюаню просто показалось.       — Тогда до встречи.       Звонок оборвался раньше, чем он успел попрощаться.       На часах было уже 12:45. Пока он оденется, пока вызовет такси, пока доберется до нужного бизнес-центра… Времени пообедать не оставалось. Впрочем, поесть можно и после встречи. Давненько он не ел вне дома. Вот и еще одно дело на сегодня. Выбрать правильный ресторан — не такая уж и простая задача.       Цинсюань стянул с вешалки привычную толстовку и замер. Нет. Он хоть и не офисный работник, но чувствовать себя белой вороной среди пиджаков и строгих юбок не хотелось. Толстовка вдруг показалась слишком домашней, слишком расслабленной для места, где брат проводит свои деловые встречи.       Глаза сами собой скосились на ту самую зеленую водолазку и коричневые брюки, от которых он отказался в прошлый раз. Те самые, что всё еще терпеливо ждали своего часа.       — Почему бы и нет, — буркнул он себе под нос и, не давая времени на раздумья, снял вещи с вешалки.       А в дополнение — вытащил из ящика желтые носки. То, что он приедет не в толстовке — не означает, что Цинсюань готов слиться со скучным офисным стилем. Носки смотрелись глупо и дерзко на его ступнях. Яркие, нелепые, они кричали: «Я здесь не по делу, я здесь сам по себе». И почему-то от этой наглости настроение поднялось еще чуточку выше. Он натянул водолазку, застегнул брюки и покрутился перед зеркалом.       Вроде даже ничего. Прилично, но с характером.       — Пусть смотрят и завидуют, — усмехнулся он собственному отражению и вышел из комнаты.       Такси уже ждало его у подъезда, и Цинсюань почти вприпрыжку добежал до автомобиля. Холодный воздух ударил в лицо, пахнул приближающейся весной и мокрым асфальтом. Ноги сами несли, в груди что-то трепетало — то ли воздух приближающейся весны, то ли предвкушение. Он сел, пристегнулся — и в ту же секунду его накрыло холодной волной тревоги.       Стоп. Слишком много радости сегодня. Не к добру это. Цинсюань замер, прислушиваясь к себе. Сердце колотилось где-то в горле, ладони мгновенно стали влажными, ремень безопасности неприятно врезался в грудь. У жизни всегда черная полоса сменяет белую, но и белая не задерживается надолго. Чем выше взлетаешь, тем больнее падать.       Привычный холодок тревоги не отпускал всю дорогу. То казалось, что таксист не заметит красный, и в них кто-то врежется. То перед глазами вставала картина: он приезжает, а брата уже увозят на скорой. То — полиция, наручники, и деловой центр, замерший в шоке.       Цинсюань не был уверен, что брат нарушает закон. Он вообще не особо вникал в трейдинг, которым занимался Уду. Но для него этот заработок всегда выглядел как какой-то легализованный мухлёж. Слишком легко, слишком много денег, слишком… подозрительно.       К тому моменту, как такси подъехало к бизнес-центру, тревога разогналась до таких пределов, что Цинсюань не удивился бы ни метеориту, ни инопланетянам. Он был абсолютно уверен: сегодня случится что-то плохое.       В лифт он зашел с твердым намерением не смотреть ни на кого. К счастью, водолазка была темно-зеленой, и пятна пота под мышками остались незаметны. Оставалось надеяться, что запах тоже никто не почувствует. Хотя Цинсюаню казалось, что он заполнил собой всю кабину, и все эти люди в пиджаках хмурятся именно из-за него.       Цифры этажей загорались слишком медленно. Наконец двери открылись, и он пулей вылетел в коридор, чуть не зацепив плечом выходящую женщину. Цинсюань бросил на ходу «простите» и понесся дальше.       Нужная дверь в опенспейс была всего в паре метров. Шум голосов, трели телефонов, клацанье клавиатур — всё это доносилось уже отсюда. Цинсюань остановился, глубоко вздохнул, будто собираясь нырнуть под воду, и взялся за ручку. В этом звуковом аду ему предстояло провести не так много времени, но казалось, что он всё равно может здесь задохнуться.       Как только он вошел, десятки пар глаз устремились к нему. Кто-то перестал печатать, чья-то чашка замерла на полпути к губам. Неловкость сковала тело мгновенно: он зашагал, словно робот, будто кто-то встроил в него механизм, безвольно передвигающий ноги.       Цинсюань понимал, что выглядит сейчас как заносчивый синьгуй, который считает ниже своего достоинства здороваться с простыми смертными, но ничего не мог с собой поделать. Язык прилип к небу, а взгляд был приклеен куда-то вперед, туда, где в углу опенспейса светилась стеклянная коробка кабинета брата. Он просто шел, не оглядываясь и ни с кем не здороваясь. Плевать. Пусть обсуждают в курилке. Хуже уже не будет.       Вот он — кабинет. Небольшое стеклянное помещение с дорогой мебелью внутри, отгороженное от остального мира тонированными стенами. Цинсюань бросил взгляд на часы: 14:05. Он опоздал на пять минут, но Уду всё равно был занят — внутри продолжался какой-то разговор.       Цинсюань замер у входа, не решаясь войти, и только тут заметил: в этом углу опенспейса было подозрительно тихо. Телефоны не трезвонили, клавиатуры не клацали. Все сотрудники, человек десять, сидели с каменными лицами и смотрели в одну точку — на кабинет брата.       Цинсюань не хотел подглядывать. Правда не хотел. Но взгляд сам скользнул туда, куда смотрели все, и тогда всё стало ясно как день. И почему здесь тихо, и почему все так напряжены, и что именно происходит за стеклом.       В кабинете не было важного разговора — Уду отчитывал подчиненного.       Он говорил спокойно — не повышал голоса, не жестикулировал, даже не смотрел с презрением, просто ровно, будто зачитывал вслух условия договора. Но Цинсюань слишком хорошо знал на своей шкуре, как ощущается это недовольство.       Пожалуй, даже преступник, которому зачитывают приговор, чувствует себя более уважаемым, потому что приговор хотя бы честен. А здесь — здесь тебя просто стирают. Медленно, методично, без права на возражение.       Да, Уду говорит тихо и обманчиво расслабленно. Но каждое его слово сравнивает тебя с полом, уничтожает в тебе человека, оставляя только скомканную бумажку — бесполезную информацию, которую пора выбросить.       В горле встал ком, мешающий дышать, и Цинсюань с трудом сглотнул его. Пальцы сами сжались в кулаки. Глаза защипало, и он поскорее отвел взгляд, чтобы не смотреть больше на брата. Он понимал: подчиненный мог провиниться. На работе никто не обязан носиться с тобой как с ребенком. Здесь всё просто: выполняешь задачи — получаешь деньги, не выполняешь — получаешь выговор или увольнение.       Но ведь Цинсюань — его брат. Младший брат к тому же. Почему Уду к нему также жесток? В груди что-то дрогнуло. Утренняя злоба, позабытая было среди хлама и старых вещей, всколыхнулась снова — только теперь она искала новую мишень. Неловкость исчезла так же резко, как появилась. Цинсюань выпрямился, выдохнул и, как только подчиненный вылетел из кабинета с каменным лицом, шагнул внутрь — без колебаний, без стука, без тени сомнения.       Уду посмотрел на часы, когда увидел его. Этого короткого взгляда хватило, чтобы внутри всё перевернулось, — он был уверен, что Цинсюань опоздает. Даже не сомневался. Брат молча указал на браслет — тот уже лежал на столе, одинокий и ненужный, как сам Цинсюань в этом кабинете.       Цинсюань схватил его. Пальцы дрогнули, и пришлось сжать их в кулак, чтобы не выдать волнения. Но было поздно — оно уже затопило всё внутри, поднималось к горлу, давило на глаза. Опять накатило то самое ужасающее чувство: он понимал, что больше не может молчать. Он не сможет уйти, пока не скажет всё, что копилось годами.       Брат молча сел за стол. Даже не взглянул на него — просто уткнулся в экран, будто подводя черту под их вынужденной встречей. Ни предложения выпить чай, ни «как добрался», ни даже дежурного «молодец, что успел». Только тишина и холодный профиль, освещенный монитором.       Цинсюань смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Терпение, которое он растягивал годами, лопнуло в одну секунду, и он сорвался, как туго натянутая стрела, которую наконец отпустили.       — Почему ты не дал мне умереть, если не любишь?       Уду поднял на него взгляд. Непонимающий, холодный, будто Цинсюань спросил, почему трава зеленая, или вошел в кабинет голым.       — Что за бред ты несешь? — наконец выдал он и снова уткнулся в ноутбук.       Цинсюань нервно сглотнул. Руки тряслись, но останавливаться было нельзя. Если не сейчас — то никогда.       — Ты никогда не обнимал меня. Ни разу в жизни не сказал слова поддержки. Если я приносил из школы плохие оценки, ты смотрел на меня как на идиота, неспособного сложить два и два. Только опекал — как куклу. Контролировал. Не давал ничего решать самому.       Голос дрогнул, но он заставил себя продолжать:       — Всё решал ты. Какую одежду носить, где работать, к какому врачу ходить, как жить. И жить ли вообще. Я знаю, что ты винишь меня в смерти родителей. Так почему ты просто не дал мне умереть? Зачем тащишь этот бесполезный груз?       Взгляд брата тяжелел с каждым произнесенным словом, линия его губ заметно сжалась. В ответ на свою внезапную речь Цинсюань ждал чего угодно. Жестоких слов о своей никчемности. Обвинений в неблагодарности. Приговора — «собери вещи и убирайся». Он был готов ко всему, кроме тихого смешка, а потом ровной, будничной фразы:       — Доктор меня не обманул. Тебе и правда стало лучше.       Уду уткнулся в бумаги и махнул рукой в сторону двери.       — Иди домой. Напиши, как доберешься.       Цинсюань замер. Слова застряли где-то в горле, смешались с комом и превратились в ничто.       — Я хотел зайти поесть, — выдавил он через силу, цепляясь за быт, за нормальность, за хоть что-то, что удержит его здесь.       — Хорошо. Потом напиши. Мне нужно работать, — Уду даже не поднял на него взгляда.       Цинсюань с усилием развернулся. Ватные ноги понесли его к выходу — мимо стеклянных стен, мимо чужих взглядов, поскорее к лифту. С каждым шагом его прибивало к полу новой мыслью — для всех окружающих он — объект. Актив. В который стоит или не стоит вкладываться.       Из всей его пламенной речи Уду вынес только одно: вложения в лечение окупились. Ему плевать на их отношения, на чувства Цинсюаня, на его душу. Всё, что нужно Уду, — чтобы он не доставлял проблем.       Лифт наконец открылся, Цинсюань шагнул внутрь и позволил себе на мгновение закрыть глаза. Он был прав в своих подозрениях: этот день не принес ему ничего хорошего. Он сделал только хуже.       Цинсюань и сам не заметил, как проглотил обед в случайном ресторанчике. Еда была безвкусной, но он жевал и глотал на автомате, лишь бы заполнить желудок, и тот наконец перестал ныть. Словно во сне он добрался до дома. Мысли только делали больнее, и Цинсюань изо всех сил старался ни о чем не думать. Получалось не очень хорошо, и он знал лишь один способ справиться с этим — нужно пойти в зал.       Встреча с тренером была назначена лишь через пару часов, но пока можно было немного поплавать и для разогрева походить по дорожке. Просто занять тело, чтобы отключить голову.       Он задержался в бассейне чуть дольше, чем планировал, выныривал снова и снова, пока в мышцах не появилась приятная тяжесть. Вода глушила мысли, делала их вязкими и далекими — почти несуществующими. Но стоило выбраться на бортик, как всё вернулось разом. Цинсюань быстро вытерся, накинул полотенце и направился в зал.       Он увидел его сразу, как только вошел. Будто что-то невидимое дернуло за нитку и развернуло его в сторону силовой рамы. Там стояли трое: Хэ Сюань, тот самый мужчина, что был рядом с ним в прошлый раз, и кто-то новый. Они расслабленно переговаривались, время от времени звякая блинами на штанге.       После их первой случайной встречи Цинсюань постоянно оглядывался по сторонам. Сначала — ища защиты, когда тренер гонял его слишком сурово, потом — с опаской. Видеть снова того, кто сделал ему больно, совсем не хотелось.       Сегодня Вселенная точно была не на его стороне. Сначала брат, а теперь еще и это. В бассейне Цинсюань наконец хоть немного отвлекся, а теперь — это нелепое совпадение и сердце снова поднялось к горлу.       Хэ Сюань устало улыбался своим спутникам, а потом естественным жестом провел рукой по волосам, откидывая назад намокшие на висках пряди. В ответ на этот жест внутри Цинсюаня что-то оборвалось.       Он заставил себя отвести взгляд и пойти к самой дальней дорожке, нужно постараться остаться незамеченным. Не вышло. Хэ Сюань обернулся, его взгляд, напряженный и цепкий, тут же прилип к нему. Цинсюань хотел сдвинуться с места, но не мог. Он слышал, как кто-то буркнул рядом: «Что стоишь на проходе», но не сделал и шага, пока Хэ Сюань неторопливо приближался к нему.       Что ему нужно? Заметил, что пациентов поубавилось? Злоба плеснула внутри, но быстро схлынула — слишком глубоко сидела усталость, слишком сильно его помотало сегодня всего за пол дня. Хэ Сюань уже был в двух шагах, когда сердце Цинсюаня вдруг провалилось куда-то в живот и там осталось.       Цинсюань никогда не видел его таким… настоящим. Не врачом, навязанным братом, а просто человеком. Мужчиной. И — он вдруг отчетливо это осознал — очень привлекательным мужчиной. Майка намокла от пота, темные разводы облепили грудь и плечи, ткань прилипла к коже, очерчивая движение дыхания.       Но почему-то следы физического напряжения не вызывали отвращения. Наоборот — напоминали, что Хэ Сюань живой. Такой же, как все, как и он сам. Взгляд скользнул по натренированным плечам — таким, какими Цинсюань пока не мог похвастаться. По линии ключиц, по предплечьям, украшенным линиями вен. И задержался там дольше, чем следовало. Цинсюань не знал, чего хочет больше: сбежать или остаться.       Хэ Сюань подошел совсем близко. Слишком близко. Цинсюаня ощутимо повело, будто земля качнулась под ногами, хотя пол оставался ровным. Пришлось чуть шире поставить ноги, чтобы не потерять равновесие. От Хэ Сюаня пахло уставшим солнцем и разогретой кожей. В этом естественном аромате была какая-то первобытная честность. Соль, выступившая на висках. Тепло, исходящее от мышц. Легкая терпкость, от которой почему-то кружилась голова. И сверху — еле уловимая нотка того самого парфюма, который он помнил по кабинету.       Цинсюань невольно закрыл глаза. Ноздри раздулись шире, втягивая этот запах глубже, чем следовало. В животе шевельнулось что-то незнакомое — тягучее и теплое. Хэ Сюань словно говорил своим телом: «Я свой. Я безопасный. Я твой дом». Это одновременно пугало и давало забытое чувство покоя.       Цинсюань заставил себя снова открыть глаза, и первое, что он увидел, — небольшая сережка в левом ухе. Маленькое серебряное колечко, которое выбило из него всю появившуюся было стойкость. Уж чего он точно не ожидал — так это пирсинга у человека, казалось бы, сотканного из правил.       — Цинсюань?       Он моргнул, прогоняя наваждение. Рядом уже звучали слова — знакомый голос что-то говорил, а он стоял истуканом, уставившись на сережку, как завороженный. Цинсюань заставил себя прислушаться. Он и так уже выставил себя дураком. Хватит.       — Господин Ши.       Официальное обращение резануло по слуху, будто холодным металлом по стеклу, но последовавшая за ним улыбка разбавила холод слов.       — Извините меня за такой вид, но раз уж мы случайно встретились, я хотел бы представить вам моего друга.       — Зачем? — Цинсюань непонимающе перевел взгляд туда, где к ним уже приближался тот самый новичок.       — Это господин Се.       — Просто Се Лянь, — поправил его мужчина, и от его милой улыбки по сердцу разлилось что-то теплое, слишком отличающееся от того, что только что излучал Хэ Сюань.       — Он директор благотворительного фонда. И им всегда не хватает волонтеров. Я подумал, что вам может быть это интересно.       — Хэ Сюань прав.       Се Лянь мягко коснулся его предплечья, и по тому, как они посмотрели друг на друга, Цинсюань вдруг понял: они и правда близки. Это открытие неприятно кольнуло куда-то в солнечное сплетение, но Цинсюань старался не показывать виду.       — Насколько я понял, вы пока не работаете. И если сможете приехать помочь нам, мы будем очень благодарны. Заплатить мы не можем, но с нас обед.       — Если Се Лянь скажет, что приготовил еду сам, это ни в коем случае есть нельзя.       Хэ Сюань говорил серьезным тоном, но его глаза улыбались, давая понять, что это шутка. Цинсюань заставил себя улыбнуться в ответ, пока его колени были очень близки к тому, чтобы подогнуться. Да что с ним не так? Почему он так сильно реагирует?       Се Лянь что-то ответил на шутку, но Цинсюань не расслышал, он никак не мог отвести глаз от лица, на которое сегодня взглянул совсем по-другому. Хэ Сюань перевел на него взгляд, и с усилием Цинсюань всё же сделал шаг к Се Ляню.       — Я согласен. Запишите мой телефон?       Он понятия не имел, почему Хэ Сюань решил, что ему будет интересно волонтерство. Но раз сегодня он уже отложил пару пакетов вещей на благотворительность, то можно было и попробовать. Цинсюань был готов сейчас на что угодно, лишь бы уйти от Хэ Сюаня подальше.       — Ой, мой телефон остался у мужа. Подождете пару минут?       Цинсюань моргнул, наблюдая, как Се Лянь быстрым шагом направился к мужчине с повязкой на одном глазу. Кажется, он и правда появлялся тут периодически и без Хэ Сюаня, но не слишком привлекал к себе внимание.       — Мужа?       — Это неприемлемо для вас? — Хэ Сюань внимательно посмотрел на него, и Цинсюань понял, что случайно озвучил свою мысль.       — Нет.       На самом деле Цинсюань никогда особо не думал на эту тему, но сейчас понял, что ему и правда всё равно до таких вещей. Что плохого в том, что люди любят друг друга?       — Вы стали лучше выглядеть, окрепли. Похоже, два месяца спорта не прошли даром.       Щеки вспыхнули, жар прилил к ним почти мгновенно, и не только от комплимента. Цинсюань отчетливо понял: Хэ Сюань знал про его обман. Впрочем, если его друзья ходят в тот же зал, это неудивительно, они могли ему рассказать. Стоп… Это ведь означает, что они говорили о нем. Но почему?       — Я продолжаю пить таблетки, просто пока не хочу… — Цинсюань чувствовал, что должен оправдаться, но Хэ Сюань перебил его.       — Вам не нужно себя заставлять. Вы вольны сменить врача и ходить к тому, кто вам больше подходит. Просто не забрасывайте лечение, хорошо?       Хэ Сюань снова говорил с ним как с маленьким ребенком, и Цинсюань не мог понять, нравится ли ему это или всё же раздражает. Вкупе с мягкой интонацией, наполняющей знакомый голос чем-то, почти похожим на нежность, это скорее было приятно.       — Кто-то должен всё-таки присматривать за вами, чтобы прогресс не останавливался.       Язык словно прилип к небу. Цинсюань понимал, что эти слова были своего рода извинением и признанием за ним права быть вольным в своем выборе. Но ими же были уничтожены и ростки обиды в его сердце. Нет, он не хочет приходить ни к кому другому. Он хочет вернуться, именно к Хэ Сюаню.       Признание не успело сорваться с его губ. Хэ Сюань коротко попрощался, развернулся и пошел обратно к своему другу. Тот странно улыбался, глядя на него. И когда Хэ Сюань подошел к нему ближе, он пихнул мужчину рукой в плечо, будто не хотел, чтобы над ним насмехались.       Разобраться, что у них происходит, не получилось. К нему снова подошел Се Лянь, и после обмена телефонами, они почти сразу же стали договариваться о встрече. Когда и Се Лянь тоже попрощался, в зале уже никого не было: ни Хэ Сюаня, ни его друга.       Цинсюань вдруг почувствовал себя слишком маленьким в этом огромном помещении, наполненном чужими людьми. Будто Хэ Сюань только что приоткрыл ему дверь в свою жизнь и тут же ее захлопнул.       Но вместе с тем где-то глубоко внутри него появился совсем маленький тлеющий огонек. Он едва давал о себе знать, почти не согревал — скорее просто обозначал свое присутствие, как тихая точка тепла в груди.       И всё же вместе с ним вернулось странное, давно забытое чувство, будто рядом кто-то есть. Не здесь и не сейчас — но достаточно близко, чтобы это ощущалось, чтобы не приходилось больше держаться самому.       Цинсюань больше не был одиноким.