Тихо-тихо в сердце

      Стыд проснулся раньше, чем разум осознал, какой сейчас день. Глаза не успели открыться, как снова закрылись. На этот раз уже принудительно — теплыми после сна ладонями.       — Как же стыдно, — Цинсюань выдохнул между пальцев и зажмурился. — Что же я натворил вчера?       Вопрос повис в тишине. Хотелось забыть всё, что было, но память будто назло подкидывала картину за картиной: как он опозорился с письмом, как заставил волноваться двух самых важных для него людей из-за своей оплошности. Хэ Сюань даже был вынужден искать его среди ночи, думая, что Цинсюань решил снова покончить с собой.       Тишину спальни нарушил протяжный стон, и Цинсюань сполз вниз, под одеяло.       «Вот это ты оплошал, конечно», — услужливо добавил внутренний голос.       Была бы его воля, он так и пролежал бы весь день. Но под одеялом стало душно, не хватало воздуха, и Цинсюань нехотя выглянул наружу. Не глядя, он нащупал на тумбочке смартфон и с опаской разблокировал экран.       9:45.       Что ж, в фонд он опоздал. Наверху висели уведомления, и Цинсюань торопливо открыл их. Хоть у них и не было договоренности с Се Лянем приходить каждый день, обычно он хотя бы предупреждал. А тут — просто не явился.       Сообщения от Се Ляня правда были. И не одно. Спрашивал он совсем не о причине его неявки, а всё ли с ним в порядке. Первое пришло еще вчера, в девять вечера, а последнее — десять минут назад. Возможно, именно оно его и разбудило.       Захотелось снова залезть под одеяло и теперь уже никогда больше из-под него не вылезать. Плюс еще один важный человек, который волновался из-за него вчера вечером. А всё потому, что Цинсюань не может никак повзрослеть.       Чтобы хоть чуть-чуть приблизиться к этой цели, он вздохнул поглубже и нажал кнопку вызова рядом с номером Се Ляня.       — Цинсюань? — знакомый теплый голос с нотками волнения послышался в динамике. — Как ты?       — Извини, я не приду сегодня, — выпалил он вместо приветствия.       — Конечно, я и не ждал тебя.       Се Лянь на секунду замолчал. В динамике раздался осторожный выдох, и Цинсюань почувствовал себя еще хуже. Уж лучше бы хоть кто-то отчитал его. Это было бы проще выдержать, чем это дипломатическое обхаживание его выходки.       — Как ты себя чувствуешь?       — Всё в порядке. Я просто вчера случайно выпил двойную дозу, потому наделал делов…       — Да уж, Хэ Сюань меня очень удивил ночным звонком с требованием дать твой номер, — Се Лянь едва слышно усмехнулся. — Но я рад, что он нашел тебя и что всё обошлось. Обо мне не беспокойся, придешь как придешь.       — Извини.       — За что ты извиняешься?       — Что заставил вас всех волноваться.       — Это не твоя вина. Каждый мог перепутать.       «Да, но перепутал именно я», — мелькнуло в голове, но Цинсюань не стал произносить мысль вслух. Се Лянь будет доказывать его невиновность до последнего, уж такой он человек. Однако все его усилия будут напрасны. Цинсюань виноват и прекрасно это знает. Перед Хэ Сюанем так точно.       На кухне вдруг раздался грохот, словно кто-то уронил на пол пару кастрюль. Цинсюань вздрогнул, тихо ойкнув.       — Что-то случилось? — тут же включился Се Лянь.       — Кажется, на кухне что-то упало. Я пойду посмотрю. Спасибо, — слезы подступили к глазам, и пришлось сжать челюсть, чтобы не расплакаться, — что позвонил. И что беспокоишься. Правда.       — Абсолютно не за что. Ты ведь не чужой для нас человек, Цинсюань. Для нас всех.       В том, как Се Лянь выделил последнее слово, было что-то подозрительное, но времени разбираться с этим не было. С кухни опять доносились странные звуки. Нужно было вставать.       — И вы тоже для меня, — фраза прозвучала немного коряво, но сложно было подобрать правильные слова, пока на его кухне что-то явно происходило. Может, птица какая залетела в окно? — Пока-пока. Напишу позже.       — Пока, Цинсюань.       Он первым сбросил звонок и почти слетел с кровати. Тапки остались у порога — не терпелось увидеть, что происходит в квартире. Сразу за дверью спальни стало понятно: источник внезапного шума — брат. Он давно должен быть на работе, но почему-то прямо сейчас не давал очередной нагоняй, а возился с овощами в раковине.       Волнение отпустило. Цинсюань подпер плечом косяк и молча наблюдал, как Уду чистит морковь, пока в небольшой кастрюле пыхтит рисовая каша. От его размеренных действий спокойствие медленной волной растекалось по телу.       — Почему не на работе? — Цинсюань наконец сдвинулся с места и не торопясь прошел к столу.       Кухню заполняли приятные запахи. Надо поскорее умыться и стащить у брата остаток морковки, которую тот отложил на столешницу. Было приятно думать, что Уду сделал это специально для него. Просто потому, что Цинсюань любил сырую морковь, и брат знал об этом.       Тот удостоил его быстрым взглядом через плечо и вернулся к нарезке.       — Захотелось остаться дома. Давно мы не проводили так время вместе, — добавил он едва слышно.       Сдержать довольную улыбку было почти невозможно. Но Цинсюань знал: выразить свою радость в ответ — значит спугнуть это робкое движение навстречу. Потому он никак не показал, что разобрал невнятное бормотание. Вместо этого лишь сладко потянулся — до приятного хруста в позвоночнике.       — Пахнет очень вкусно. Пойду умываться.       Уду ничего не ответил. И всё равно захотелось подойти к нему сзади и хотя бы ненадолго обнять. Брат не любил открытого проявления привязанности и уходил от объятий еще в то время, когда маленький Цинсюань так в них нуждался. Тогда ничего не оставалось, кроме как принять правила, но теперь он мог позволить себе вольность.       Всего пара шагов — и вот уже брат замер в его порывистом объятии. Нож завис над болгарским перцем, а сам Уду будто превратился в статую. Он всегда был таким, и изменить его не выйдет. Цинсюань понимал это, а потому не стал принуждать к длительной ласке.       Через пару секунд брат снова занялся овощами, а Цинсюань, довольный своей выходкой, зашагал к ванной. Перед ним тоже стоило извиниться, но сделать это можно позже — в более подходящий момент.       Даже из ванной слышалось шкворчание, а запахи заставляли щетку скользить по зубам быстрее. Торопливость не ускорит завтрак, но Цинсюань просто не мог медлить. Хотелось поскорее вернуться на кухню, залезть с ногами на стул и просто наблюдать за братом.       Стыд всё еще сидел где-то внутри, но уже утихал — замирал в самой глубокой точке груди. Такого спокойного утра между ними не было уже несколько лет. Не стоило тратить время на лишнее движение щетки. Цинсюань одним махом умыл лицо холодной водой и торопливо прошлепал босиком на свое привычное место. Кафель холодил ступни, но возвращаться за тапками совсем не хотелось.       — Давай посмотрим фильм, — в ожидании ответа рука сама потянулась к салфетнице и принялась теребить уголок шершавой бумаги. — Когда ты в последний раз смотрел что-нибудь?       — На прошлой неделе, — Уду перевернул луковый блинчик и усмехнулся. — У меня есть личная жизнь, в отличие от тебя.       Замечание брата почему-то вызвало странный трепет в груди, и Цинсюань скосил взгляд на оторванный край салфетки. Нет, с колким замечанием совершенно глупо спорить. Вот только почему вдруг вспомнились руки, лежащие на его спине, и кружащий голову запах тела, смешанный с парфюмом? Кажется, вчера именно в этот момент, как только его окоченевший нос уткнулся в теплую шею, Цинсюань начал приходить в себя.       Нет. Это опасные мысли. Нужно тут же прекратить. Он ущипнул себя за большой палец и заставил мысли вернуться обратно в реальность.       — Ты водишь своих женщин в кино?       — А в этом есть что-то удивительное? — Уду поставил на стол тарелку с рисом и мягко шлепнул его по предплечью. — Хватит сидеть без дела. Накрывай на стол.       — В том, что у тебя есть свободное время — да.       Цинсюань поднялся и тихо охнул. Поджатая нога незаметно затекла, и теперь приходилось ковылять до кружек, пока под кожей будто бегали стаи букашек. Он потянулся к чашкам, когда Уду решил ответить.       — У меня есть выходные, как и у всех. И женщина у меня одна, уже давно. Тебя в последнее время можно было оставить одного, вот мы и видимся чаще обычного.       — Извини, — Цинсюань был рад, что брат решился сказать ему правду, пока он расставлял посуду на столе. Можно было спрятать лицо, хотя поникшие плечи наверняка выдавали его с головой.       — Я вижу, что ты стараешься, — Уду прошел мимо него и сел на свое место, ближе к окну. — Давай есть, пока не остыло.       — А овощи?       — Это на обед. Их нужно остудить для салата.       Цинсюань с тоской посмотрел на томящийся в сковородке баклажан и упал на стул, словно мешок картошки. Какое-то время он еще не мог смотреть в сторону брата и просто жевал луковый блинчик.       — Кстати, не хочешь сменить врача?       Вопрос прозвучал так внезапно, что Цинсюань перестал жевать. Он просто пялился на брата, не понимая, как реагировать. Тот, как ни в чем не бывало, подцепил палочками булочку баоцзы и положил себе в тарелку.       — Почему… почему ты спрашиваешь?       Вся их утренняя идиллия вдруг показалась фальшью. Неужели Уду лишь старался подловить его? Расслабить показным благодушием, чтобы опять навязать свою волю? Нет. Здесь Цинсюань не уступит. Если надо, он зубами вырвет свое право выбирать врача. Всё у них с Хэ Сюанем хорошо. Надо просто перед ним извиниться.       — Подозреваю, что он не так хорош, как о нем говорят.       — С чего ты взял? — Цинсюань так вцепился в палочки, что костяшки пальцев побелели.       Взгляд брата скользнул на его руки, и на лице появилась странная улыбка, совсем не похожая на радостную. Будто Цинсюань вел себя именно так, как Уду и предполагал.       — Я рад, что он тебя нашел вчера, но что-то мне подсказывает: врач не должен срываться ночью на поиски своего пациента. Мне это не нравится. И то, как ты реагируешь, лишь подтверждает мои опасения. Лучше…       — Нет!       Цинсюань сам не узнал свой голос. Пожалуй, никогда раньше он не отвечал отказом на волю брата — тем более таким категоричным. Уду какое-то время молча смотрел на него, словно пытался прочесть мысли, а затем его губы расползлись в ехидной усмешке.       — Ладно, хоть какая-то польза в нем всё же есть, — палочки, зажатые между длинными пальцами, снова поднялись к тонким губам.       «Совсем как у отца», — вдруг подумал Цинсюань, и в груди шевельнулось давно забытое щемящее чувство. Он уже почти не помнил родителей, но иногда память неожиданно доставала из своих закромов парочку таких подарков.       — Ешь давай, — снова заговорил Уду и подкинул ему в тарелку еще теплую булочку. — И подумай о моих словах. Будет лучше, если мы найдем кого-то другого.       Кивок вышел почти машинальным. Уду не стал давить, и Цинсюань был ему за это благодарен. Но думать тут не о чем. Либо Хэ Сюань, либо никто.       Напряжение рассеялось так же быстро, как и появилось. Просьба передать соус, вопрос о выборе чая, замечание вскользь о дождливой погоде и нежелании выходить из дома — и вот беседа снова полилась сама собой.       Цинсюань вызвался мыть посуду. Пока пальцы оттирали прилипший к тарелке рис, он слушал скупые рассказы брата о женщине, с которой тот встречался уже второй год. Познакомились на работе — где же еще. Долго присматривались друг к другу. Первый шаг сделала она — неудивительно. Удивление вызывало скорее само присутствие в жизни брата романтических отношений. Где романтика и где Уду? О чем они вообще разговаривают на своих свиданиях? О биржевых сводках?       Конечно, Уду давно уже созрел для чего-то серьезного, возможно, даже для семьи. Но сама мысль об этом казалась очень нелепой. Впрочем, так казалось, наверное, только ему. Брат — трудолюбивый, ответственный, надежный. Пусть у родителей и остался нажитый капитал, Уду поднялся на ноги сам и начал заботиться о нем, когда самому было лишь восемнадцать. За это можно простить ему излишнюю строгость, контроль и неумение выражать свои чувства. Кому-то такие холодные мужчины даже нравятся.       А вот Цинсюаню предложить было нечего. Что в нем может привлечь? Инфантильность? Отсутствие необходимого жизненного опыта? О чем он сам мог бы поговорить на свидании? Да он будет смотреться куда нелепее, чем брат.       Цинсюань слишком резко выключил воду и, спрятав чувства подальше, широко улыбнулся брату.       — А теперь кино.       Фильмов в итоге было два — по одному на выбор каждого. Под фильм Уду, название которого невозможно было запомнить с первого раза, Цинсюань почти уснул. Наверное, тот должен был научить его чему-то очень правильному, но вникнуть в медленное повествование было слишком сложно.       К счастью, телефон внезапно зазвонил, и Цинсюань подскочил на диване.       — Это из клиники, — бросил он брату. — Не выключай, я быстро.       Цинсюань прошмыгнул из гостиной на кухню, чтобы не мешать Уду смотреть на ссору героев, и скорее ответил на звонок.       — Да?       — Господин Ши Цинсюань, здравствуйте, — пропел в динамике теплый женский голос. — Это клиника ментального здоровья.       — Добрый день.       — Звоним подтвердить ваш прием. Завтра в одиннадцать утра, врач — господин Ин Юй.       — Это какая-то ошибка. У меня другой врач. Хэ... — Цинсюань вовремя спохватился и поправил себя. — Господин Хэ Сюань. Посмотрите мою историю посещений.       — Да, я вижу. Но господин Хэ Сюань не сможет вас завтра принять.       — Он заболел?       Перед глазами возник образ Хэ Сюаня на ветру, и Цинсюань зажмурился — совесть уколола прямо в сердце.       — Давайте перенесем запись тогда. Сейчас нет спешки.       — К сожалению, я не могу вас записать к господину Хэ Сюаню. Он больше не может вас принять. Подтверждаете запись к господину Ин Юю?       От того места, куда только что ткнула иголкой совесть, по груди расползалось черное нечто. Цинсюань словно не мог разобрать до конца смысл услышанных слов. Что значит — Хэ Сюань больше не сможет его принять? Он что, уволился?       — Господин Ши? — администратор вежливо напомнила о себе, выжидая ответа.       Цинсюань моргнул, словно возвращаясь из глубины воды на поверхность.       — Да, — буркнул он наконец. Только бы отстали.       — Хорошо, ждем вас в нашей клинике. До встречи, господин.       Связь оборвалась. Цинсюань какое-то время бездумно смотрел на экран телефона, пока тот не погас, на мгновение отразив его хмурое лицо.       Он тут же разблокировал его снова и вбил в поисковик название клиники. Нужно проверить, есть ли еще на сайте среди врачей Хэ Сюань. Вдруг он решил сменить место работы? Тогда Цинсюань пойдет за ним. Непременно. Где бы его новая клиника ни находилась.       Но его фотография вместе с рейтингом и отзывами всё еще была на месте.       — Почему? — шепот разрезал пустоту кухни, словно подчеркивая свалившееся на него чувство одиночества. — Почему ты отказался от меня?       Сердце билось как сумасшедшее. Ладони вспотели, но всё равно удерживали в руках холодный телефон со знакомой фотографией на экране. Ответ лежал на поверхности, но Цинсюань боялся себе в этом признаться. Он всё испортил. Снова. Даже Хэ Сюань не выдержал и отказался от него. Отмахнулся, бросил, как надоедливого щенка.       Слезы подступили к глазам и скатились мокрыми дорожками вниз. Захотелось тут же перезвонить и отменить никому не нужную запись, а еще лучше попросить связать его с кабинетом Хэ Сюаня и высказать всё в лицо.       На этой мысли приступ жалости к себе закончился, не успев толком начаться. Еще несколько месяцев назад он бы засел в своей комнате в тисках самобичевания, но теперь всё изменилось. Их прием был назначен на завтра. Значит, завтра он приедет в клинику и, как тот самый щенок, придет под дверь к бросившему его хозяину. Но не для того, чтобы проситься вернуться.       — Ты мне ответишь за это, — прошептал он, глядя на фотографию. — Я не уйду, пока ты не ответишь. Не будь трусом и скажи мне всё в лицо.       Кнопка блокировки скрыла браузер, и телефон скользнул в карман. Надо же, и в этот раз всё получилось по воле брата — ему всё-таки придется сменить врача.       Цинсюань вернулся в гостиную через пару минут. Внутри гудело разочарование, смешанное с болью. Глубоко вздохнув, он успел налепить на лицо маску равнодушия, но Уду всё равно почувствовал перемену.       — Что-то случилось?       Напряженные серые глаза брата впились в его лицо. Цинсюань моргнул, внутренне собираясь, чтобы голос не дрогнул.       — Нет, просто звонили подтвердить прием.       — Во сколько он завтра?       — В одиннадцать.       — Могу отвезти тебя.       — Не нужно, — ответом на заботу стала искренняя улыбка. Цинсюань сел прямо под бок, чуть ближе, чем обычно. — Всё в порядке. Ты и так из-за меня пропустил рабочий день. Я доберусь сам.       — Хорошо. Давай смотреть дальше.       Уду снова нажал на play. Но Цинсюань теперь даже не пытался вникнуть в происходящее. Фокус размылся, экран превратился в одно большое цветное пятно, голоса стали неясным шумом. Пока герои страдали от превратностей своей жестокой судьбы, Цинсюань отчаянно пытался ответить на терзающий вопрос: почему от мысли потерять этого человека навсегда сердцу так больно?       Сон не приходил всю ночь. Тени ползли по потолку, меняя очертания, а телефон вспыхивал рядом редкими уведомлениями — Цинсюань не проверял их. Иногда дрема накрывала его вязким туманом, но сознание упорно выталкивало наружу, стоило только закрыть глаза. И следом приходила она — щемящая боль. Не абстрактная, а вполне физическая: словно от души оторвали кусок, и теперь на этом месте зияла пустота.       За окном медленно серело. Когда в соседней спальне послышался будильник, Цинсюань понял — пора. Не выдержав этой муки лежать неподвижно, он встал вместе с Уду. Ноги были слабыми и ватными, в голове гудело, но он упрямо прошел на кухню.       На этот раз он сам приготовил завтрак, пока брат принимал душ. Яичница шкворчала на сковороде, запах масла перебивал ночную тяжесть. Уставший от бессонной ночи мозг словно засыпало песком. Цинсюань не мог ни о чем думать и сосредоточился на привычном процессе готовки: перевернуть, не сжечь, посыпать зеленью.       Уду вскоре вышел, увидел накрытый стол и замер на секунду. Он ничего не сказал на это, просто сел и съел всё до крошки. Но ушел на работу довольнее, чем обычно. Даже попрощался с легкой улыбкой — уголки губ дрогнули совсем чуть-чуть, чего не было уже очень давно. Дверь за ним закрылась, и в квартире снова стало оглушительно тихо.       Цинсюаню улыбаться не хотелось. Зеркало в прихожей отразило бледное лицо с тенями под глазами, и он поскорее отвел взгляд. Нужно уйти из дома. Казалось, еще немного, и стены раздавят его неизвестностью. Воздух в квартире стал слишком густым и душным.       Он нацепил первую попавшуюся одежду и выбежал на улицу. Куртка оказалась тонкой для такой погоды, но возвращаться не хотелось, лишь идти бесцельно вперед. На улице легче не стало. Серое небо давило на плечи, от назойливых, спешащих на работу прохожих кружилась голова.       Можно было пока зайти в одну из ближайших кофеен и выпить кофе — напиток, на который его всё же подсадил Се Лянь. Потом — пройтись пешком до клиники. Хоть идти до нее было прилично, через весь парк и еще один строящийся квартал.       Время внутри кофейни тянулось слишком медленно. Стрелки на часах будто застыли. Один стаканчик сменился вторым. Кофе успел остыть, горькая пленка затянула поверхность, и допивать его совершенно не хотелось. До приема оставалось полтора часа, но Цинсюань всё равно сорвался на улицу. Сидеть среди смеющихся, беззаботных людей стало совсем невыносимо.       Нервозность возрастала с каждым шагом. Пришлось спрятать руки глубоко в карманы куртки, чтобы они так сильно не тряслись. Теперь Цинсюань жалел, что выпил кофе на голодный желудок. Внутренности скрутило в узел, к горлу подступала кислота, ужасно тошнило, а голова гудела от распирающих ее мыслей. Каждая из них требовала ответа, но все они крутились вокруг одного имени.       Спасал лишь холодный воздух и моросящий с утра дождь. Мелкие капли садились на ресницы, стекали по щекам, смешиваясь с теплом кожи. Физический дискомфорт немного отвлекал от того, что творилось внутри. Холод пронзал до костей, но зато делал мир четче.       Нога подвернулась на первой же ступени клиники. Цинсюань споткнулся, больно ударился пальцем и выругался сквозь зубы. Нет, он обязательно дойдет до злополучного кабинета, и ничто его не остановит. Даже хромота.       Ему повезло: все администраторы были заняты посетителями, и он проскочил мимо них быстрой тенью, стараясь не шелестеть курткой. Хэ Сюань обычно принимал на первом этаже. Даже если закрыть глаза, он всё равно мог безошибочно пройти к нему в кабинет. Поворот налево, тридцать метров вперед, и вот она — белая равнодушная дверь.       Из-за нее слышались приглушенные голоса. До конца приема оставалось семь минут, если он не задержится. Цинсюань встал сбоку от двери — так он останется незамеченным, когда она откроется, но успеет проскочить внутрь до следующего пациента.       Тот уже сидел у кабинета на диванчике и заинтересованно посматривал в его сторону. Цинсюань уткнулся в телефон, экран показывал лишь список приложений, но он всё равно не отрывал взгляда, всем своим видом показывая, что имеет право здесь находиться. Ему повезло и на этот раз: молодой мужчина не стал задавать лишних вопросов, лишь скользнул взглядом по его позе и отвернулся.       Голоса внутри приблизились к двери. Сердце замерло, и следом грудь затопило кислым, отвратительным ядом. В кабинете раздался женский смех — такой легкий и беспечный. А следом за ним теплый, до боли знакомый голос. Цинсюаню хотелось верить, что так мягко на сеансах он говорил только с ним. Вот только это оказалось неправдой.       Пока Цинсюань, замерев, умирал здесь у входа, Хэ Сюань беспечно флиртовал с пациенткой. Никаких доказательств преступления не было, но воображение дорисовывало картину без проблем: вот Хэ Сюань многозначительно улыбается наверняка симпатичной девушке, вот он даже мило шутит, наклоняясь чуть ближе.       Дверь распахнулась слишком резко, и Цинсюань сразу увидел ее. И правда симпатичная. А в глазах слишком много лукавства для обычной пациентки. Сам Хэ Сюань оставался в кабинете, но воображение снова дорисовало его образ без проблем.       Сердце свалилось куда-то в район пола, и на мгновение захотелось стать невидимым, раствориться в стене. Что он будет делать, если Хэ Сюань скажет ему то, что сегодня виделось в кошмарах? Что Цинсюань невыносим. Даже терпение Хэ Сюаня не выдержало его бесполезности. Даже он в нем разочарован.       Цинсюань зажмурился до черных точек перед глазами. Вдох. Выдох. Надо постараться взять себя в руки. Пусть так, но Хэ Сюань скажет ему это в лицо. Он не даст так просто ему сбежать.       — Здравствуйте, — Хэ Сюань чуть выглянул из проема двери, обращаясь к мужчине на диване. — Господин Цзян? Проходите, пожалуйста.       Это был его шанс. Сейчас или никогда. Цинсюань отлепил себя от стены и, бросив мужчине на ходу: «Мне только спросить», толкнул ладонью Хэ Сюаня обратно в кабинет. Тот опешил, на секунду потерял равновесие и посмотрел на него со странной смесью удивления и чего-то еще, что Цинсюань не смог разобрать. Если бы он не успел немного узнать Хэ Сюаня, то решил бы, что внезапное появление бывшего пациента его взволновало.       — Почему ты отказался от меня?       Цинсюань сделал шаг вперед, и Хэ Сюань неожиданно попятился.       — Цинсюань? Что ты здесь делаешь? — удивление на его лице сменилось спокойствием с ноткой строгости, но теперь было слишком заметно, что оно напускное — Хэ Сюань старательно не смотрел ему в глаза. — У меня пациент. Разве администраторы не звонили…       — Звонили.       Хэ Сюань потянулся к ручке, пытаясь открыть дверь, но Цинсюань захлопнул ее одним резким ударом ладони.       — Ответь мне на вопрос. Почему ты отказался от меня? Это… — смелость на мгновение оставила его, и голос предательски сорвался. — Это из-за того, что я сделал?       — Цинсюань, что ты себе позволяешь?       Хэ Сюань перестал избегать его взгляда, их глаза напряженно столкнулись. Несмотря на строгий тон, на побледневшем лице мелькало слишком много всего. Заведенные до предела нервы не давали точно расшифровать, что Хэ Сюань сейчас чувствует. Раздражение? Усталость от него? Неловкость?       Ну и пускай злится. Пусть Цинсюань сейчас раздражает его своим поведением. Это куда лучше, чем пустота и неизвестность. Цинсюань готов был это выдержать.       — Я первым задал вопрос.       Хэ Сюань шумно выдохнул, прикрыв глаза, и сердце дрогнуло в ответ на взмах длинных ресниц. Какой он всё же красивый. Несправедливо для бедного сердца Цинсюаня, которое и так готово выпрыгнуть из груди. Нужно держаться, не поддаваться влиянию этого ужасного человека.       Хэ Сюань явно колебался. Он как-то потерянно посмотрел на дверь, словно собирался сбежать, и Цинсюань на всякий случай покрепче схватился за ручку.       — Отчасти, — тихо заговорил Хэ Сюань, скользнув взглядом по его руке. — Давай поговорим позже. Здесь не место.       — Нет, — Цинсюань шагнул к нему снова, и на этот раз Хэ Сюань выдержал сократившееся между ними расстояние. — Я не спал всю ночь. Я должен знать, я имею право знать причину. Это потому что я сорвался?       Хэ Сюань наконец посмотрел на него. То, что скользнуло в его взгляде, опалило грудь огнем, и Цинсюань окончательно перестал понимать, что происходит. Всё его нутро тянулось к этому человеку. Казалось, протяни руку — и вот он, такой близкий и одновременно такой далекий. Его глаза вдруг обрели такую глубину, что хотелось прыгнуть в нее с разбега, раствориться целиком.       Теплая ладонь легла на его холодную, еще не согретую с улицы руку. Цинсюань только сейчас заметил, что намертво вцепился пальцами в рукав синего лонгслива. Ткань под его рукой смялась. Стало стыдно за свою выходку, и он позволил пальцам разжаться. Ну вот. Он не только вторгся в кабинет, но еще и помял одежду Хэ Сюаня.       — Я отказался от тебя не потому, что ты сорвался, — тихо заговорил Хэ Сюань, бросив короткий смущенный взгляд на дверь, — а потому что я больше не могу быть твоим врачом. Я перестал быть объективным. Твой брат прав — врачи обычно не летят спасать своих пациентов.       Колени ослабли так, будто из тела вынули все кости. От тепла янтарных глаз внутри стало горячо и одновременно страшно. И всё же отвести взгляд сейчас было сродни тому, чтобы лишиться воздуха.       — Что это значит? — губы шевелились, но голосовые связки отказались работать. Правда, Хэ Сюань всё равно смог его понять.       Он ненадолго замолчал, словно собирался с силами.       — Что ты мне нравишься, — вопреки своим словам, руки Хэ Сюаня развернули его к двери и мягко подтолкнули вперед. — А теперь выйди, пожалуйста, из кабинета и иди на прием к своему врачу. Не позорь меня перед пациентом.       Цинсюань послушался, хоть ноги передвигались с трудом. Тело словно вознеслось куда-то на облака, но разум никак не мог осознать смысл услышанных слов. Нравится? Это как?       Уже стоя в проеме двери, Цинсюань уперся ногами в пол, мешая вытолкнуть себя наружу, и рискнул обернуться.       — В том самом смысле?       — В том самом смысле.       Может, это галлюцинации? Цинсюань скосил взгляд на губы Хэ Сюаня, дрогнувшие в улыбке. Но та исчезла так же быстро, как и появилась, словно ее и не было.       — Господин Цзян, — Хэ Сюань настойчиво отодвинул Цинсюаня в сторону и протянул руку вставшему с места мужчине. — Извините за задержку. Нужна была срочная консультация. Проходите, пожалуйста.       Дверь за ними закрылась, и Цинсюань невольно вздрогнул от раздавшегося рядом щелчка. Понадобилось просто постоять у стенки несколько минут, чтобы ноги снова стали слушаться. Словно во сне, Цинсюань дошел до администратора, узнал номер кабинета и с опозданием на пятнадцать минут всё же пришел на свой прием.       Новый доктор оказался приятным мужчиной, хоть по его виду даже Цинсюаню было ясно: человек выгорел. Что ж, его можно было понять. Работать с такими, как Цинсюань, наверняка очень сложно.       Прием прошел достаточно быстро. На какое-то время даже получилось отвлечься, но стоило ступить за порог клиники, как оглушающая пустота заполнила его целиком. Невозможно было ни о чем думать. Тело стало таким легким, будто воздушный шар, наполненный гелием. Отпусти веревочку — и он взлетит в облака. Ноги сами принесли в парк поблизости, и Цинсюань очнулся только тогда, когда джинсы ощутимо намокли от сидения на мокрой лавке. И в этот момент до него наконец полностью дошло всё, что только что случилось.       Он. Нравится. Хэ Сюаню.       Абсолютно невероятно, невозможно! Но тот сам признался всего час назад. Вдруг его слова, словно последний пазл, встроились в общую картину, и всё наконец встало на свои места.       Теперь стало понятно, почему он искал его ночью. То был не долг лечащего врача, это был порыв человека, который по-настоящему за него волновался. Теперь Цинсюань мог правильно понять и его поведение в фонде. Он вел себя отстраненно не потому, что не хотел видеть его рядом, а потому что держался за дистанцию, которая трещала по всем швам.       Но всё это подводило к другому вопросу, который Цинсюань так боялся задать себе в последнее время.       А что чувствует он сам?       Нутро опалило огнем, а следом по телу разлилось такое приятное спокойное тепло, будто с холода его укрыли мягким одеялом. Цинсюань не знал, как правильно назвать это чувство. Это то самое «нравишься»? Или, быть может, «влюбился»? Никогда и ни к кому он не испытывал таких чувств, и сейчас был немного растерян.       Джинсы отсырели и неприятно облепили ноги, холод пробирался под куртку, и Цинсюань встал. Надо вернуться домой, поесть наконец и после ответить Хэ Сюаню. Вот только как?       Не давая себе времени на размышления, Цинсюань достал телефон и напечатал сообщение Се Ляню.       Ты знаешь домашний адрес Хэ Сюаня?       Решение было простым. Так же, как и Хэ Сюань, он должен сказать ему всё лично, не прячась за бездушный гаджет. Номер Хэ Сюаня он сохранил еще вчера утром, чувствуя, что делает что-то постыдное, но спрашивать у него напрямую сейчас не хотелось. Вмешивать Се Ляня тоже, но теперь он иначе смотрел на поведение своего новоиспеченного друга — тот явно выступал посредником между ними и, может, даже немного сводничал.       Эта мысль заставила щеки покраснеть, но телефон завибрировал, и Цинсюань тут же разблокировал экран.       В сообщении значился адрес без каких-либо уточнений, зачем Цинсюаню это надо. И это смущало еще больше, чем если бы Се Лянь уточнил. Он явно всё понял и просто дал Цинсюаню то, что тот хотел, без лишних вопросов.       Теперь отступать было некуда. Цинсюаню придется сделать то, что он задумал. От этой мысли одновременно стало легче и тяжело так, что понадобилось постоять еще немного, прежде чем Цинсюань, еле передвигая ноги, пошел домой.