móðugr

Могила не осудит. Могильщики осуждали. Их было четверо в Гейнсборо, отец с сыновьями. Отец вел дела, дети всё остальное: плотничали, копали. Они же вышли с Аскеладдом искать место для Бьорна и теперь косились. Ночные похороны, без тризны, сам всё приготовит и заколотит короб. Тан Кнуда и с такой просьбой мало ли что он будет делать с телом. Вдруг колдун? Не прошло и дня с приезда принца, про его свиту уже ползли слухи. Да и странно выбирать могилу живому человеку. Нашли холмик с парой деревьев у подножия, рядом нет дорог, нет чьих-то полей. Если Гейнсборо и разрастется, то до могилы оно дотянется через десятки зим, а пока что Бьорна не должны потревожить. Ударили по рукам, Аскеладд отсыпал серебра, могильщики сразу же принялись за дело, отмерили, потом разворошили снег и стали копать вглубь, но лопата постучала о землю. Никто другого и не ждал. Могильщики развели костер выше голов. Скоро земля станет нежной, как каша, они справятся в два счета. В мастерской, наверное, уже строгали стенки короба. Днем в городе пропали все воробьи. Утром, пока могильщики собирали лопаты, у их дома бесилась стайка. А когда Аскеладд вернулся в город решать дела с Кнудом, всё затихло, только ворона кричала откуда-то с крыши. Ночью или завтра будет пурга. Уже после ужина, перетекшего в попойку, он оказался у комнаты, где положили Бьорна. Оттуда — ни шепота, лишь догорающая лучина пробивалась сквозь тяжелую тьму. При таком свете знакомый профиль заострился. Уж сколько раз он видел Бьорна при огне довольным на ужине в лесу у костра, сонным и пьяным у очага, в берсерчьей ярости… Сейчас на его лице метались злые тени. Он хмурился, водил губами. Бьорн не спал. Едва-едва забылся от травяных паров и настоек. Он лежал на спине. Сколько же слуг помогали ему переодеться и сменить повязки? Бьорн хрипел на каждом вздохе, чуть стонал, когда воздух проходил и задевал запекшиеся внутри ткани. Что-то остановило Аскеладда на пороге. Он так и замер у приоткрытой двери. акой-то холод спустился по пищеводу, а в мышцах закололо от напряжения. Наверно, пиво и вино внутри смешались не так, а хмельная голова видела не то что надо. Луна с её красноватым краем не попадала в комнату — она шла по своему зениту, светила прямо на макушки зданий и пьяниц, кричащих на улице. Лучина походила на пожар на воде. Ладья ли горит, город, без разницы: огонь мерцает и трещит, а вода вокруг чуть колыхается. Только тут колыхается тьма. Через её складки Аскеладд видел, как одна рука прикрывала дыру в груди, другая свисала с кровати. Лучина вспыхнула, упала в миску. Поднялся дымок. С последней искрой блеснули глаза Бьорна, смотрели сквозь грудь Аскеладда, как пущенное копье. Аскеладд испуганно вздохнул.

. Могильная яма не первый раз смотрела на него так близко. У неё на одном конце стояла жердь с веревкой, показывая, куда класть голову, где север. Обычно клали в сторону моря, но угадывать, где сейчас море, всё равно что тыкать пальцем в небо — так Гейнсборо затерялось на суше. Свежий снег хрупал на каждый шаг и расходился, как вода под лодкой, когда Аскеладд уставал задирать ноги. Он проваливался по край сапога. — Эх, ты, — шептал и встряхивал Бьорна, перекладывая покрепче. А сам брёл дальше, пока не вышел на нужное место. Хоть иногда они приносили с охоты туши тяжелее, вес Бьорна на плече впечатывал, как восковая бляшка на письме. Его тянуло в землю. На небе цвета двухдневного синяка облачка срезали собой крохи света, солнце вскоре пикнуло последним лучом. Детей в Гейнсборо уже гнали домой, путники искали куда бы забраться, чтобы ближе к очагу и шерстяной юбке. Злые сумерки оголяли то, что не стоило видеть днем. — Прости, я сейчас. Аскеладд раскидал ногой, как мог, ногой белую кучку, чтобы удобнее ходить. — Вот так. Кряхтя, свалил Бьорна у могилы, где-то за пять шагов от её края. Снег съел звук падения. Судя по тому как он летел с небес, он скоро сожрет весь мир. В плечо и спину вернулась кровь, Аскеладд покрутил рукой, потянулся на цыпочках — поясница все равно ныла. Конунгам нет дела до забот людей, это Аскеладд уяснил очень рано. Вот и Кнуд: чуть покомандовал, и в манерах уже пробежало что-то отцовское, от Свейна и его мерзкой породы. Стоило разговору зайти про тризну Бьорна, Кнуд поднял ладонь, обрывая на корню. Сказал, нет времени. Три дня для них роскошный срок, отец ждет в Йорвике. Корона не приемлет опозданий. В ответ Аскеладд кивнул. Он чувствовал, даже его советы и ум не тронут сердце принца. Зачем откладывать поездку? Кнуду не дали отпеть ярла Рагнара, а ведь тот тешкался с принцем с младых ногтей. Еще и выяснилось, что в смерти виновен Аскеладд — зачем отпевать Аскеладду? Пусть они и не горели в прямом смысле, но в борьбе за власть нельзя опаздывать. Кнуд ничего не сказал напрямую. Может он и лучше свейновской породы и всех королей вместе взятых, но всё же их размен был в телах близких, в нем глаз за глаз и никак иначе. Аскеладд расстегнул фибулу и схватил плащ за края, подошел к голове Бьорна. Разложил плащ рядом, чтобы спиной Бьорн лежал, как положено. Ветер почти сдул ткань, но Аскеладд прижал край сапогом. Потом он взял Бьорна подмышки и сразу опустил — броня не дала поднять. Щелкнули замки, доспех отвалился от тела. В грудь вошло больше воздуха, а холод прогнал табун мурашек от головы до зада — как олень сбросил ненужные рога. Без кирасы пошло легче. — Раз, два, — рыкнул Аскеладд сам себе, схватив Бьорна за подмышки. Перетащил верхнюю часть тела на плащ. — Раз, два, — второй раз, уже положил ноги. — Будто до сюда тебя было легче нести, а? — сказал он, выпрямляясь. Рыжие отблески солнца таяли, становясь толщиной с нитку. Если быстро стемнеет и заметелит, Аскеладду хоть к Бьорну лезь — не найдет дорогу в Гейнсборо. Ветер гладил, а ведь мог резать лицо, как на дуэли с Торфинном. Хороший ветер для костра. Сидеть Аскеладду долго. Олафа тоже хоронили впотьмах. Но там собралось столько огня, будто рассвет наступил раньше положенного. На берег пришли все, кто мог ходить. Свободные люди и трэллы, работники отвлеклись от посева, кузнецы, ткачихи, пастухи. Они пришли отдать честь господину, кто-то с притворством, а кто-то честно, как кормилицы, конюхи и старшие по дому. Соседи со своими слугами: Олаф приглашал их на гуляния в конце лета и сватал сыновей. Главное — семья. Все они стояли в центре, у ладьи. На вдову, конечно же, смотрели больше всех. Когда Олаф уходил грабить, владение полями, табунами, а, главное, домом, падало на Вдову. Она — язык не поворачивался назвать её мачехой — крепко вела хозяйство, так, что иной раз Олаф возвращался ни с чем, но становился богаче. Они почти не говорили, Аскеладд этого не заметил. Похоже, их семья случилась, чтобы свести золото. В старину, жрица опоила бы жену дурным отваром и положила рядом с мертвецом. Красиво, когда люди уходят вместе. Но Вдова стояла ближе всего к ладье и держала в руках осиновую ветвь. Ей никто не дал бы уйти с мужем, при всём желании: слишком уж много она стоит обеим семьям. Братья почтительно растянули линию, чтобы не пустовало место старшего. Его глаза уже выклевали, а в кишках устроились осы. Никаких похорон для отцеубийцы. Висел бы Аскеладд на месте старшего, если бы кто-то из слуг, да та же кормилица проверила бы, что снится господину. Приплыла еще родня, прискакали дяди, тети. Они весь день смотрели на Аскеладда прищурясь, не всегда узнавали, но трепали по голове, как кровного. Стояли во второй линии за вдовой и наследниками: еще не сгорел гроб, уже шептались, кто и что получит во время раздела. Дружина обрамила их вместе с драккаром. Самые близкие встали за семьей, остальные не пускали толпу ближе, чтобы не смели всё к хвостам собачьим. Ладья и всё это действо сверху походило на козий глаз. Мертвец — зрачок, семья и соратники — радужка, слуги, зеваки и море — белая склера. И она простиралась на многие мили. Козий глаз искал в небе Асгард. А маленький Аскеладд вперился в одну точку на ладье. Сквозь цветы и можжевельник торчало два носа: Олафа хоронили с девицей, рабыней, которой Аскеладд вскрыл горло. И, получается, уберег от похоронной случки со всей мужской родней. Братья кусали локти: девка была красивая. На её лице, как и лице Олафа, застыла такая гримаса, будто им обоим ударили по коленям и сказали улыбаться. Им подтянули отпавшие рты и пришили щеки к вискам. Веки залили воском, как часть долга. Мертвые должны молчать, мертвым не нужны глаза. Еще не собрались гости, вопленица уже тянула свое «ой, на кого ты нас оставил». У ладьи стонал десяток таких. Они кликали, вопрошали, как журавлиная стая на болотах. Когда Олафу положили на грудь меч, кричали еще и гости. Кто-то всхлипывал, душа звуки, кто-то ныл. Самые дальние родственники, конечно, плакали громче всех. — Режь, — в ладони Аскеладда оказался нож. В полутьмах в глазах вдовы ему почудилось что-то нежное. Блестели слезы, она улыбалась, чтобы не пугать, но уголки губ дрожали. Вот-вот сорвется в плач. Когда мама забывалась в валлийских сказках, особенно про их героя-Артория, она очень похоже смотрела на Аскеладда. Вдова положила руку ему на плечо и другой показала на братьев и привязанную кобылу. А, подумала мальчик растерялся. У Аскеладда же в голове гудело от общего рева. Он нахмурился и повернулся ухом к Вдове, когда она сказала: — Подойди, помоги братьям. Ненависть скрутилась в узел где-то под горлом. Теперь его железно признали сыном. Земля плыла под ногами, Аскеладд еле шагнул в сторону идола, где собрались братья. Там же привязали зверей Олафа. Сокол, пес, любимец сыновей. И лошадь — белее всего, что Аскеладд когда-либо видел. Покойник купил её совсем недавно, хвастался, но не поехал бы на ней даже во двор. Кобыла фыркала в ночной тени, когда Аскеладд приносил больной матери еду. «Бери сокола, — сказали ему, — он смирный». Аскеладд кивнул. Вся семья уже потрепала пса, даже дружинники не сдержались, почесали за ушами и проводили к жрице, похлопав по осунувшимся бокам. Пес смотрел влажными круглыми глазами, тявкал и скулил, пока разбирали стену и выносили тело из дома, он будто понимал, что случилось и что случится с ним. При взгляде на белую лошадь Аскеладд сглотнул. Рядом с ней стоял брат с мечом, а двое дружинников держали её по бокам. Сегодня днем, когда Аскеладд услышал, что приказали привести что-то с конюшни, ему будто вшили снег под кожу. Мама была там. Она вернулась на конюшню переждать зной. Аскеладд не помнил, как оказался в стойле раньше слуг, но сердце колотилось в горле. Он подтянулся на руках, втиснулся в щель под крышей и грохнулся в сено, зашипел и осмотрелся. Лошади шагнули от него. Он тихо позвал маму. Еще раз осмотрелся. Треллы наводили порядок на дворе перед похоронам, так в углу конюшни возникла куча травы и сорняков почти под крышу. Под шматками грязи и зелени проглядывало что-то красное. Оно шевельнулось. Аскеладд вздрогнул и прополз к траве на корточках, стряхивая тростинки с рубахи и штанов. Опять шевельнулось. «Мама!» — позвал Аскеладд. Красное под травой — вышивка тряпок и одеял, которые он украдкой вынес из дома. Заметили ли их отсутствие? Наверное. Но ничего не сказали. Куча затряслась, а домашние тряпки открылись, как летом распускается мак. Мама сложила себе новое гнездо, её любимый стог уже подъели. Так она и спала, прячась в жухлой траве. Её сына заметили взяли в дом, её не пустили. Зачем тащить больную жить с нормальными. Аскеладд позвал колдунью, колдунья шептала-шептала и не смогла помочь. С последней зимы мама начала шуметь — кричала гадости, смеялась, плакала, чуть не дралась. Даже в тот день она бродила по полям с первой росы и пела что-то радостное на валлийском к злобе пастухов и других домашних, готовящихся к похоронам. — Мама, пошли! — Аскеладд шикнул и потянул зевающую маму за руку из сена. Она была такой легкой, будто он тянул не человека, а козу. К конюшне приближался гомон. — Пошли-и-и, — Аскеладд уперся ногами, чтобы вытащить мать и унести подальше. Быстро! Пока никто не зашел. В траве и тряпках остались ноги, ну вот чуть-чуть.! У мамы округлились глаза, а на лицо наполз оскал-улыбка. — Ой! Жеребе-е-енок! Всё, не узнала. А работнички уже стояли на пороге. — Такой бе-е-ленький! Аскеладд плюнул в сторону — подцепил манеру одного из братьев — и зажал ей рот ладонью. Дальше мама будет громче. Аскеладд толкнул ее обратно в кокон, залез сам. Ни на миг не отпустил рот. Другой рукой прикрыл их травой. Они затихли в соломенном чреве. Работники не спешили. Куда спешить, до сожжения далеко. Они обошли конюшню, осмотрели лошадей, кивнули в сторону травяной кучи. Аскеладд затаил дыхание и стиснул губы: мать укусила его в руку. Потом пошли дальше «Мало им одной рабыни?!» — думал он. И как же выдохнул, когда перед их стогом проплыла белая кобыла. Белее лунного света. Еще посмотрела и фыркнула: «не благодари». Потом мама плакала — королеву увели, богиню обижают. Потом, уже в Уэльсе, Аскеладд узнал про Рианнон. Может за них, правда, заступилась богиня. Сокол заверещал так, что обернулась вся семья. Он ерзал и хлопал крыльями, но делал себе только хуже. Аскеладд вогнал в него нож сверху, между крыльев. Жестоко. Просто внутри собрался гнев со страхом от минут в душном стогу — могли забрать маму. И если бы не сокол, Аскеладд бы прыгнул с ножом на кого-то из них, зверей в браслетах и бусах. Сокол затих. Лезвие пробило сердце, легкие наверняка. А косточки у него тонкие, хрустели как у обычной куры. Подбежал трэлл с чашей, цыкнул на Аскеладда за шум и с поджатыми губами стал сцеживать кровь с птичьей тушки. Слева раздался визг: разрезали пса. Братья хотя бы поцеловали его напоследок и дали облизать свой нос. Трэлл не дождался, пока из сокола выйдет вся кровь, поднес чашу к собачьему горлу. Зверь хрипел и клацал зубами. Его держали ногами и руками, пока пёс не обмяк. Иной конь бы растолкал слуг, сорвал узду или, кощунство, снес бы идол и помчался сквозь толпу в поля. Кобыла стояла спокойно. Аскеладд даже не заметил на ней веревки, наверно, стреножили. Она фыркала и косилась на жриц, хлопала ушами. — Ты верно служила… моему отцу, — сглотнул брат с мечом. Он мялся перед мордой, его свободная рука зависла над белым носом. Как же не погладить? Погладил. Брат положил руку кобыле между глаз и надавил. Послушалась и наклонилась. А там раздался хруст. И еще хруст — кобыла после первой раны завизжала, будто она и не кобыла, рванула всем телом, чтобы сбежать. Её и уложили чем-то тяжелым, Аскеладд сморщился. Белая кобыла, белее всего, что он знал. Раздалось еще два хруста, но уже со влажным звуком. Разрезать ей хребет одним ударом — что-то из сказок. Кровь из перебитой артерии облила брата с мечом и тех, кто стоял рядом. Белая туша шлепнулась на траву. Аскеладд слышал это даже сквозь вой гостей. Опять подбежал трэлл, с чашей побольше. Кровь пса и сокола для идола. Кобылья кровь семье. Вдова смочила истерзанную ветку в чаше, когда все братья встали рядом, и сбрызнула их так, будто порола девок за разбитую посуду. На Аскеладда расщедрилась. Чтобы все, кому его макушка мешала на фоне темных братьев, знали свое место. И говорила что-то «вы дети Олафа», что-то про честь. Аскеладду слышалось про наследство. Тела зверей погрузили в ноги ладьи, как канат перед отплытием. Лунная туша кобылы блестела сквозь шерстяную попону и дорогую сбрую. Берег затих на миг. Из шума волн выбился крик жрицы. — Поджигай! Хворост под ладьей вспыхнул, будто жаждал упавшей искры. Желтые когти вцепились в борты, можжевеловые иглы свернулись от жара, почернели цветы. Огонь перешел на мертвых, на ложе, на доски. Пусть он сожрет лицо Олафа, оставит лишь зубы. Вой вернулся: толпа накатила на спины дружинников, чтобы посмотреть на огонь. Часть вопленниц причитали за Олафа: — Я с вами насиделся, на вас нагляделся, всего наелся. Спасибо вам за всё, да живите, не ссорьтеся. Мне пора восвояси, далеко мне, далеко. Им вторили: — До свидания, наш родимый. Мы тебя провожаем. Спи спокойно, не скучай по нам. Скорбит по тебе жена, скорбят по тебе дети, скорбит по тебе дружина, не могут они утереть глаза. Один из братьев уткнулся в плечо другому, размазывая кровь по тунике. Вдова скорчилась в животе, её спина дрожала от рыданий. У Аскеладда сердце стучало в ушах, он дышал, будто обежал Ютландию. До него дошел запах копченого мяса. В его лице стянуло мышцы, Аскеладд закрыл его руками. Не хватало еще, чтобы видели, как он улыбался. Кресало не поддавалось замерзшим пальцам. Аскеладд прорычал пару крепких слов и о-кнул, когда, наконец, зажегся хворост. — Извини, не богато, — шепнул он, поворачиваясь к Бьорну. Опять плясало пламя. Он не слышал даже своего дыхания, только треск огня. Когда идет снег, мир становится пугающе тихим. Дела прошлых зим обычно вылезали как верхушки деревьев сквозь туман. Детали затирались, мысли комкались в темную кашу. Тот ужас впервые явился во всех красках. Страшно, что он вообще лежал где-то в памяти. От духа горелой травы заскрежетали зубы. Аскеладд закрыл глаза, отвернулся от дыма, чтобы подышать. Не место и не время срывать корку с памяти. Он подставил окоченевшие руки огню и похрустел пальцами. Отвлекся. Поясной мешочек с всем нужным нагрелся от живота. Внутри набор брадобрея. Деревянный гребень Бьорна, самый большой — их у него, как и ниток для кос, настоек, жиров, гребешат таких-сяких осталось на город щеголей, терял он еще больше. Однажды, оправдывая имя, он сломал толстую ветку и потом несколько дней и ночей сидел вырезал себе такой гребень, чтобы ложился в руку и чтобы никогда его не потерять. Получилось чудо — длинный и широкий, но с коротким зубом. Бьорн урчал, прочесывая им гриву и бороду. На ручке прямые линии и вязь без особого смысла, но где-то там Бьорн или колдунья спрятали руны. Этот гребень он так и не потерял. Кусачки для стрижки ногтей; кусок воска толщиной с палец чуть размяк с одной стороны. Когда-то при них старые женщины с нежными руками обмывали и одевали умерших. Что у данов, что в Уэльсе мертвецов готовили будто по одному лекалу. Им, помимо рта и глаз, расчесывали волосы, где-то украшали цветами, стригли ногти, надевали дорогое платье, чтобы покойник стал таким красивым, каким не был при жизни. С Бьорном сложнее: пришлось бы Аскеладду мыть кого-то другого, он бы запел, чтобы не скучать, пока ворочал с боку на бок. Стоило Бьорну последний раз выдохнуть, защипало в глазах. Сделать Бьорна красивым — Аскеладд не мог оставить тело под сосной. Или отдать могильщикам, они ведь не постараются. Старые женщины с нежными руками давали мертвым последнюю заботу, и Аскеладд никогда не думал, что ему придется погостить в их ремесле. Он отщипнул от жирного потресканного воска кусок и подышал, чтобы слепить шарик. Из него можно сделать что угодно. Снег разошелся под коленями. Вес головы на них еще сильнее вдавил в землю. Бледное веко поднялось, как рыбья кожа под ножом, в глаз Бьорна прибился блеск от огня. Какие длинные ресницы… — Что-то в глаз попало, глянь, пожалуйста. — на розовой складке песчинка и от нее, малявки, на белке расцвели красные ветви-сосудики. Аскеладд дыхнул на воск пару раз, чтобы сцепить трещины, и заложил мягкую часть под веко, к темному посмертному пятну. Остальное пошло в уголки глаз, совсем чуть-чуть на веки. Воск застыл за миг. Глаз стал как ямка в сыром тесте. Ни одной реснички. И верхний слой уже потрескался, надо сразу брать жирнее и класть хорошо. Аскеладд сморщился и не рассматривал, что именно залеплял. Он выбрал место на лбу, где всего пару лет назад пролегли морщинистые ручейки, а кожа еще не успела обвиснуть. Бьорн будто сделал последний вдох, так казалось от снега и мерцания пламени. Но ослабнут мышцы, лицо разгладится — придется его накрыть. От этой мысли по хребту пробегала дрожь: Бьорн с мертвяковской челюстью? Не смешите, это страшная ложь. Захотелось накрыть лицо сейчас, отложить её разрушение, но Аскеладд стиснул зубы и схватился за гребень. Для удобства пришлось приобнять за шею и подложить ладонь под голову. От этого ныло плечо, а края ран на ляжках зудели и тянули, будто вот-вот закровят. Запах чуть задел нос: сладкая трава, из тех, что банщики первой кидают в воду. Аскеладд нахмурился. Он думал с какого края головы расчесывать. Запах не бил, не назвать какой именно цветок поселился в волосах Бьорна. Аскеладд ткнулся носом в макушку и втянул в себя. Да, немного жирной кожи, которую не отмыть без крепкой парилки. Трава, наверное, зверобой. Эти желтые пятна мелькали на каждой опушке, вдоль каждого поля, на рынке не стоили ничего. А ведь на их корнях и цветах делали настои от простуды, для мытья, для живота. От гнойных ран. Еще запах — трупный душок, старый знакомый, к его сладости не найти сравнения. Это пыль и гниющее мясо, когда тела развалились на сотни миль, а волки и другие, у кого есть зубы разгрызть и растащить доспех, еще боялись выйти. Это обычный запах Бьорна. Вроде помылся первый раз зимой на берегу, но летний дух уйдет лишь через пару дней. Может Бьорну кто-то шепнул про каприз принца, или он сам понял, что не дождется тризны по заслугам. Перед глазами встала картинка, как он елозил по себе мокрой тряпкой и выдыхал, когда в пробитом животе что-то двигалось. Вот так, служи теперь королям, защищай их. Аскеладд усмехнулся. Он перехватил гребень, положил его Бьорну на кадык, чтобы не потерять в снегу. Потом поднял ладонь и задержал на миг над лбом. Так же поступают с друзьями? — Эх ты, — Аскеладд провел от лба до виска Бьорна, отводя волосы с лица. И всё. Не страшно. оказывается, не страшно. Бьорн заплел новую косичку в бороде перед тем, как прийти на назначенное место. Аскеладд ущипнул её напоследок. Жесткая, Бьорн заплетал такие, когда все уже собрались на ладье, но еще не начали грести. Говорил, на удачу. Аскеладд снова схватился за гребень и стиснул его так, что ладонь заболела от зубцов. Отвлекло. Этот дрянной кусок дерева всё рвался из рук. Как Бьорн вообще жил с длинными волосами? Аскеладд как постригся по-валлийски, так и не отращивал. В причинах было и сходство с Олафом, и чувство гордости — посмотрите, какой я уложенный, у вас всех лохматые шкуры вместо голов. Даже сейчас у Бьорна из-за ветра появились колтуны — маленькие, волосы сцепились полукругом, их можно прочесать руками. Пальцы сами пропустили прядь до середины уха, потом вторую и третью, но останавливались когда колтунчик не поддавался — зачем драть? Пряди выпадали из общего хвоста, как угорь или сельдь, но Аскеладд не дергал, лишь шипел на свои кривые руки. Он как-то потянул за колтун и отпрянул, когда следом потянулась голова. А когда зубцы гребня заскользили по темной глади волос, и Аскеладд уже разгладил половину от лба до затылка, удушье чуть прошло. Пальцы вели гребень, другие брали новую прядь, когда гладкая распадалась на плащ. Это вводило в такое спокойствие, что Аскеладд понял мастериц по льну. Скучно работать, когда они мыли, теребили лен, топтали, отделяли длинные волокна от коротких, но как приятно чесать-чесать чесать, а потом взять полотно с начесанного. Но от льна, как и от сена болели руки, а волосы Бьорна мягкие, что-то сродни шелку — тонкая ткань, обнимающая рукава особо богатых купцов. Жаль, Аскеладд не расчесал его раньше. Они не раз мылись бок о бок в деревянном домике наполовину спрятанном под землю. Распаленный от пара и пива Бьорн позволил бы себя и расчесать, и заплести, и натереть маслами. Он ещё смешно брал волосы с затылка, наклонял голову вперёд и тряс гривой, как мальчики морскую тину на палке. Как-то раз зимой, они, Аскеладд, Бьорн и ещё пара человек, залезли в парилку. Нашли лавки по памяти и блеску огня. Ни зги не видно. По другим баням Аскеладд знал: он сейчас страшнее некуда и красный, как козьи кишки. Товарищи охали и терли лица, один из них потом не выдержал жара и вышел. Бьорн блаженно фыркал и скреб ногтями кожу. За дверью что-то прошуршало, потом по двери провели чем-то острым, ещё и ещё. Вроде когти. Бьорн сказал «я проверю». Вышел и не пришёл. Аскеладд сидел, почесал лопатку и вздохнул, вставая с лавки следом. Как при входе глушил жар, так при выходе обжигал ветер, хотелось зайти обратно. Аскеладд осмотрелся у входа — снег и снег. В тот день солнце гладило их через облачную пелену, снег чуть блестел и уже не скрипел под ногами, но иней все равно висел на усах — последний заморозок. Ледяная ладонь хлопнула по плечу. Шерсть на затылке встала дыбом. Пальцы схватили запястье кого-то, Аскеладд развернулся: увидел чёрные по-ведьмински опущенные волосы и ткнул руками в грудь. Аскеладд закричал. Орал и Бьорн — это он рухнул в сугроб и корчился, пытаясь встать. Резкий холод на тёплой коже это ужас. Аскеладд смеялся, кидал снег на грудь, чтобы еще помучался. Было, конечно, ещё настроение его просто так повалять в снегу, полапать или уже в бане, но и там и там сидели лишние глаза. Согретый Бьорн терся с особой злобой. Аскеладд все еще хихикал: ничего, поймаешь меня в другой раз. С лица исчезли все складки, рот открылся немного, будто Бьорн вот-вот издаст могучий храп. Гребень полетел из рук. Аскеладд чесал гриву по второму разу: он шарахнулся на месте и кинул взгляд в сторону, чтобы не рассматривать и не запоминать. Он не удержится. Отвисшую челюсть обычно сравнивают с последним криком — у мертвецов на выжженных полях лица коченеют в гримасе ужаса. Страшнее ли сонный вид с белыми ямками вместо глаз? Но в той богатой комнате Бьорн еще брыкался, сейчас совсем мертв. В жизни Аскеладд видел столько смертей, что не врал себе. Мертвые не похожи на спящих. — Потерпи, — Аскеладд чуть отодвинулся на коленях. Он сморщился, когда голова стукнулась о землю и повернулась в сторону, а челюсть упала следом, будто надломленная ветка. Полез в мешок брадобрея: ничего для подвязки. Посмотрел в сторону плаща и на свой пояс: если оторвать кусок или снять, можно закрепить челюсть и смотреть на лицо. Но есть ли смысл? Чтобы Бьорн хорошо лежал в могиле нужно расчесать волосы — Аскеладд расчесал с избытком. Он не мог зашить рот, а когда придет время класть в землю, повязку полагалось снять. Наощупь он подобрал гребень и подержал его. Холодное дерево. Аскеладд зажмурился и метнул его в яму, чтобы гребень упал в ноги. Потом встал, отряхнул колени и сжал зубы до скрипа и круглого желвака. Взял края плаща, посмотрел на лицо — белое, без глаз, гладкое и впалое, с волнами волос вокруг вместо венка — и накрыл его тканью. — Потерпи, — Аскеладд чуть отодвинулся на коленях. Сколько раз Бьорну везло, когда его пыряли не оставляя шрама, или когда он почти терял руки, ноги, голову. Ему не повезло в самый важный раз. Атли, подлец, не мог ударить покрепче. Уйти защитником принца под зимним солнцем в битве с пятью сотнями Торкеля Длинного: кто угодно бы отдал ногу-руку, чтобы умереть так славно. И никаких проблем для Аскеладда. Он бы ушел, помянул за рогом пива и завалился спать. Большее — помучаться без сна, задыхаясь в соломенной подушке. Пришел — Бьорна уже нет, как страшно. Мало ли тел их братии растаскали волки? Не было бы нужды марать меч в крови, искать могилу, собирать деньги, объяснять принцу, грызть губы, смотреть в глаза и слышать хрип. Много чести для одного Бьорна. Было бы легче. Аскеладд дышал и оттягивал ворот туники. Ветер просачивался под нее и лизал кожу. Сам уже сидел на коленях ближе к поясу, и свободной рукой шарил, ища, где начинается мертвое запястье. Оно обжгло холодом. Сразу и дышать как-то расхотелось. От кончика пальцев по руке разряд пошел через плечи и затылок в спину от макушки до копчика. Пальцы сами уронили ворот туники, сжавшись в птичий кулак. Будто бы он не касался этих сбитых костяшек десяток лет. Толком-то не касался. Кто знает, может было бы легче, разреши жизнь провожать умирающих за руку. Аскеладд бы прошел с ним к чему угодно — мосту, реке, темной чаще, лишь бы Бьорну не было страшно. Бьорн бы хвалился — чего бояться в славных чертогах? Спасибо, что собрал в дорогу. Но Аскеладд бы нахмурился. Просто получается, он проводил за порог, не дальше. А там тьма кипит, как каша в котле. Ладонь и основания пальцев пожухли на морозе и за то время, что Бьорн лежал на снегу, из них пропала природная пухлость. Кисти выгнулись, будто Бьорн играл зайца. Чтобы подстричь ногти на свернувшихся пальцах, Аскеладд перехватил их на первой фаланге и чуть распрямил, как в детстве нажимал на кошачью лапу посмотреть когти. Вздрогнул, когда послышался хруст в хрящах. Большой палец Аскеладда нащупал гладкий и плотный холмик на ладони, один из многих. На гряде верхней складки, из которой брали начало фаланги, мозоли появились довольно рано. Бьорн никогда не был белоручкой. Когда они впервые встретились, он уже отбивал удары и кое-где вязал узлы. Дальше — лучше, расцвел и поумнел. Все годы, что они плавали, не было сомнения в его мече, щите или узле, он ни разу никого не прибил веслом. Он ловил, когда кто-то падал. Аскеладда, вон, сколько раз прихватывал, чтобы не намок, не сгорел и не получил по затылку. Руки у Бьорна были золотые: теплые и натруженные. Жаль, что Аскеладд их не ценил, пока не засохли. Уже две белых полоски отвалились от ногтей на плащ. Бьорн следил, подпиливал и мыл руки чаще, чем их товарищи могли понять. Вроде кто-то из его родни варил лекарства — откуда иначе у него такой талант к травам — и научил не копаться в дерьме, прежде чем идти к котлу, но в их побег от Торкеля не вышло мыться в нужный срок. Аскеладд сам стряхнул с головы сугроб отмершей кожи, что говорить про остальных. Когда милого покойного клали в короб или в ладью, отдельно сжигали его ногти. Да, верили в корабль исполинов, что вылезет из-под земли на борьбу с богами, и что сделан он будет из ногтей. Белая палуба, белая мачта и белые весла. Но Аскеладд жил не первый год. Где бы ни плавали — везде есть своя колдунья, в крайнем случае, колдун, и они воруют, им приносят ногти, волосы или зубы, одежду — лоскуток. Что-то свое или чужое, но близкое к телу, чтобы наложить колдовство: болезнь или богатство. Колдуньи собирали части мертвых, чтобы их будить на службу. Не хотелось, чтобы Бьорн буянил по воле не своего капитана. Без нужды в ногтях, волосах, рубахах во власти Аскеладда всегда была сотня-другая человек. Не то что они сильно отличались от драугров. Под властью зимних пустых ночей — на самом деле, скуки, — вся команда латала кожаные маски, подбивала к краям мех или мох, свежие рога, шила новые взамен истлевших. Чтобы в один день вылезти из домов, нацепить на себя костюмы с железками, взять палки и дудки и пойти вразнос. От того, что творила их банда, все поднятые мертвецы забивались в свои ямы и сидели до лета. Кто-то бежал по домам: пели, трясли масками, пока хозяева не откупались пивом и засолом. Кто помоложе гонял мальчишек и девиц, валял, стегал мальчишек, кидался грязью в девушек — чтобы детишек побольше. Волки гонят ковыляющих косуль, медведи разоряют пчелиные гнезда, а они всего-то наводили шорох. Так задумала жизнь. Без шороха и рева весна наступит позже, ничего не созреет, а ветер опрокинет их в море, никаких вам походов. Закрывая глаза на обычай, эта дикость без смерти сшивала разум лучше вина. Под дудки и стук палок из Аскеладда испарялась злоба на весь средний мир. Он в грубом плаще, расшитом лентами, лоскутами под перья и маске с круглыми глазами, двумя клочками на лбу под уши крался к загнанным прохожим со спины, потом хватал за плечи, ронял в сугроб, трепал или кричал басом «У!». Где-то рядом пробегал Бьорн. Он даже особо не наряжался — одалживал шкуру у кого-то богатого и ревел, ныл, пока народ прятался по углам. Получалось так хорошо, что Бьорна пару раз почти посадили на копья, подумали, на праздник забрел шатун. Аскеладд, если трепал кого-то, бросал беднягу и бежал толкаться с Бьорном. Тот и рад: хватал, сажал на плечи, побежали два оболтуса. Не было ни Аскеладда-человека в те минуты, ни человека-Бьорна, лишь две драные маски. Как стучало сердце, ноги неслись, глаза не видели, щеки болели от хохота. Если бы дали поменять человеческую шкуру на звериность без лица, Аскеладд бы согласился, Бьорн — пошел бы следом. На мидсомар, когда ночью светло как днем, они жгли костры до неба. Валялись пьяными и спали на голой земле. Если случалось плавать в это время по делам у знакомых берегов и знакомых хозяев, команда гудела, потом их отпускали на берег. Одаривали владельцев чем было и начинали праздник. А тут ничего нового: дудки, харпы, хмель и девушки со всей округи. К последним Аскеладд как-то особо не дышал. Всю жизнь бежал от юбки, вот, прибежал, сидел у могилы и стриг ногти мужчине, такой вот он странный ребенок-переросток, без жены и дома. Бьорну с этим вроде пришлось легче. С ним танцевали, менялись подарками, хотя он и не считался самым-самым видным из толпы. Ни одна из них не задержалась, Аскеладд же видел в этом чуть своей вины или заслуги — ни одна не выдержала его косой взгляд из-под бровей. Костёр-солнце ушло, бросило после себя нежное рыжее небо, в котором не скоро пробьется синева. У реки стоял гомон. От сочной травы осталась лишь память — на ней танцевали с заката, протанцуют до утра. Они и так, и сяк кружились. И парами, и тройками, и четверками, и всей гурьбой, и парни крутили девушек, держась за талию, и за руку, давая поднырнуть. Аскеладд запивал праздник, как мог. Перед глазами уже рябило от юбок и вышитых поясов. В этот раз нытье команды могло стоить им наживы: по слухам, через этот берег лежала торговля мехом. С удачного налета каждый из них мог бы купить себе надел и плясать, сколько сердце прикажет. Но Аскеладд не один сидел с скрюченным лицом — со стороны команды сгущались тучи. — М-м? — Они тебя сожрут, говорю! — И что? — Аскеладд добавил в голос пьяного шипения. В ответ Бьорн нахмурился. До этого он ткнул капитана в плечо и посмотрел в глаза, чтобы показать серьезный нрав. Вот ещё два ногтя острижены. Команда хотела танцевать: у многих уже забродила голова, и если не дать побегать по траве, у них зачешутся кулаки. Поход можно сворачивать на середине лета, если все перессорятся и сломают друг другу ноги. Ой, сколько способов придумали полапать друг друга за бока. Танец дурацкий: старший ведет всех остальных змеей, присвистывает. Вся команда при этом делает шаг в сторону, два притопа, потом другой ногой в след первой, получался перекрест. Главное — не завалиться. — Нам нельзя танцевать без капитана! Вот, теперь им нельзя танцевать без капитана! Он махнул рукой и сморщился, промочил горло. Бьорн же стал убеждать, пробиваясь сквозь галдеж и звон стеклянных бус. Говорил, говорил, потом умолк. Нахмурился. — Капитан, — Бьорн придвинулся так, что задел волосами плечо Аскеладда. Тот вздрогнул, отвлекаясь от пьяного смотрения на стол. Бьорн еще тогда не опустил бороду. Аскеладд всегда лет на десять старше. Он помахал рукой, мол, вперёд. — Они злятся, что ты пьёшь и не танцуешь, — продолжил Бьорн, будто доносил колдовскую тайну. — Чтобы веселиться дальше… «Утащить девок по кустам», — хмыкнул про себя Аскеладд. — … нам надо представиться. Танец — это знакомство. Команда не может быть без капитана, это ведь ты знаешь хозяина, мы, считай, проплываем мимо. В ответ Бьорн. Он наклонился еще ближе. — Я сколько с тобой уже хож, два или три года, ты никогда не празднуешь с нами. Ты не поешь, не играешь. Ты ускользаешь от всех. Ты не танцуешь. Если задуматься, Аскеладд не умел. У него все детство пальцы были в занозах, пока он делал игрушки на праздники старшим братьям, убирался, пока вся округа соседей Олафа топтала поляну. Другие трэллы иногда собирались и танцевали. Олаф собрал в слугах цветник из разных королевств: получалось, что праздники совпадали очень редко. Чему Аскеладда могла научить мама? Остальным он не нужен. Он научился у Олафа, но от этих рыбьих плясок дурно пахло, миг пропущен. Как будто, останься Лидия в любимых женщинах в доме, или будь Аскеладд законным сыном здесь или в Уэльсе, он бы радовался, услышав харповый напев или удар по натянутой коже. Ноги бы сами вели скакать по кругу, хватать за руки братьев. Ведь Аскеладд видел, как сияют лица в глупом движении под звуки. Команда не отличалась от его братьев в этом смысле. «Разве им мало, что я делю с ними добычу и веду?» — почти вырвалось у Аскеладда — И все? — Однажды они скинут тебя за борт, — Бьорн отпрянул, — кто-то уже поклялся на крови. Аскеладд подумал еще, что Бьорн — умный мальчик, лучше бы не отодвигался. — Зачем ты мне это говоришь? — Аскеладд положил рог. Бьорн вспыхнул. — Ты мне нравишься. Ты хороший вождь. И всё. Бьорн все-таки вывел его танцевать. Аскеладд хлопнул в ладони, свистнул: собрались все, кто еще стоял на ногах. Кто мог говорить задал ритм музыкантам. Хорошая тогда получилась змея. Спустя смену ног она, правда, зашаталась. Многие слишком поверили во владение собой в хмельной дымке. И вышло, что линия проседала еще по высоте — никто не бросал повисших на чужих локтях. В их число влез Аскеладд. Он свистел, как не умел, даже перекрикнул дудочника. Он нырнул носом, хохоча до тьмы в глазах — только хватка Бьорна за рукав спасла его от унижения. Справа его подхватил какой-то мужик, не из их команды, и повел змею-болтушку дальше. Аскеладд потом повис на том мужике и Бьорне. Плевать, кто будет справа от него в цепи. Локоть Бьорна иногда таранил ребра, если ведущий сбивался и вставал. Аскеладд хихикнул. Главное чтобы Бьорн был слева, подпирал сердце. Его кисть пока еще гнулась, так что Аскеладд без усилий перехватил большой палец у основания, пока поворачивал ноготь под лезвие щипцов. Подстриг все пять на правой стороне и оттянул ладонь, расправил пальцы, любуясь своей работой. Он уже делал так, в Уэльсе. Отбил у служанок свое законное сыновье право поухаживать за покойницей. Но дело у матери оказалось сложнее, чем сейчас. Её руки занемели и свернулись, подобно папоротнику, задолго до её смерти. Пока любовался бледнеющей кистью, Аскеладд вцепился взглядом в пальцы. Свои и Бьорна. Одной рукой он поддерживал кисть. Другая потирала фаланги. От трепыхания огня тени мелькали так и сяк, глубже и мельче, но даже самые темные не могли скрыть разницу. Кожа на руках сминалась с годами. Она вытиралась и выцветала, как любая ткань. Морщины пока не вылезли у Бьорна на костяшках. У Аскеладда — уже окопались рыболовной сеткой, на одной из ладоней поселился старческий синяк. Узловатые пальцы держали полные и прямые. Знакомое зрелище, но засохшие пальцы принадлежали не ему. Мама карабкалась на валлийские камни, пришла в себя на родной земле. Она смогла взять в руки прялку, и у нее получалось вытягивать какие-то нити из шерсти. Аскеладд помогал! Он сидел, растопырив пальцы, растягивал полученную шерсть и подавался Лидии, которая мотала клубок. Их дни вытекали один из другого, как мед из одной бадьи. Даже то, что двор короля тогда колесил по всему Морганнунгу, будто не нарушало их семейного мира — оба в доме и уюте. Аскеладд поздно научился читать, теперь вцепился во всё, что мог найти, но не отказывался от охоты. Жаль, что продлилось всё это недолго. Во время одной прогулки у Лидии подкосились ноги, она захрипела и чуть не упала, как дерево под топором. Аскеладд подхватил её и положил на спину, повернул голову в сторону, чтобы язык не впал внутрь — видел такое у скотины. По телу матери носились судороги, руки защемило, а грудь выгнулась вперед. В глазах застряло что-то между ужасом и бездумием, когда она бродила, как ребенок, по двору их мучителя. У Аскеладда сердце не начало рваться, наоборот, оно лениво тыкалось куда-то в горло. Он уже вырос, а маме было плохо не первый раз. И всё же Лидия стала самым страшным грузом на его руках: мысль пришла позже. Сначала он попробовал взять мать подмышки, понести, как свернутый ковер или тяжелый сундук, чтобы не поднимать и не делать хуже. Пятки ее башмаков вспахивали дорожку. Они сделали так шагов десять. Когда Лидия снова прохрипела, её кинуло в дрожь, Аскеладд взял ее на руки и побежал. Уж лучше его отругает лекарь за то, что растряс по дороге, чем не донес вообще. Больше в сад она не вышла. Жизнь на кузнице и в хлеву почему-то не приучили засыпать при любом звоне, Аскеладд среди всех рабов и сыновей Олафа отличался чутким сном. Следующие — боги знают сколько — месяцев он тер виски, ведь голова горела изнутри от постоянных пробуждений. Он спал, прислонясь к столбу, на которых был закреплен балдахин, чесал матери волосы, читал вслух и пересказывал, что видел, пока прогуливался, или кого они поймали на охоте. Еще Аскеладд просыпался от девушек, которые будили Лидию, гладя ее руки, и вскакивал ее переворачивать, чтобы на боках матери не стерлась кожа от подушек. «Ой, да не надо, господин» — шептали служанки, пока усаживали Лидию покушать и помыться. По Лидии было не сказать, нравится ей или терпит. Конечно терпит, как любой, кто заболел чем-то тяжелее сопливого носа. Скапливалась гнилость во рту от того, что кто-то обтирает и дает бульон с ложечки, как несмышленому теленку. Первые дни Лидия улыбалась, сама подавалась навстречу мокрым тряпицам, доходила до огромной кадушки с нагретой водой, пила и ела. Чуть разливала, шутила, что выздоровеет и озолотит служанок за то, что видели ее в таком глупом виде. Она затихла, когда её ноги ослушались на обтирании бедер после дневного сна. Вечер прошел в молчании. Аскеладд смял в ладони гроздь бледных цветов сердечника, не хотел тревожить маму тем, что она уже не увидит. «Правда, господин, не надо» — шептали служанки, собирая одеяло с пола и оттирая с него же похлебку. Их лица сохраняли горный спокойный фасад, но что-то в них корчилось в жалости-мерзости при взгляде на Аскеладда, он знал. Лидия уже билась в кровати, сбрасывая покрывало на скрюченную половину тела. Искала рукой, что сломать, чтобы унялись те зубы которые жрали её из-под кожи. Она стонала и кричала. Из лица пропала Лидия, осталась злость на кого-то, кто стоял перед глазами в тумане разума. «Мерзавка», — слышал любой, кто подходил ближе двух шагов. В первую очередь прилетело Аскеладду, когда он коснулся плеча с остатками живых мышц спросить, чем помочь. От ребра ладони очень крепко защипало ухо. Вопль добил: «Урод! Скотина!» потом не сразу «Помогите!» и через зубы первое «мерзавка». Раз в какое-то время Аскеладд и кто-то из прислуги давали Лидии настои. Она выдыхала. Сопела, будто легла после долгого пути. Но стоило парам ослабеть, зарождались стоны боли. После этого Аскеладд и понял, что служанки желали ему добра — отойти от кровати, пока он мог это сделать. Аскеладд задержался на том пороге рядом с Бьорном, потому что хотел запомнить его спокойным. Когда Лидия дремала между криками боли, он мог гладить и шептать, будто ничего не случилось. Был крик «вернулась!» Он разбежался по стенам замка, захватил двор. Слуги и родня ждали, что Лидия выйдет в расшитой одежде, тихая и благостная, и виноградники расцветут посреди зимы, пропадут все мыши и дальше дальше. Лекарь втащил Аскеладда к матери сквозь толпу. Лидия вернулась. Её тело, правая половина, скрючилось после агонии, но голова всплыла из пучин бреда — в глазах блестела мысль. Служанка смочила ей губы. Будто Лидия встанет, сухая половина с треском отвалится, а она отрастит новую. Аскеладд чуть потрогал костяшки. Наклонился, чтобы услышать. Но ему подышали на ухо. «Господи, — он раскрыл глаза в неверии. «Отпусти меня». Осознание в голове захлопнулось, как капкан и пережало мозг. Аскеладд зажмурился, оплел ладонь своей — погладил между костяшками тугую, но гладкую кожу. Не поднимал взгляд от покрывала. И вышел. Вошёл обратно, когда Лидия точно больше не вернётся. До этого сидел, не помнил, где. Он сам тогда и оглох и ослеп. Чуть-чуть слышал, как плачет кто-то из родни. И он плакал, как не плакать? Сначала из него выпал совсем уж детский вой, от него грудь сводило в спазме с икотой, пульсировало красное лицо. Потом пробилась первая слеза. Аскеладд растер её рукавом по щеке, и с влажными глазами пошел принимать сожаления. Он отсидел положенные семь ночей у гроба, каждый день кто-то приходил, шептал одно и то же — жизнь Лидии, принцессы или нет, была коротка, полна страданий, но нет в мире ничего лучше, чем обрести счастье, дом в родных местах. На седьмой день слезы высохли. На второй, на третий, когда кубок слез маме был собран, Аскеладд плакал уже по себе. «Что я буду делать?» — шептал он, стоило чужим ушам отвернуться на молитвы. Луга, стада, конюшни Олафа, по которым он бегал босиком как раб, потом как сын, те самые братья, дяди, тети распилили и пожгли друг друга. А семья матери не лучше. Аскеладд привез её на пепелище и жухлые скалы. Те кто пережил очередной передел полей в резне, поглаживали Лидию, косясь на сына, её позорного щенка. Обратно к данам? Залезть в болото, из которого еле вылез. Остаться в Уэльсе? Не лучше! Стоило над мамой вырасти каменной плите, семья поймала его у могилы. Не постеснялись при покойнице. Они шепнули, что очень его уважают. Шепнули, что у них есть свои дети. шепнули, что очередь и так по длине огибает все острова, Люций Арторий Каст — слишком хороший, слишком правильный человек, чтобы встроиться в её начало, тем более, выбрать сторону одного из королей и раздирать вместе с ним другие кланы. Поэтому они будут вручать ему меч — знак дружбы и заботы. Шепнули, что собрали ему подарки в дорогу, но он может остаться. Даже если бы он остался, его бы терпели, пока не придет семья сильнее. Умри он прямо там — подкопали бы к матери без отпевания. Они не стали бы плакать. Путь в Данию лежал через восточный берег островов: там берег сплошь в белых утесах. На них не взобраться просто так, в крепостях иной раз стены были не настолько крутые, какими время создало эти скалы. С моря к ним тоже не подплыть — течение, по слухам, заворачивалось и бесилось вне времен года. Под такими стенами на песчаных клочках тюлени складывали свои телеса, грелись, пока их не гнал прилив обратно в море. Аскеладд помнил, что сначала не отличил их от камней. Тюленья куча сбилась бок к боку, чтобы каждый из них, особенно детеныши, просушили шубки, отдохнули вволю, насосались молока и поцапали друг друга когтистыми лапами. Даже у этих зверей, которых боги создали ради жира и шкур, был другой зверь под боком. Аскеладду бы хоть немного побыть в такой же груде — напитаться теплом чужих тел. Походное братство не в счет: там, хоть и спали вповалку на ладье, никто не делился теплом. В банде задерживались похожие на Аскеладда, без земли, но чаще всего без мозгов. Куда тут до нежного бока, когда каждый хочет урвать себе всего и побольше. Оставалось четыре ногтя, но теперь кисть Бьорна совсем окаменела. Аскеладд всхлипнул, прогоняя зимние сопли в глотку, и шикнул: чуть-чуть осталось. Кому шикнул, не было разницы. Стучали зубы, но Аскеладд взял кисть в ладони и подышал, помял — улыбнулся, когда получилось разогнуть остальные пальцы. Бьорн уходил к родне с мешком богатств с дальних берегов и драный. А возвращался чистый, лощеный, в новой куртке. Аскеладд думал, зачем тогда плавать? Бьорн не ответил и пожал плечами. Родни у него было много. Любовь, наверное, их так захлестывала, что иногда он приходил с бо́льшим коробом, чем уходил к семье. Аскеладду рубашки, шапки, портянки и прочее на всю зиму, лето и почти до самой смерти. Он одну тунику из подарков перестал латать совсем недавно. А сколько их было… не счесть. Наверное, тепло шерстяной ткани и нити, сплетенные ряд к ряду — ближайшее к единству, что Аскеладд почувствовал за всю жизнь. А Бьорн? Два ногтя — безымянный палец и мизинец совсем не поддавались. Оставалось ведь еще немного: состричь их, подрезать пятки, дело мига, завернуть, положить в яму в короб… От последних слов Бьорна кольнуло под ребрами: сразу стало не важно, попал куда надо или нет, у самого внутри что-то щелкнуло. Похоже случилось у материнской могилы, когда родня отдаривалась мечом — вроде обычная обида. Обижался Бьорн, а от этого обижался Аскеладд, будто его поймали за руку за кражей и винят в чужом убийстве. Бок о бок двадцать лет — и такое гадство под конец, высказал так высказал, но ведь попал в яблочко, зараза. А разве Бьорн не был его другом? Аскеладд ведь его не прогнал. Ему бы пришлось рубить кисть или пальцы, чтобы достричь ногти. На миг показалось, что костер потух. Аскеладд решился закончить с ногтями — хоть как-нибудь — но не нашел в руках щипцов. Должны же быть где-то? Вот сейчас были! Он похлопал себя по коленям, пощупал плащ перед собой справа и слева, подсунул пальцы под Бьорна — может завалились. Но ничего похожего. За все время что они провели вместе, Бьорн стал ему чем-то вроде половины тела. Как рука моет другую руку, они вместе берутся за меч или одна за меч, другая за щит — друг без друга не полноценны. Друзья разделяли что-то такое, семья связана по крови, любовники делят плоть и лесные покровы — это тоже было у них чаще, чем они могли бы сказать… С Бьорном они делили все, вообще все, да так что Бьорн умер, а у Аскеладда будто тело вот-вот отвалится вместе с одеждой, где его касались в последний раз. Бьорну не было, что ли, достаточно? Ветер стих. От этого обычно вылезают все шуршания во тьме. Шаги, хлопки крыльев каких-то зимних птиц, старые деревья трещат, кренясь от мороза. Подойди к Аскеладду — он бы не услышал. Из ушей не вылезало шипение, какое обычно появляется, когда ни один звук не нарушает покой. Его тело обмякло, будто из него вытащили палку, которая держала спину. Аскеладд закрывал лицо ладонями. Воздух щипал его затылок. Зимняя ночь пролезла под рубахи. Вот бы сейчас локтем под ребра. Локтем под ребра, потом запутаться в своих ногах, плясать до утра и горланить, пока не придет кто-то, кому мешают спать. Потом Бьорн обычно брал Аскеладда за руку, закидывал её на свое плечо и вел пьяного командира, позволяя опереться на себя, как калеке на посох. И так во всём. Считать добычу? Бьорн поможет. Чинить ладью? Бьорн рядом. Не будь его, Аскеладд бы не дохромал до первой седины. Бьорн уже никогда не найдет у себя тонкий белый волос: нечестно, что он умер раньше. Аскеладд поймал среди потока памяти и мыслей одно — с Бьорном он прожил дольше, чем с семьей. Из него вырвался всхлип — и даже не дадут лежать достойно! — и сразу стих. В первую ночь драугры глодали сокола. Рвали птице глотку, пили кровь, потом тащили кишки. Сокол банде не нужен, да и псов не держали. Даже коня у Бьорна не было. Лошадей они брали по мере надобности, не всегда за деньги. Нечем кормить драугра. Аскеладд не вернется завтра вечером просидеть ночь, он будет уже далеко. Из их банды ни осталось никого, кто бы мог примять могилу. Не было вопленниц. Не было пира и рек эля в память о Бьорне. Когда снегопад стихнет, но не ударят морозы, земля размякнет сама собой. Если при жизни Бьорн мог ломать щиты руками, его кулак легко пробьет крышку короба. Может за ночь Бьорн управится с землей, откопает себя. Просипит первый вздох иссохшими легкими. Тогда, ведомый злобой, он понесется, не разбирая дороги, пока не найдет себе мясо и крики живых, но они не откупятся золотом. Он перекусит ноги коням и вырвет вымя коровам. Все датское владение погорит, пока Бьорна не четвертуют, не зароют с валуном на груди или еще как-то по-христиански. Но до этого он пожрет и убьет любого, кто будет по пути — потому что они живы, а Бьорна не уложили как нужно. Нельзя оставлять его здесь. Весной кто-нибудь найдет эти несчастные щипцы для ногтей. Белые полумесяцы остались на безымянном и мизинце, Аскеладд подобрал остальные ногти и спрятал себе в поясной мешок. От молота сердца горчило во рту, казалось, он видел яснее, чем днем, хоть луна и скрылась за тучей. Никакой колдун не найдет их и не заберет себе Бьорна. Кинжал в руке тосковал по связкам над пятками — Аскеладд нашел ему правильное дело. Он нахмурился, глядя на ладонь — в ладонях мало крови. Он закатал рукав. Если Бьорн все равно встанет, так пускай он пойдет за Аскеладдом до конца. Выдох сквозь стиснутые зубы, когда чуть приоткрылась кожа. В голове — сигнальный барабан, капли чуть собрались на запястье — Бьорну так, чуть губы смочить. Мало, а он любил покушать. Аскеладд подцепил край раны, чтобы вызволить еще немного крови. Надавил, повел вниз вдоль кости к ладони. Он часто дышал, теперь вдалеке ему слышался испуганный звон, хоть звон этот не кричал дальше его головы. Лезвие спрыгнуло с запястья, чуть зацепив ладонь — все равно останется шрам. Темные бусины держались по краям раны, Аскеладд вел ножом они собрались в ручеек. Аскеладд улыбнулся: — Вот! Показал Бьорну и поднес запястье к его рту. Кровь, правда, совсем не спешила. Если так поить драугра, не хватит всей ночи. На ладони останутся вмятины от ногтей, костяшки побелели. Аскеладд рыкнул, давя вдоль вены, нагоняя кровь к открытой ране. Кулак трясся, когда черный ручей набрал силы, лишние капли пропали в бороде Бьорна. Аскеладд вздрогнул, опустил запястье, ведь нельзя, чтобы что-то пропало. — Пей, — шепнул он. На губах Бьорна расплылось темное пятнышко. Они наполнятся жизнью. Аскеладд ерзнул, направляя запястье. — Пей, — его голос походил не на рык, а на сорванный хрип. Сколько бы он не жал, как бы не вертел, не всё попадало в рот. — Кому говорят! — в Аскеладде вскипела злоба. Он сел Бьорну на грудь, схватил его за челюсть — плевать, что она отпала, из рта вылилось немногое, что затекло на сухой язык. Аскеладд вцепился ногтями в скулы, чтобы Бьорн никуда не повернулся, опять сжал кулак, разжал. Побежал ручей крови. Но Бьорн упрямился. Аскеладд покрутил плечом — он пихнул запястье в открытую челюсть, закрепил её, прошептал «хорошо». Потом он потер раной по рту, рыча, пока звенела гневная буря. Бьорн выпьет, сколько нужно. Искусство колдовать гораздо сложнее, чем полить мертвого кровью. Когда случалось что-то, — волки вырезали стадо, солнце не выходило в срок — старшие мужчины собирали жертвы, чертили руны, шептали, чем мастерицы сейда хуже них? Аскеладд колдовал в первый и последний раз — пусть все кто могут, простят его кривые руки. Губы Бьорна заалели в огненном блеске. Бьорн же заслужил хорошие похороны, как Олаф, будь он трижды проклят, чтобы все собрались и примяли могилу. Вдруг Бьорн не совсем ожил! Аскеладд сбросил кинжал куда-то в сторону с горла, откинул челюсть — немного крови ушло в горло — взял голову обеими руками, повернул ее в сторону в надежде, что можно очистить то, что запятнал. Он смочил большой палец в слюне, провел им по губам Бьорна, скатывая темные пятна в труху. Смочил еще раз и влез в рот, поковырял корку на языке, нежно потер стенку нёба. Смочил еще раз, еле сдержался, чтобы не плюнуть в руку или не впихнуть Бьорну снег в зубы — точно смыть все следы сейда. В глазах на миг стемнело, это ощущалось, как если бы Аскеладда вышибли из седла и втащили обратно. Его смех прозвенел, как цепь на шее, и вышел в «да что это такое?» под нос. Вдалеке пищала мышь, отбиваясь от совиных когтей. Он оперся на обе руки, привстал с груди. Шатались и руки, и ноги, как у жеребенка. Аскеладд сел обратно. Потом сполз ниже — хватит ему позорить мертвеца. Дыхание замерло, как перед смехом: мол, я, молодец, сижу у костра, сам себе придумал ходячих мертвых. Аскеладд хихикнул, перед глазами натянутое горло, сощурил их. Он повернул голову, будто хотел послушать, идет ли кто-то — только пошло ли сердце — и рухнул ухом на мертвую грудь, у него ослабли руки. Узлы на рыболовной сетке: полотно ползло в руках Бьорна, он проверял натяжение, напевал что-то про весну. Иногда бурчал, когда видел прохудившийся кусок. Аскеладд лежал смотрел-смотрел, и перед веками затуманилось, они стянулись, пока дыхание не стихло до сопения утренней волны. — Ты что, пригрелся? Аскеладд шепнул что-то, поднимая голову, но не открывая глаза. — Тише, тише, — Бьорн чуть надавил ему на плечо, чтобы он сдался и лег, где лежал. Сон съел его под ворчание и шорох. Через темноту пошло тепло, койка промялась под весом, нос потянул запах теплого тела — Бьорн лег рядом. Сон утягивал в себя Аскеладда за кожу на спине, тот рвался в реальность как мог, щурился и моргал. Ладонь Бьорна на голове потопила бодрость: он согрел всю сторону головы. Висок и ухо запомнили тепло и еще горели, когда ногти пятерни томно описывали круги, расширяясь и сужаясь до макушки. Под конец Бьорн опять уронил ладонь на голову. Заклеймил. Аскеладд подъелозил ближе к боку — тело закрывало его от света огарков. Было в его ворчании щенячье недовольство, но лбом он чувствовал отклики могучего сердца. Свое подстроилось. Лишь жалкий вздох выбился из легких, от смеха не осталось ничего. Аскеладд хватал ртом воздух, мычал. Голова раскалывалась от виска до виска, будто в нее всадили топор, лоб прошивала молния. Его тело сжалось вокруг Бьорна, как брошеная змеиная кожа на солнце. Колени сами подтянулись в спазме, руки обхватили бока. Ухо легло на грудь, её мёртвый холод нельзя подменить или сравнить со льдом. Аскеладд прижался сильнее. Он надавил головой, начал тереться виском будто зверь, метящий дерево. Из его груди пробивался вой: он замирал еще до начала, подавленный связками в всхлип, потом рос, когда Аскеладд не думал, где он сейчас, и цвел на последнем дыхании не хуже вдовьего плача. Если бы кто-то и слышал крик, не разобрал бы почему: и Кнуд, и Торфинн, и могильщики — будут прокляты. Почему при нем угас Бьорн и не сказал, что боится, Аскеладд его нёс и хоронил. Его скрутило, он обхватил ногами тело. Вой улетел с воздухом из груди, Аскеладд хрипел на его остатках. Он лежал, не в силах встать, и дрожал, как побитый щенок, смотря в тьму, разве не скулил, когда злые воспоминания накатывали волна за волной. Невыпущенная гниль спряталась глубже. Рот пересох, Аскеладд сглатывал и покашливал, прогоняя оттуда пепелище. Он не двигался, даже когда силы снова возникли в его руках и ногах. Во тьме поля не было ничего, за что Аскеладд бы зацепился глазами, словно он опять ослеп, но не оглох. Трещали деревья, от веса снега кренились самые слабые ветки. Шуршала кровь в голове. Аскеладд сжимал тело под собой с большей силой, чем мог когда-либо. Он не закрывал глаза: стоит ему сомкнуть веки, отдохнувшие руки отпустят Бьорна и закончат его хоронить. «Чуть-чуть, чуть-чуть», — долбилось внутри Аскеладда. Но оно стихало, чем дольше Аскеладд гладил Бьорну спину и плечи, они усохли как ладони и потрескавшийся рот. Чем дольше он грел труп, тем сильнее примерзал к нему. Он оторвался от земли, и руки, которые недавно просились закопать и уходить, отлипали, как кожа с ожога. Тяжелый от снега плащ облег Бьорна по фигуре лучше, чем придумал бы любой портной. В чем-то похожем хоронили Лидию, саван что-ли? Светлая ткань закрывало лицо и всё, что могло напомнить скорбящим, кого опускают в землю. Как вдова Олафа — она до самого огня не верила, что лежит её муж, наверное, думала, он уплыл далеко-далеко. Если присмотреться к жерди, сквозь снежную присыпь торчал кусок. Ай могильщики, молодцы. Аскеладд усмехнулся — оставили ему лопату. Могильная яма чернела, несмотря на то что ее припорошило. Побелел и короб в ней, холодная-холодная постель. Пришлось спрыгнуть в яму, чтобы втянуть Бьорна по-человечески. Пнуть с края ямы, и пускай падает — жестоко. Сверток в плаще потяжелел раз в сто, от его веса Аскеладд думал, что застрянет в могиле, прибитый холодной тушей. Он обхватил Бьорна в последний раз, ругнулся, когда тот задел ногами край ямы. Потом задержался с телом на руках: еще чуть-чуть. Шептал то, что слышал давным давно: спи спокойно, не скучай по нам, грустит по тебе семья. Закапывал еще дольше, лопата выскальзывала из пальцев, а земляные шматки очень не хотели отделяться от своих. Последнее, что он мог сделать для Бьорна — лежать на могиле. Аскеладд положил голову на рыхлость. Он до этого приценился, где были руки. Там копал, тут копал, там края, ладони на животе. Лицо чуть хрустнуло, стоило коснуться земли. Скорее, слезла ледяная шкурка от слез. Он и не заметил. От волчьего воя в душе было бы спокойнее, чем от этой душной ночной тиши. Костер еле трещал. Он мучался щелкал за всех, не потух, но почти выгорел. Аскеладд пропустил снежную землю через пальцы. Ухо занемело. Все боги, даже тощий христос, пускай Бьорн встанет и свернет ему шею.