Непокорный и мой

Запах старой бумаги и горького кофе висел в воздухе отдела серьезных преступлений, как призрак. Шень Цинцю, щелкая перьевой ручкой, заполнял протокол допроса. Его движения были точны и экономны, а взгляд, скрытый за очками в тонкой оправе, холоден и сосредоточен. Он был лучшим следователем в управлении, человеком-загадкой, которого уважали и побаивались. Именно поэтому он первым заметил аномалию. На его идеально организованном столе, где каждый документ лежал под прямым углом к краю, появился посторонний листок. Не отчет, не служебная записка. Чистый лист бумаги, на котором кто-то вывел изящным, почти каллиграфическим почерком всего одну строчку: «Ваш анализ по делу о «Призрачном Мандарине» был гениален». Шень Цинцю нахмурился. Дело «Призрачного Мандарина» было закрыто месяц назад, детали не разглашались. Кто-то внутри отдела имел доступ к архивам. Он смял листок и точным броском отправил в корзину. Возможно, чья-то глупая шутка. Но на следующий день на его столе лежала новая записка. На этот раз там был цитирован абзац из его старой, еще университетской диссертации по криминальной психологии. Шень Цинцю почувствовал холодок вдоль позвоночника. Это был не просто коллега. Это был сталкер. Он начал наблюдать. Его острый, натренированный взгляд выхватывал малейшие детали. И вскоре он его заметил. Ло Бинхе. Новенький. Молодой парень из архива, чьи обязанности заключались в сортировке и подшивке бесконечных кип бумаг. Он был поразительно красив, с большими, почти невинными глазами и мягкими чертами лица. Он двигался бесшумно, как тень, его пальцы, длинные и утонченные, с идеальной точностью перебирали стопки документов. Казалось, он весь был создан из тишины и бумажной пыли. Но Шень Цинцю видел и другое. Видел, как взгляд Ло Бинхе, обычно опущенный долу, на мгновение вспыхивал, когда он проходил мимо. Как он задерживался у его стола на секунду дольше необходимого, чтобы оставить очередную папку. Как его поза была не покорной, а… выжидающей. Записки продолжали приходить. Они становились смелее. «Вы пьете черный кофе без сахара. Как и я.» «Синий цвет вам к лицу, Шень-сяньшэн.» «Вчера вы ушли с работы в 23:48. Не перетруждайтесь.» Шень Цинцю не сообщал начальству. Это было его личное дело. Его личная охота. Он чувствовал странное, щекочущее нервы возбуждение. Он, великий сыщик, стал чьей-то целью. И какая цель! Не угроза, не вымогательство, а… навязчивое, почти болезненное восхищение. Однажды вечером, засидевшись допоздна над делом о серийном поджигателе, Шень Цинцю вышел в архив за старой картотой. Помещение было погружено в полумрак, и лишь в дальнем углу горела лампа. Подойдя ближе, он замер. Ло Бинхе сидел за столом, его голова была склонена над разбросанными фотографиями. Но это были не архивные снимки. Это были фотографии него, Шень Цинцю. Он пил кофе у ларька через дорогу. Он читал книгу в парке. Он смотрел в окно своего кабинета. Сердце Шень Цинцю заколотилось, но не от страха. От яростного, праведного гнева. И чего-то еще, темного и запретного. — Ло Бинхе, — произнес он тихо, но властно. Молодой человек вздрогнул и медленно поднял голову. Его большие глаза были полны не ужаса разоблачения, а… лихорадочного блеска. Триумфа. — Шень-сяньшэн. Я знал, что вы придете. В конце концов. — Объяснись, — сквозь зубы проговорил Шень Цинцю, подходя ближе. — Что это значит? — Это значит, что вы самый блестящий человек, которого я когда-либо видел, — голос Ло Бинхе был низким и бархатистым. Он не оправдывался. Он заявлял. — Ваш ум… он сводит меня с ума. Я должен был привлечь ваше внимание. Любым способом. — Ты нарушил десяток статей служебного регламента и Уголовный кодекс, — холодно констатировал Шень Цинцю, останавливаясь прямо перед ним. Его тень накрыла Ло Бинхе с головой. — А вы… вы не сообщили о мне, — парировал Ло Бинхе, и его губы тронула едва заметная улыбка. — Почему, Шень-сяньшэн? Вам было интересно? Вам нравилась моя игра? Шень Цинцю посмотрел на эти фотографии. На свое лицо, запечатленное без его ведома. На записки, полные маниакальной внимательности. Этот парень был опасен. Ненормален. И в его безумии была пугающая, гипнотическая искренность. Он протянул руку и взял одну из фотографий. Себя, задумчивого, с книгой. — Ты работаешь в одном со мной отделе, — тихо сказал Шень Цинцю. — Ты имеешь доступ ко всем делам. Ты умён. И ты тратишь все свои таланты на это? На преследование? — Я трачу их на вас, — поправил его Ло Бинхе. Его взгляд стал горячим, почти жгучим. — Я хочу быть рядом с вами. Хочу, чтобы вы смотрели на меня. Только на меня. Шень Цинцю медленно положил фотографию обратно на стол. Его пальцы встретились с пальцами Ло Бинхе. Кожа молодого человека была обжигающе горячей. Он должен был арестовать его. Должен был вызвать охрану и отправить этого психопата в камеру. Вместо этого он наклонился ближе, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Хорошо, — прошептал Шень Цинцю, и в его голосе впервые зазвучала не ледяная сталь, а нечто опасное и соблазнительное. — Ты привлек мое внимание, Ло Бинхе. Поздравляю. Но игра только начинается. И правила устанавливаю я. Он выпрямился, посмотрел на побелевшее, но восторженное лицо сталкера и развернулся, чтобы уйти. — Завтра, — бросил он через плечо, — принеси мне кофе. Черный. Без сахара. И больше никаких записок. Он вышел из архива, чувствуя на своем затылке пристальный, пожирающий взгляд. И впервые за долгие годы Шень Цинцю, человек-система, всегда полагающийся только на себя, почувствовал, что его безупречно выстроенные стены рухнули. И ему, к своему ужасу, это понравилось.