Розовая пыль - 2. Призраки прошлого.

Три дня страха, три дня ожидания и выматывающего нервы мнимого спокойствия — все сжалось в один огненный миг, в точку абсолютного ужаса, когда голос Дэвида в планшете произнес роковые слова: «Они пришли за вами. Прямо сейчас». Ледяной страх сковал Эмму и Реджину, но лишь на секунду. Потом сработали инстинкты, отточенные годами борьбы и выживания. Время замедлилось, почти застыло, растянувшись в упругую, звенящую нить, где каждая деталь, каждый звук обрели кристальную четкость. — Генри! Девочки! Всех в убежище! — голос Реджины прозвучал не криком паники, а четкой командой, тем самым тоном, которым когда-то отдавала приказы ее мать. Эмма, в три шага пересекла комнату, выхватывала из приоткрытого сейфа пистолет. Движения были выверены до автоматизма — щелчок затвора, короткий взгляд на обойму, и оружие готово к бою. Ее пальцы, холодные и сухие, обхватили рукоятку с привычным, почти интимным чувством. — Периметр! — ее голос в радиосвязи с начальником охраны был низким, без тени паники. — Код «Красный»! Все на позиции! Активная угроза! Я повторяю, код «Красный»! Они ворвались в игровую комнату, и картина, которую увидела Реджина, на мгновение вытеснила все остальное. Мэри-Маргарет, бледная, но невероятно собранная, уже направляла детей к выходу. Генри, сжав маленькие кулачки и губы, шел первым, отчаянно пытаясь казаться храбрым для сестер, но его широко раскрытые, темные от ужаса глаза выдавали настоящий, животный страх. Лили и Аврора, залитые слезами, цеплялись за одежду бабушки, инстинктивно ища защиты в знакомом запахе и тепле. Через кабинет Реджины — к потайной двери, искусно скрытой в массиве одного из дубовых книжных шкафов. Дэвид был уже там, его лицо — маска собранности. Пальцы летали по планшету, голос был ровным, но в нем слышалось напряжение натянутой струны. — У нас есть три минуты, пока не сработает аварийная блокировка всех выходов. Лео, Сара, готовьтесь. Стальная дверь убежища бесшумно отъехала в стену, впуская их в небольшое, но просторное помещение, напоминающее каюту космического корабля. Стены, пол и потолок были отделаны белым звукопоглощающим материалом. Вдоль одной стены аккуратно стояли стеллажи с аварийным запасом воды, медикаментов, консервов. Несколько складных коек. На противоположной — ряд мертвых пока мониторов и стойка с коммуникационным оборудованием. Воздух был стерильно чистым, пахло озоном от электроники и… страхом. Страхом, который впитывался в стены вместе с каждым вдохом. Мэри-Маргарет, дрожащими, но удивительно нежными руками, усадила детей на самую дальнюю койку, прижимая к себе Лили и Аврору, стараясь заключить их в невидимый кокон безопасности. И тихо, прерывисто, сквозь ком в горле, начала напевать старую, почти забытую колыбельную — тот самый мотив, что пела когда-то крошечной Эмме. Ее голос, такой тихий и дрожащий, был громче любых слов — он был обещанием, молитвой, последней надеждой в рушащемся мире. Генри встал перед ними, его худенькие детские плечи напряглись, принимая на себя невыносимую тяжесть ответственности. Он был живым щитом, и это знание делало его лицо странно взрослым и отчужденным. — Ничего не бойтесь, — сказала Реджина, обращаясь ко всем, но глядя прямо в глаза детям, пытаясь передать им свою уверенность и смелость. Ее голос был словно спасательный круг, брошенный на дно колодца всеобщей паники, чтобы за него можно было ухватиться и не утонуть. — Мы здесь. Я никому не позволю вас тронуть. Обещаю. Дэвид и двое его техников — молодой, прыщавый парень с умными, быстрыми глазами по имени Лео и женщина постарше, Сара, с седыми прядями в волосах и спокойным, как у опытного хирурга, выражением лица — уже были у стоек. Их пальцы затанцевали по клавиатурам, оживляя мониторы. На экранах поплыли данные, схемы особняка, мигающие красные точки, обозначающие отключенные датчики, зеленые силуэты людей, замерших на своих позициях. — Основная система пала, — сквозь зубы, не отрывая взгляда от главного экрана, процедил Дэвид. Лицо его было серым от напряжения, глубокие морщины вокруг рта и глаз проступили особенно четко. — Взлом изнутри. Через служебный порт в восточном крыле. У них был не только физический ключ, но и коды доступа. Это не слепая атака. Им помогали. Кто-то из своих. В этот момент ровный белый свет в убежище мигнул и сменился на тусклое, багровое сияние аварийных LED-ламп, отбрасывающих длинные, искаженные, пляшущие тени. Сверху, сквозь мощную звукоизоляцию и метровые перекрытия, донеслись приглуженные, но безошибочно узнаваемые звуки — короткие, сухие, словно рвущаяся плотная ткань, хлопки выстрелов с глушителями. Затем — тяжелый, глухой стук падающего тела. И наступила тишина. Гораздо более страшная, чем любой шум. Тишина смерти. — Они внутри, — голос Эммы в радиосвязи был тихим, ровным и страшно собранным, но каждый в душной, наполненной страхом тишине комнаты услышал в нем ледяное лезвие, готовое обрушиться на врага. — Система отключена полностью. Охрана... не отвечает. Их трое. Идут на тепловых сенсорах. Профессионалы. Высшего класса. Реджина, не говоря ни слова, резким движением подошла к небольшому, встроенному в стену сейфу. Быстро, не глядя, набрала код. Дверца открылась с тихим щелчком. Она достала оттуда два пистолета. Один, компактный, она сунула его за пояс брюк. Второй, привычной, успокаивающей тяжестью лег в ее руку. Она щелкнула затвором, досылая патрон в патронник. Звук был металлическим, четким и громким в натянутой тишине. Дэвид, не находя себе места, схватился за тяжелую металлическую монтировку, валявшуюся рядом со стойкой — единственное, что могло сойти за оружие в его руках, привыкших к клавиатуре и микрочипам. Его костяшки побелели от силы хватки. Лео и Сара замерли на своих местах, сжимая в потных, липких ладонях увесистые гаечные ключи. Они были технарями, а не бойцами, не солдатами, но в их глазах, полных того же страха, что и у детей, читалась тупая, отчаянная готовность стоять до конца, защищать последнее пристанище. — Мамочка... — тихий, прерывистый, всхлипывающий шепот Авроры, полный такого чистого, незащищенного ужаса, пронзил гулкую, наполненную страхом тишину, словно тонкое стекло. — Я боюсь колючего дяди... того, с блестящей рукой... И тут, как по какому-то зловещему сигналу, первый наемник появился в проеме взломанной двери убежища. Высокий, аморфный в своем черном тактическом снаряжении, с маской, начисто скрывающей лицо. Он был нечеловечески быстр, его движение — один непрерывный, смертоносный бросок вперед. Эмма была безжалостна и точна, словно жало, холодна, как лед. Два выстрела — два коротких, приглушенных всплеска звука, едва слышных в гулком помещении. Пули легли точно в центр массы, без колебаний, без сомнений. Тело дернулось, совершило последнее неуклюжее движение и рухнуло на порог, забрызгав светлый пол темными, почти черными в багровом свете пятнами. Но за ним, используя его бездыханное тело как живой щит, были двое других. Они вошли в помещение, расходясь в стороны, их движения были зеркально синхронными, выверенными до миллиметра, отточенными до автоматизма. И не было в них ничего человеческого — только холодная, отлаженная механика убийства. Именно тогда Реджина увидела его. Механическую руку. Не просто протез, а сложный, откровенно пугающий механизм матового черного металла, с хромированными, блестящими шарнирами и тонкими, похожими на щупальца хищного существа, манипуляторами вместо пальцев. Рука блестела в красном свете аварийных ламп, как панцирь гигантского, ядовитого насекомого, как символ всего того, против чего они сражались. — Фрау Миллс, — раздался искаженный, безжизненный, лишенный всяких эмоций голос из-под маски второго наемника. Звук был плоским, металлическим, лишенным тембра, тепла, всего того, что делает голос человеческим. — Сопротивление бесполезно. Вы приглашены. Если пойдете с нами никто не пострадает. Не заставляйте нас применять силу. В этот момент Генри, не выдержав давящего, невыносимого кошмара происходящего, сдавленно, почти беззвучно крикнул, указывая дрожащим пальцем в самый темный угол за стойкой с оборудованием, где сходились глубокие тени: — Там! Еще один! Я видел, как он двинулся! И пока все внимание, все стволы были прикованы к двум видимым угрозам, третий наемник, словно настоящая тень, материализовался из самой тьмы, его бесшумный пистолет был направлен прямо в спину Эммы, в самый незащищенный участок между лопатками. Что произошло дальше, было смутным, слившимся в один сплошной, наполненный огнем, сталью и болью кошмар. Бросок Эммы вперед, под перекрестный огонь, ее тело, инстинктивно закрывающее детей, как живой барьер. Резкая, жгучая, ослепляющая боль, пронзившая ее плечо — пуля прожгла плоть, оставив после себя едкий запах паленой ткани, крови и чего-то еще. Ее собственный выстрел, почти в упор, в грудь наемника, нашедший свою цель. И выстрел Реджины — не в человека, не в убийцу, а в его оружие, в ту самую механическую руку, высекающий ослепительный, короткий сноп искр и едкий, горький запах гари. Металл скрежетал, искрился, шипел, и наемник с коротким, яростным проклятием, наконец-то вырвавшимся из груди, отшатнулся, а его рука повисла бесполезным, тяжелым грузом. И сквозь весь этот хаос, сквозь пронзительную боль, слепящую ярость и удушливый запах крови и пороха, Эмма на мгновение, на одно короткое, вечное мгновение, встретилась взглядом с тем, кого только что ранила Реджина. В глубине чужих, почти мертвых глаз, на самом дне ледяной, бездонной пустоты, мелькнуло нечто... до боли, до спазма в горле знакомое. Не осознанный образ, не имя, не воспоминание, а лишь смутная, ускользающая тень. Словно отголосок давно забытой, глупой шутки, прошептанной на ухо под подушку в ночи, полной смеха и тепла. Призрак улыбки, которой больше не существовало в этом мире, улыбки, стертой, выжженной дотла. Ледяная игла ностальгии и необъяснимого, острого горя пронзила насквозь ее сердце, вызвав не понимание, не осознание, а лишь смутное, щемящее, физически ощутимое чувство невосполнимой, жгучей потери, непонятное, иррациональное и оттого еще более болезненное. Ее палец на спусковом крючке рефлекторно дрогнул. Не промах. Нет. Ее руки никогда не дрожали. Это было что-то иное — мгновенная, животная нерешительность, посланная из другого времени, из другого мира, где этот человек с мертвыми глазами мог смеяться. Словно запах дождя, который неожиданно переносит в детство, или обрывок мелодии, вызывающий давно забытое воспоминание. Призрак прошел сквозь нее и растворился. Осталась только ярость, замешанная на странной, щемящей пустоте, будто кто-то вырвал из ее памяти одну-единственную, самую важную страницу. Она не знала его. Как можно человека с пустыми глазами, откуда достали все содержимое? Но что-то в ней, какая-то забытая часть ее души, содрогнулась и закричала беззвучным криком. Когда снаружи, казалось, со всех сторон одновременно, загрохотали моторы, взвыли сирены, а «Колючий дядя», рыча от боли, ярости и поражения, метнулся обратно в пролом и скрылся в темноте дренажного тоннеля, в убежище воцарилась оглушительная, давящая, абсолютная тишина. Ее нарушали лишь прерывистые, детские всхлипывания, тяжелое дыхание Дэвида, прислонившегося к стойке, и тихий, монотонный, завораживающий шепот Мэри-Маргарет, все еще пытавшейся успокоить внучек, чтобы сохранить тонущий островок спокойствия в океане хаоса. Эмма, окровавленная, с лицом, залитым потом, пороховой копотью и грязью, опустилась перед детьми на колени, обнимая всех троих, пытаясь своим телом, вобрать в себя весь пережитый ими ужас, всю их боль. Ее рана ныла тупой, пульсирующей болью, но эта физическая боль была ничто по сравнению с той холодной, зияющей пустотой, что разверзлась у нее внутри, на месте того самого, необъяснимого чувства. Реджина стояла рядом, ее пистолет все еще был зажат в худых, онемевших пальцах, а взгляд, полный невысказанной ярости, боли и горького триумфа, прилип к темному, зияющему пролому, где исчез призрак, принесший в их дом столько горя и столько вопросов. Она смотрела не на побег, не на отступление врага. Она смотрела на начало конца их тихой, спокойной жизни. Дэвид блуждал взглядом по телу наемника у входа, по развороченному, искрящему оборудованию, по испуганным, потерянным лицам Лео и Сары. Мэри-Маргарет, не выпуская из объятий задыхающихся от слез девочек, смотрела на Эмму и Реджину, и в ее глазах, полных слез и безграничной усталости, была не только бесконечная, жалость, но и горькое, окончательное, бесповоротное понимание: та хрупкая, выстраданная нормальность, тот мир, что они так тщательно, по крупицам выстраивали все эти годы, пытаясь оградить себя и детей от прошлого, рассыпался в прах ветром новой войны. Их семья перешла черту, за которой нет возврата. Они выстояли. Но стены проломлены, в подвале трупы врагов, в воздухе витает запах крови, ужаса и призраков горьких потерь. Каждый в этом подвале, от семилетнего Генри, в чьих глазах навсегда поселилась тень взрослой ответственности, до седовласой Мэри-Маргарет, в чьем голосе застыла дрожь, понимал — отступать некуда. Не было больше дома-крепости. Был только осажденный замок, который предстояло отстаивать каждый день, каждую секунду. Война объявлена. Но ее не выиграть, прячась за неприступными стенами. Пришло время сделать ответный ход и стать угрозой. Стать бурей, что выжигает корни зла, не дожидаясь, пока оно окрепнет и снова нанесет удар.