Розовая пыль - 2. Призраки прошлого.

Вечерняя Вена за окном медленно утопала в сумерках, но в номере отеля «Захер» царила особая, золотистая аура, созданная мягким светом торшера и приглушёнными бра. Реджина заказала люкс всего на одну ночь — больше они позволить себе не могли. Каждый час отсрочки означал, что враг получает фору, нити заговора запутываются ещё сильнее, а опасность для их семьи возрастает. Но, глядя на Эмму, которая неподвижно сидела в глубоком кресле у окна, сжимая в кармане тот проклятый, ржавый ключ, Реджина четко осознавала — следующий шаг в этой смертельной шахматной партии, нельзя было делать в таком состоянии. Её жена, её Эмма, её скала и опора, была на грани. Не физически — рана на плече, хоть и болезненная, не была опасной. Гораздо страшнее была душевная, невидимая рана, но ощутимая в каждом её вздохе, в пустоте её взгляда, в напряжении каждого мускула, когда она вскидывала пистолет. — Одну ночь, — тихо, но с неоспоримой твёрдостью сказала Реджина, запирая за собой дверь на все механические и электронные замки и проводя быстрый осмотр помещения. — Только одну. Чтобы перевести дух. Чтобы вспомнить, кто мы. Чтобы не сломаться. Эмма медленно кивнула, не отрывая взгляда от зажигающихся внизу, в вечернем городе, огней. Они казались такими далёкими, такими чужими, странными. Плечо ныло тупой, изматывающей болью, но она почти не обращала на неё внимания. Гораздо острее было другое — внутреннее напряжение, леденящий холод в груди, чувство, что земля уходит из-под ног, а привычные ориентиры растворились во тьме. Казалось — ещё немного, ещё один неверный шаг, и она распадется на тысячу мелких осколков, и собрать её обратно будет невозможно. — Дети? — выдохнула она почти беззвучно, и в этом одном слове был весь её страх, вся её боль. Реджина подошла и мягко, без давления, положила руку на её здоровое плечо. Прикосновение было тёплым, живым, успокаивающем штилем в бушующем море отчаяния. — В безопасности, — сказала она, её голос был ровным, наполненным такой уверенностью, что Эмма невольно поверила. — Отец отправил их в Шотландию, в то самое поместье Локсли, о котором не знает никто. Система безопасности там… серьёзнее, чем в штаб-квартире ФБР. Сканирование сетчатки, тепловые датчики, периметральная защита, подземный бункер, способный выдержать прямую атаку. И шесть лучших людей отца, не из бюро, а его личных, тех, кому он доверяет больше собственной жизни. С ними Мэри-Маргарет. Она… она держится. Говорит, что пекут печенье, читают сказки перед камином и спят все вместе в одной огромной кровати. — Реджина сделала паузу, её пальцы слегка сжали плечо Эммы. — Они в безопасности. Пока мы здесь… пока мы делаем свою работу… с ними всё будет хорошо. Я обещаю. Она чувствовала, как под её ладонью напряжение в теле Эммы чуть ослабевает. Это было крошечное, почти незаметное изменение, но для Реджины оно значило больше, чем любая победа. Когда окончательно стемнело, и город за окном превратился в бархатное полотно, усыпанное бриллиантами огней, Реджина помогла Эмме переодеться. Она делала это медленно, бережно, её движения были лишены привычной деловой эффективности и наполнены нежностью. Она расстегнула куртку, помогла снять блузку, её пальцы, тёплые и уверенные, осторожно касались кожи, обходя повреждённое место. Она была сейчас не дочерью Голда, не бизнес-леди. Она была женой. Самой близкой душой на всём белом свете. Затем она так же аккуратно сменила повязку на плече. Обработала рану, точными выверенными движениями, но каждое её прикосновение, каждый взгляд говорили: «Я здесь. Я с тобой. Я крепко держу и не дам тебе упасть». — Я… я промахнулась тогда, — вдруг тихо, прорываясь сквозь ком в горле, сказала Эмма, уставившись в узор на стене. Голос её был хриплым, надломленным. — В убежище. Когда целилась в него. В его руку. Я… я видела в его глазах… что-то. Что-то знакомое. Что-то, чего там не должно было быть. И моя рука… она дрогнула. Я никогда… я никогда не дрожала. Реджина закончила с повязкой, закрепив последнюю полоску пластыря. Но не убрала руки. Вместо этого она мягко обняла Эмму сзади, прижавшись к её спине, чувствуя под тонкой тканью майки биение её сердца — частое, тревожное, как у пойманной птицы. — Ты жива, — прошептала она ей в ухо, и её губы коснулись мочки. — Он ушёл. Ты ранена, но ты здесь, со мной. Генри, Лили и Аврора в безопасности. Всё остальное… всё остальное не имеет сейчас никакого значения. Они легли в огромную кровать и прижались друг к другу в темноте — не для страсти, не для желания, а для чего-то гораздо более важного. Для напоминания. Для подтверждения. Для того, чтобы зацепиться за ту реальность, что была дороже всего на свете. Эмма прижалась лбом к груди Реджины, закрыв глаза, и слушала. Слушала ровный, размеренный, живой стук сердца. Этот звук был громче любых выстрелов, реальнее любых призраков. Он был её убежищем, её молитвой, единственной истиной в мире хаоса и тьмы. Она чувствовала тепло её тела, вдыхала знакомый, успокаивающий запах — дорогие духи с нотками ванили и что-то неуловимо своё, домашнее. Реджина обнимала, стараясь не задеть рану, создавая своим телом защитный кокон. Её пальцы медленно, почти медитативно расчёсывали спутанные, пахнущие погоней и легким шампунем волосы Эммы. Она чувствовала, как постепенно, по миллиметру, то невероятное напряжение, что сковало, начинает отпускать. Как её дыхание становится глубже, ровнее. Как тело, бывшее сжатой пружиной, понемногу расслабляется в объятиях. — Что бы ни случилось, — шёпотом, в полную темноту, сказала Реджина, и её слова были не просто обещанием. — Что бы нам ни пришлось сделать, куда бы ни пришлось пойти, через какой ад ни пришлось бы пройти… мы пройдём через это вместе. Плечом к плечу. Я не отпущу тебя. Никогда. Ты — моя жизнь, Эмма Свон. И я не позволю никому и ничему отнять её у меня. Эмма не ответила словами. Она не могла. Слишком много было внутри — боль, страх, неуверенность, это странное, щемящее чувство, вызванное ключом и тем взглядом. Но она ответила иначе. Она прижалась к Реджине ещё ближе, всем своим существом, и её сжатые до боли кулаки наконец разжались. Одна её рука медленно поднялась и легла поверх руки Реджины, лежавшей на её талии. Пальцы сплелись в тёмном, тёплом пространстве между их телами — крепко, намертво, как когда-то сплелись их судьбы. Этот тихий вечер в венском отеле не был решением их проблем. Он не стирал угрозы, не находил предателя, не давал ответов на мучительные вопросы. Завтра их снова ждали погони, засады, боль, страх и необходимость принимать невозможные решения. Но в этой тихой, тёплой, безопасной комнате, в этих бережных объятиях, в этом молчаливом понимании, они нашли нечто, без чего любая победа была бы пустой. Они нашли напоминание о том, что они — не просто солдаты в чужой войне, не пешки в игре могущественных сил. Они — это сама любовь. Та самая, что сильнее любого призрака из прошлого, сильнее любой ненависти, сильнее самой смерти. Эта одна, единственная, украденная у войны тихая ночь, могла быть самым мощным и самым важным оружием против надвигающейся тьмы. Она давала не просто отдых. Она давала причину сражаться дальше.