Розовая пыль - 2. Призраки прошлого.

Комплекс «Вальхалла» прятался среди гор, словно чужеродная конструкция, вырванная из будущего и поставленная в мир, который ещё не готов к таким линиям стали и стекла. Чистый свет, длинные коридоры, в которых звук шагов будто гаснет сам собой. Здесь не было ни суеты, ни лишних слов. Лансберг стоял у высокого окна и смотрел вниз, где под несколькими уровнями располагался исследовательский блок. Рабочие лампы были включены даже ночью — там, где в капсулах лежали люди, давно потерявшие связь с обычной жизнью. Он не испытывал к ним ни жалости, ни отвращения. Они были частью процесса. Дверь открылась. Один из сотрудников вошёл, чуть наклонив голову. — Доктор Лансберг… новость из отдела наблюдения. Голд госпитализирован. Введён в медикаментозную кому. Лансберг даже не повернулся. — Сам? — спросил он спокойно. — Или им пришлось? — Принудительная стабилизация. Симптомы прогрессируют. Он кивнул. Спокойно. Словно подтверждал то, что и так знал. — Значит, время вышло, — произнёс он. Сотрудник ждал дальнейших указаний. Лансберг прошёлся по комнате, остановился у стола с закрытыми папками. Он говорил ровно, без напряжения: — Окно закрывается, — произнёс он почти ласково. — А Миллс, как и её мать, всегда приходит в движение, когда течение времени становится слишком быстрым. Он двигался по комнате — плавно, как хищник, который знает каждую тень. Стерильный свет лишь подчеркивал его ледяное спокойствие. — Они будут искать третий сегмент, — сказал он негромко. — Как искала Кора. Как всегда ищут те, кто ещё верят, что успеют. — Что прикажете? — спросил оператор. — Готовьтесь к встрече, — ответил Лансберг. Его взгляд стал острым, как лезвие. Сотрудник кивнул и вышел так же тихо, как вошёл. Когда дверь закрылась, Лансберг подошёл к сейфу. Набрал код и достал из глубины тонкую тетрадь в тёмной обложке. Никаких электронных носителей, ничего лишнего — только эта тетрадь. Кожаный переплёт чуть потёрт, страницы пожелтевшие по краям, как будто кто-то держал её слишком часто и слишком крепко. Он провёл пальцами по крошечным золотым инициалам в углу: К.M. Кора Миллс. Держал тетрадь обеими руками — осторожно, как держат сердце, которое ещё может биться. Смотрел на неё долго, как на вещь, с которой связана слишком важная часть прошлого. Не с сентиментальностью — она ему была чужда, — но с пониманием, что именно здесь начиналась их общая история. Открыл на первой странице. Слова были выведены ровным, твёрдым почерком женщины, которая не имела права бояться и всё же боялась каждую ночь. Он провёл пальцами по строчке — почти ласково, почти нежно, но в этой нежности было больше власти, чем тепла. — Ты знала, — тихо сказал он в пустое помещение. — Ты знала, что я приду за этим. Он закрыл тетрадь, не перелистнув дальше. Ему пока не нужно было читать. Он знал: когда откроет следующую страницу — начнётся новая глава той войны, которую он ведёт один, и ради неё готов разрушить любую судьбу, любую линию крови. Лансберг улыбнулся — тихо, почти красиво. Он искал то, что позволило бы переписать саму ткань мира — и поставить свою подпись там, где раньше стояла подпись Бога. И он никогда не собирался делиться тем, что нашёл с Корой много лет назад. Он всегда хотел лишь власти над Бессмертием, над Эволюцией. И ради этого он готов отправить весь мир в преисподнюю. *** Она уже несколько месяцев жила в служебном домике «Вальхаллы». Теперь каждая ее ночь была похожа на предыдущую — тихая, вязкая, почти бесконечная. За окном мерцал прожектор, отбрасывая на стены ровный, холодный свет. Маленький ночник на тумбочке работал вполсилы, издавая едва заметное гудение. Ева спала — как всегда, чуть свернувшись клубком, спрятав ладошку под щёку. У детей даже в неволе получалась какая-то невозможная для взрослых честность сна. Ребекка сидела на краю кровати. Она давно разучилась спать глубоко. В последние месяцы — спать вообще. Её мысли медленно ходили кругами, возвращаясь каждый раз к одному и тому же: Лансберг меняется. То, что раньше казалось хищной уверенностью, теперь напоминало хрупкое, раздражённое нетерпение. Он вдруг отдал ей Еву. Но стал приходить реже — и это было странно. А когда появлялся, приносил Еве дорогие игрушки, одежду, витамины, конфеты, будто пытался купить… что? Прощение? Контроль? Ребекка не знала. Но чувствовала — за этой заботой стояла та же тьма, которую он когда-то прятал лучше. Она осторожно поправила одеяло дочери и позволила себе — всего на секунду — закрыть глаза. Из памяти поднялись обрывки давно отложенных дней. Спенсер. Та ночь, когда он передал ей флешку с первыми фрагментами формулы. Его руки дрожали. Не от страха — от понимания, что он делает что-то непоправимое. «Ты умнее, чем думаешь. И умнее, чем им нужно», — сказал он тогда. Черновые расчёты. Первые попытки сопоставить их с данными, которыми она тайно пользовалась в лаборатории. И затем — Лансберг. Как ловко он выманивал у неё знания. Не угрозой, не давлением. Он использовал её слабость — время, когда Ева только родилась, и Ребекка была похожа на открытую рану: уставшая, испуганная, эмоционально обнажённая. Он предложил помощь. Она, конечно, знала, что договора с ним не бывает — только долговая яма. Но у нее не было варианта не согласиться. А потом он забрал у неё ребёнка. Она увидела Еву снова только через три недели. И после этого поняла: выхода нет. И надежды нет. И она и Ева для Лансберга только объекты, и когда война закончится, они ему будут не нужны. А если Миллс умрёт — Лансберг потеряет последний сдерживающий фактор. А значит… Именно сейчас, впервые за последние годы, Ребекка поймала в себе забытое чувство. Не надежду — нет. Но волю. Спокойную, трезвую, почти неизбежную необходимость: надо уходить. Не сегодня. Не завтра. Но скоро. Она подняла Еву на руки. Девочка даже не проснулась — только зарылась носом в шею и вздохнула как-то по-домашнему, по-настоящему. Ребекка сжала её крепче, чем обычно. Шепнула — так тихо, как будто боялась, что стены слышат: — Ты не станешь туманом. Не будешь формулой. Она провела пальцами по мягким волосам дочери. — Я вытащу тебя отсюда. Даже если мне придётся умереть. За дверью снова щёлкнул прожектор. И впервые за очень долгое время Ребекка не вздрогнула. Она просто знала — следующая глава её жизни будет совсем другим выбором. *** Порт был тихим в тот вечер — настолько, насколько может быть тихим место, где под ногами вибрирует солёный настил и гудят далёкие дизельные двигатели. Киллиан стоял у самого края пирса. Холодный ветер срезал дыхание, но он будто не замечал этого. Он мог долго стоять так — неподвижно. Теперь часть его тела была мертвым механизмом, который продолжал работать даже тогда, когда мир уже начинал рассыпаться. В руках у него были документы — список грузов, отправленных за последние двое суток. Он изучил его несколько раз. И всё равно возвращался к одной строке, отмеченной другим почерком. «ValhallaBio. Контейнер 47-B. Биореактор. Сырьё: тип А++. Код допуска: чёрный». Для обычного человека это выглядело бы как непонятный технический набор. Для Киллиана — как сигнал к действию. Он провёл рукой по листу — медленно, будто подчеркивая для себя последнюю границу. Лансберг ускорил процесс. Значит, у него уже есть что-то, что должно быть недоступно никому. И если этот контейнер уйдёт за океан, остановить его будет очень сложно. Он знал это слишком хорошо. Киллиан достал телефон. Долго смотрел на экран, будто выбирая, какую грань прошлого ему придётся открыть снова. Потом набрал номер. Ответ был почти мгновенным. — Думала, ты умер, — голос Руби был спокойным, даже немного ленивым. Так она обычно разговаривала, когда понимала, что её вот-вот втянут в очередные неприятности. — Нет, жив. Пока, — сказал он. — Тогда что тебе нужно? — Корабль. Быстроходный. И команда, которая умеет не задавать вопросов. — Ты лезешь слишком глубоко, Киллиан. И продолжаешь играть на другой стороне. — Я знаю, — тихо ответил он. — Но если мы ничего не сделаем — через месяц эта игра будет не нужна никому. Он отключился. Наклонил голову, будто прислушиваясь к собственным мыслям. Решение он принял давно — задолго до того, как получил список грузов. Может, в тот момент, когда увидел, как Эмма вновь стоит над очередным хаосом. Когда увидел Реджину — не ледяную, не надменную — а защищающую тех, кого она любит. И, возможно, ещё раньше — когда очнулся в медицинском боксе «Валхаллы». Он знал, как это — быть мертвым. Он знал, что его поездка в Афганистан закончилась очень плохо, но Лансберг оживил его и сказал, что теперь он другой человек, тот, который может отомстить и у которого есть шанс прожить жизнь с пользой для себя. Он не был сентиментальным человеком, но потом была Ева. Маленькая девочка, которая случайно встретилась ему в коридоре комплекса. Он видел, как она шарахнулась от яркого света, как привыкла двигаться тихо, незаметно, словно понимала: здесь не место для громких шагов. Такая тишина вокруг ребёнка могла появиться только рядом с человеком вроде Лансберга. Это был момент, когда внутри у него что-то замкнулось на одном-единственном решении: он будет вмешиваться. Он не собирался становиться героем. Не собирался участвовать в чужих войнах. Но он слишком хорошо знал: люди вроде Лансберга никогда не останавливаются сами. Киллиан поднял воротник куртки. Ветер стал резче, хлестал по лицу, как будто торопил. Он посмотрел на море. Волны были высокими, рваными. Вдали поднимался шторм — плотный, тёмный, голодный. — Эмма опять идет в ад, — тихо сказал он сам себе, — я должен быть там раньше. И впервые за долгое время почувствовал, что выбор, который он делает, не случайность и не импульс. Это — единственный возможный вариант. *** В палате стояла тишина. Голд лежал неподвижно, и только редкие вспышки на мониторах напоминали, что борьба продолжается — против времени, против формулы, которую когда-то создала женщина, пытавшаяся спасти свою дочь. Реджина смотрела на отца так, будто пыталась удержать его силой присутствия. Эмма была рядом, не касаясь, но вседа — рядом. Вэйл держал в руках распечатки графиков, но на самом деле смотрел на Реджину. — Его показатели падают медленнее, чем ожидалось, но падение продолжается, — сказал он тихо. — Кома удерживает систему, но не выравнивает её. Мы выиграли время. Не больше. У Реджины дрогнули пальцы. Она перевела взгляд на Эмму — коротко, как будто спрашивала у неё силу, и спустя секунду эта сила вернулась. Вэйл разложил документы, записи Коры, схемы формулы — всё, что у них было. — Эмма, Реджина, посмотрите, — он указал на место, обведённое красной ручкой. — Кора никогда не делала лишних заметок. Фраза, написанная её почерком: «Быть мёртвой — единственный шанс спрятать живое». Эмма нахмурилась. — Это про склеп? Про... Эллен? Вэйл медленно кивнул. — Мы вскрывали его однажды. Но тогда мы искали только образцы. Болезнь. Мы не искали формулу. — Я много думал и должен объяснить, почему считаю, что у Лансберга третьего сегмента нет и никогда не было. Реджина замерла. — Ты хочешь сказать… что третий модуль… там? — Она спрятала его там, — сказал Вэйл. — Кора понимала, что за живым следят. За мёртвым — нет. Вэйл говорил спокойно, аккуратно, как человек, который, наконец, соединяет последние части мозаики: — Третий сегмент был последним этапом формулы. Тем, что должно было закрепить изменения ДНК. Кора работала над ним отдельно от всех — даже от меня. Она не доверяла никому. Он сделал паузу. — Но в последние месяцы перед смертью она сильно ослабла. И я видел: она боялась не за себя. Она боялась, что Легион заберёт то, что она создала для тебя. Реджина закрыла глаза. Эмма придвинулась ближе — почти незаметно. — Когда я изучал её записи, я заметил странную вещь, — продолжил Вэйл. — Кора возвращалась в Миффлин трижды. В последние недели. Под видом деловых поездок. И каждый раз — одна. Без охраны. Без расписания. Он посмотрел прямо на Реджину: — Там, в склепе, что-то есть. Что-то, что она хотела скрыть. И доступ был только у неё. — Почему ты решил, что это третий сегмент? — спросила Эмма. — Потому что он нигде больше не появляется, — ответил Вэйл. — Ни в Легионе, ни в закрытых архивах. Он исчез из всех систем. Только один человек мог стереть его так, чтобы никто никогда не нашёл. Кора. Он выдохнул: — Она спрятала его там, куда Легион побоится вторгаться. На территории Миллсов. В священном месте семьи. На кладбище, которое никто не тронет без войны. Реджина слушала — и внутри, в очередной раз, всё медленно ломалось. — Я вновь должна туда пойти… Эмма подошла и просто положила ладонь ей на плечо. Без слов. Здесь они были лишними. Мгновение тишины было почти осязаемым. Вэйл кивнул сразу. — Я подготовлю оборудование. Нам понадобится защита, анализаторы, контейнеры. И доступ к материалу — сразу, на месте. К концу дня они собрали всё, что было необходимо. Вэйл — оборудование. Эмма — охрану и логистику. Реджина — пытаясь унять внутреннюю дрожь, передала все домашние дела Дэвиду Нолану и Мэри-Маргарет. Робин и доверенные люди Голда контролировали медицинский блок и охрану поместья. *** Дом к тому моменту уже полностью погрузился в вечернюю тишину, ту особенную, которая бывает там, где живут дети. Когда шаги становятся тише, слова — теплее, а каждый взгляд — дольше обычного. Эмма и Реджина стояли в дверях гостиной, прежде чем войти. Генри поднял голову первым. Он что-то рисовал у стола и сразу понял, что взгляд матерей другой — неровный, бережный, слишком серьёзный для обычного вечера. — Вы уезжаете? — спросил он тихо. Он всегда чувствовал быстрее остальных. Реджина улыбнулась ему. Подошла, провела пальцами по его волосам. — На несколько дней, милый. Мы должны сделать кое-что важное. — Опять что-то опасное? — Генри взглянул на Эмму. Эмма присела рядом, положила ладонь ему на плечо. — Да. Но не для тебя. И не для сестрёнок. Это взрослые дела, Генри. То, что должны делать мы, а не ты. Он кивнул, но в его глазах было не детское понимание — что-то глубже, то, что он унаследовал от них обеих. Лили спустилась со второго этажа, босиком, сонная. Её мягкие волосы прилипли к щеке, она пошла прямо к Реджине и обняла её за талию. — Ты вернёшься? — спросила она, не поднимая глаз. — Обязательно, — Реджина наклонилась, поцеловала её в макушку. — Ты же знаешь, моя девочка. Я всегда возвращаюсь. Лили крепко прижалась к ней, будто проверяла, можно ли ещё чуть-чуть продлить этот момент. Аврора, самая маленькая, уже уселась на руки Эмме. Она всегда тянулась к ней в такие вечера — как будто знала: нужно держать крепче. — Мам, — шепнула она, — ты же не улетишь надолго? Эмма провела ладонью по её спине. Медленно, размеренно, так, как Аврора любила. — Ты и не заметишь, малышка, как мамочка вернется. Аврора обвила руками её шею, положила щёку на плечо. Эмма тихо, почти незаметно закрыла глаза — позволила себе секунду. Генри подошёл ближе и обнял обеих. — Я присмотрю за девочками, — сказал он. И Реджина впервые за сутки выдохнула ровно. Она наклонилась, поцеловала его в щёку. — Я знаю. Ты самый надёжный и сильный из нас. Реджина открыла ладошку Лили, вложила в неё маленький кулон — старую реликвию семьи. Тот, что она почти никогда не снимала. — Пусть побудет у тебя, пока я не вернусь. Это не талисман… но в нём немного моего сердца. Этого хватит, чтобы ты не боялась. Лили крепко сжала кулон. Аврора подняла голову: — А мне? Эмма сняла с запястья тонкую кожаную плетёную нить, которую носила с подросткового возраста. — А тебе — вот это. Я всегда с тобой, даже если меня рядом нет. Аврора улыбнулась — тёплой, маленькой, детской улыбкой. И в этот момент Реджина поняла: никакой «туман», никакая формула, никакой «Легион» не имеют власти над тем, что они держат сейчас в руках — над этими маленькими людьми, которые верят в них. Эмма тихо сказала: — Нам пора. Генри кивнул. Лили прижалась к кулону. Аврора снова обняла Эмму. И когда двери закрылись за их спинами, Реджина почувствовала — не страх. А силу. Также как и Кора, она очень хорошо понимала — за что каждая мать готова идти до конца.