Розовая пыль - 2. Призраки прошлого.

— Я дал слово. И не собирался его нарушать, — продолжил Вэйл спокойно. — Это была не моя тайна. Не мне было открывать её. И если бы не текущая ситуация, ты еще бы не скоро об этом узнала. Реджина чуть приподняла подбородок — жест, в котором было и раздражение, и готовность терпеть правду до конца. — Ты даже не представляешь, — голос его стал глубже, — каким было начало. Какой была Кора. Не властной. Не холодной. А загнанной в угол женщиной, которая ужасалась тому, что судьба приготовила её дочери. — Не драматизируй, — сухо перебила Миллс. — Моя мать всю жизнь была королевой. — Она была королевой потому, что ты этого требовала, — ответил Виктор неожиданно твёрдо. — Потому что хотела защитить. И потому что больше не имела шанса ошибиться. Каждый твой приступ усталости — она принимала за начало конца. Ночами сидела с медицинскими отчетами. Она гнала тебя от мужчин не из жадности и власти. Она боялась твоей беременности больше, чем собственной смерти. Потому что знала: девочка унаследует ген. Реджина смотрела на него, но её выражение менялось — медленно, как трещина по стеклу. Затем отвернулась. Голос дрогнул едва ощутимо: — У неё была тысяча способов сказать мне правду. — И ни одного — который бы не разрушил тебя, — тихо ответил Вэйл. Пауза была длинной. Когда она снова заговорила — голос стал другим. Глубже. Ровнее. — Виктор… есть ещё кое-что. Он поднял взгляд. — Я хотела ребёнка, — сказала она почти шёпотом. — Я хотела его всей душой. Но не от Леопольда. Не от человека, которому я была безразлична. Поэтому я… — она выдохнула, будто признавалась впервые в жизни, — сделала ЭКО. Тайно. Под чужим именем. Без его участия. Она закрыла глаза. — Когда тест показал две полоски… я не помню, чтобы в моей жизни было что-то более счастливое. И когда Кора настояла на аборте… — голос сорвался, — я согласилась. И ненавижу себя за это до сих пор. Виктор не перебил — не имел права. — Она говорила, что беременность убьёт меня. Что я не понимаю риска. Что я еще слишком молода. Но, когда поняла, что я не изменю решения — пригрозила, что больше никогда ее не увижу, она отречется от меня. И я в очередной раз покорилась, потому что ребенка я хотела… очень сильно, но его еще не было со мной, а мама уже была... Я выбрала ее, — Реджина с трудом проглотила слова. — Я верила ей. Я хотела, чтобы она выбирала меня и любила и была готова на все. Виктор смотрел на неё с тем уважением, которое испытывают к человеку, снявшему, наконец, с себя железную броню. — Она боялась, — сказал он тихо. — Она была жестокой. Она принимала решения, которые никто не имеет права принимать за другого. Но… она действовала так, как действует человек, который пытается выиграть время. Любой ценой. Реджина закрыла лицо руками. Но заставила себя говорить: — … Я струсила, Виктор. Отказалась от собственного ребёнка, потому что мать сказала, что так надо. Он покачал головой. — Ты была молодой девушкой, дочерью. Не богом. А она от тебя ожидала невозможного. Она не дала тебе выбора. Как когда-то ей не дали выбора. Вэйл сделал шаг ближе — осторожно, без давления. — Реджина… ты всё равно стала матерью. Ты не предала своё желание — ты смогла пройти через то, к чему тебя принуждали. Его голос стал твёрдым: — И если бы Кора могла сказать тебе хоть один раз без страха, без своей стены власти, она бы сказала: «Ты была моим смыслом, Реджина. Я ломала, чтобы защитить. Я молчала, потому что боялась, что правда разрушит тебя раньше, чем мы найдём средство спасения». Реджина подняла глаза — медленно, как будто мир вдруг стал тяжелее. — Она сломала меня, — прошептала она. — Нет, — ответил он. — Она сломала себя, чтобы ты могла выжить. Эмма стояла в дверях, но не вмешивалась. Она видела — это не её битва. Это — то, что было между матерью и дочерью через бездну тьмы, тайн и отчаяния. И впервые за всю жизнь Реджина сказала шепотом — не обвинение, а горечь: — Я бы простила её. Если бы знала хоть половину. Вэйл ответил: — И она знала, что простишь. Именно поэтому и молчала. Чтобы не дать тебе повод жалеть её. Ты должна была быть сильной, не смягчённой жалостью. В её понимании это был единственный способ уберечь тебя от болезни. И от самой себя. Реджина смотрела перед собой, и в эту секунду она впервые поняла: всю жизнь она спасалась не от Коры — а от той части себя, которую Кора пыталась защитить любой ценой. *** Тишину подвала разрезал резкий, настойчивый звук пейджера. Вэйл не пошевелился. Не сунул руку в карман. Не взглянул на экран. Он лишь медленно поднял голову. Там было то, чего Реджина никогда в нём не видела: беспомощное знание того, что он больше не успевает. — Мистер Голд… — начал он тихо, почти шепотом, — очень скоро станет тем, кому времени не хватило. Реджина побледнела. Эмма сразу напряглась, будто готовая в любую секунду сорваться с места. — Потому что есть ещё один сегмент формулы. Самый опасный. И я до сих пор не раскрыл его. — Что значит — не раскрыл? — голос Реджины стал низким, хриплым, как от затяжного недосыпа и усилия не сорваться на крик. — Ты же говорил, что у тебя есть обе линии. И ты знал про стабилизатор. И ты… — Я знал не всё, — перебил он мягко. — Кора разделила исследования не на два сектора. На три. Повисла тяжелая тишина. Даже лампа над головой будто стала светить иначе — холоднее. — Третья часть, — продолжил Вэйл, — была создана для тех, кто уже прошёл через А-линию. Для тех, кого туман вытянул обратно из смерти. Это был корректирующий модуль. Финальный. Ключ, который должен был фиксировать изменения на уровне ДНК и не давать дегенеративным процессам развернуться. Без этого модуля… — он осёкся. — Что будет с Голдом? — спросила Эмма ровно, по-оперативному, но голос дрогнул. Вэйл ответил сразу: — Он начнёт терять ориентацию во времени, он уже теряет. Потом — пространственные провалы, скачки агрессии. И в конце — истощение нервных контуров, слабость, спазмы, судороги. Система не выдержит. Он рухнет. Быстро, мучительно и неотвратимо. Реджина закрыла руками лицо — не, чтобы скрыть слабость, а чтобы удержать собственный голос внутри, пока тот пытается в очередной раз прорваться криком наружу. — Почему ты не сказал раньше? — прошептала она. — Почему позволил этим… симптомам развиваться? Вэйл смотрел на неё так, как смотрят на очень близкого, родного человека, хотя он никогда не имел на это права. — Потому что я не знал, где искать третий сегмент. И не имел права говорить о том, чего не мог доказать. Кора скрыла финальный раздел формулы так, как скрывают не секреты — а угрозу. Она уничтожила следы. И только один человек знал, где он. Тот, кто держал её последние записи. Эмма чуть наклонилась вперёд, напряжение будто сжало комнату: — Кто? Вэйл медленно поднялся на ноги. — Лансберг, — сказал он. — И он использует этот сегмент не для лечения. Он пытается изменить исходники. Он тестирует нестабильные варианты на живых людях. Без стабилизатора. Без корректировки. Вот почему лица на снимках выглядели… так. Это не последствия «тумана». Это провал финального модуля. Реджина сжала подлокотники так, что побелели пальцы. — А Голд… — её голос стал тише и страшнее любой угрозы. — Да, — ответил Вэйл. — Если мы не добудем третий сегмент — Голд станет следующим провалом. Он смотрел прямо на Реджину: — И времени мало. Его почти нет. Пейджер пискнул снова — коротко, как сердечный спазм. Вэйл закрыл глаза на секунду. — У него новый приступ. И если начнётся очередной эпизод без нас… Он не закончил — и не нужно было. Эмма и Реджина переглянулись — их решение было мгновенным. Вэйл тихо добавил, будто ставя точку: — Кора разделила формулу на три части, чтобы защитить тебя, Реджина. Но теперь эта защита обернулась ловушкой для всех нас. Голд подходит к вратам, за которыми начинается царство тьмы, где его ждет лишь Лансберг — без спешки, как тот, кто всегда получает своё. И третий сегмент — единственный шанс удержать врата закрытыми. В этот момент Реджина впервые поняла: страх, от которого столько лет бежала Кора, теперь был их общей судьбой. Начиналась новая охота — за истиной, за формулой, за временем, которое утекало слишком быстро. *** — Пульс нестабильный, — тихо констатировал Вэйл, глядя на экран. — Сердечный ритм скачет. Нервные импульсы… — он замолчал. Показатели говорили сами за себя. — Система рассыпается. Слишком быстро. Эмма стояла у монитора и видела то же самое. — Почему стандартная схема стабилизации не работает? — спросила она ровно, без эмоций. — Потому что он прошёл А-линию слишком давно, — ответил Вэйл. — И потому что третьего сегмента у нас нет. Реджина резко подняла голову: — Ты должен его стабилизировать. — Я могу только выиграть время, — Вэйл не опустил взгляд. — Но не остановить процесс. — Сколько? — спросила Эмма. — Неделя, — сказал он. — Если повезёт. Потом поправил: — Или меньше. Голд выдохнул тяжело, как человек, который понимает: организм начинает сдавать. — Кома, — сказал Вэйл, словно этот диагноз был не предложением, а фактом. — Я должен погрузить его. Иначе он не выдержит. Он не переживёт ещё два-три приступа. Реджина резко обернулась: — Нет. Голд повернул голову к дочери. Его дыхание было неровным, но голос — удивительно спокойным. — Реджина. Он поднял руку — и она накрыла её своей. — Если… — он запнулся, будто подбирал самое простое слово, — если время выйдет… не надо возвращать меня снова. — Не говори так, — прошептала она. — Я прошу, — он посмотрел ей прямо в глаза. Впервые за долгое время — без защиты, без роли, без привычной холодной власти. Просто человек, который понимал, куда движется. — Не надо. Реджина качнула головой — едва ощутимо. — Нет. Он хотел что-то добавить, но очередной резкий спазм не дал ему закончить. Вэйл мгновенно ввёл препарат. Голд выдохнул — и тело наконец получило покой. Его лицо стало спокойнее, но это спокойствие не имело ничего общего с облегчением. — Сейчас он просто заснул. Я начну процедуру, и через 10-15 минут — глубокая медикаментозная кома, — сказал Вэйл. — Теперь его система будет работать через нас. Он тщательно проверил показатели, зафиксировал данные. — Голд — не просто пациент, — тихо сказал Вэйл, глядя на мониторы. — Его состояние — прямая модель того, что будет происходить со всеми, кто прошел через «туман» без надлежащего корректирующего сегмента. Эмма обернулась слишком резко: — То есть Лансберг сейчас делает это намеренно? — Скажем иначе, — Вэйл выбрал слова аккуратно. — Если корректирующий модуль не будет найден и собран — то, что мы видели на снимках — только начало. Это не эхо «тумана». Это ошибка формулы, которую он пытается переписать силой. — Биотеррор, — произнесла Эмма негромко. — Хуже, — сказал Вэйл. — Это игра с генетической смертью. Реджина стояла у изголовья. Смотрела на отца — и вдруг поняла, что впервые за всю жизнь чувствует то, что испытывала Кора, глядя на неё: страх, который нельзя выразить словами, и почти невозможно выдержать. Она потеряла мать — в тумане лжи, в молчании. Но терять отца сейчас, когда правда, наконец, пробилась сквозь пространство и время, не собиралась. Эмма подошла ближе. — Мы его вытащим, — сказала она. Реджина кивнула — уверенно, как человек, который делает выбор не сердцем, а волей. — Я не отдам его, — произнесла она тихо. — Никому. Ни Лансбергу. Ни болезни. Ни смерти. Она не плакала. Она принимала решение. — У нас неделя, — сказал Вэйл. — Или меньше. Реджина в последний раз всмотрелась в лицо отца. Ни паники, ни отчаяния — только тихая, стальная решимость, которая появляется в человеке, когда страх уступает место выбору. На мониторе мигнуло: 8:15. В комнате повеяло холодом. Обратный отсчёт начался. Теперь, кроме «Легиона», был еще один враг, намного более могущественный — время. Его нельзя было остановить, но можно было обогнать.