Розовая пыль - 2. Призраки прошлого.

Утро наступало тихими, осторожными шагами, боясь сломать тревожный миг покоя. Свет скользил по стенам мягкими, рассеянными полосками. За окном бледное солнце только поднималось из-за вершины холма, и сад, ещё пропитанный ночной сыростью, выглядел как открытая книга, страницы которой боялись шороха. Реджина лежала на постели, неподвижная, уставшая до самого основания души. Тело почти не принадлежало ей — оно было просто оболочкой, которую тьма, наконец, отключила, когда сердце, разум и прошлое слились в один оглушающий удар. Она очнулась медленно, так, будто возвращалась из глубины, где слышно только собственное пульсирующее эхо боли. Первое, что она почувствовала — руку. Тёплую, живую, обнимающую. Эмма сидела рядом, на полу, положив голову на край кровати, не отходила ни на секунду. — Ты здесь… — слова вышли у Реджины хриплым выдохом, словно ей пришлось заново учиться говорить. Свон подняла глаза — красные, переполненные тревогой. — Я никуда не собиралась уходить, — ответила она чуть слышно. Реджина попыталась сделать вдох глубже, но в груди что-то болезненно сжалось. Память вернулась не сразу: сначала вспышкой света в склепе, потом — каменный запах, потом — алый туман, тихий шепот ламп, и затем — то жуткое, обрывающее сознание отсутствие тела Эллен. Она закрыла глаза. Боль снова поднималась откуда-то изнутри, как волна, которая бьётся о старую стену. — Эмма… её там нет… Эллен… — дыхание вновь сорвалось. Слова прозвучали как неоконченная молитва. Эмма тут же положила ладонь ей на щёку, мягко, как делают, когда пытаются остановить человека от возвращения в то, что слишком болезненно. Реджина заметила Вэйла только секунду спустя — он стоял у двери, опираясь рукой о косяк, с тем выражением лица, которое бывает у врачей, потерявших сон: усталость, тревога и сдерживаемая вина за то, что пришлось открыть правду. — Я вернулся и полностью закончил осмотр. — Он говорил почти шёпотом, чтобы не ранить голосом. — Тела Эллен нет, Реджина. И следов борьбы тоже нет. Саркофаг пуст, но камень… не был взломан грубо. Это… работа того, кто знал систему. Тишина легла между ними, тягучая, как густой туман предрассветных полей. Эмма сжала пальцы Реджины чуть крепче, будто пытаясь вернуть её в настоящее. — Мы не знаем, кто это сделал, — продолжал Вэйл, — но это было сделано недавно. Реджина открыла глаза. И в этом взгляде было что-то такое, что Эмма всегда боялась увидеть: всепоглощающий, обжигающий страх. Тот, который живёт только внутри людей, потерявших что-то святое. Страх, что зло не просто рядом — оно уже вошло внутрь дома, в саму кровь, в будущее. — Если Эллен забрали… — голос дрогнул, — если он смог проникнуть туда… если он знает путь… — дыхание сбилось, — значит, Кора… Эмма… вдруг он забрал и её? Эмма резко вдохнула. — Нет. — Она произнесла это так, как будто сама пыталась в это поверить. — Нет, Реджина. Мы не знаем этого. Нельзя думать… Но Реджина уже резко поднялась, опираясь на изголовье кровати. Она была слабой, истощённой, но внутри неё выросла та страшная, стальная решимость, которую Эмма всегда узнаёт сразу — та, что движет Миллсами, когда они идут туда, где другие не выдержали бы даже шага. — Я должна увидеть сама, — сказала Реджина, тихо, но непреклонно. — Мы идём в склеп снова. Утром. Как только солнце поднимется над холмом. Солнечный замок откроется — и я увижу мать. Я должна. — Реджина… — Эмма попыталась возразить, но голос был слишком мягким, слишком покорным. Та повернулась, и в её лице не было ни истерики, ни гнева — только тяжёлое, разбитое спокойствие человека, которого жизнь ставила перед самой жестокой правдой снова и снова. — Это моя мать, Эмма. И я должна знать. Если Лансберг забрал Эллен… я должна убедиться, что у него нет Коры. Эмма тихо выдохнула и закрыла глаза. Потому что знала — остановить Реджину невозможно. Но можно быть рядом. Вэйл кивнул — коротко и с уважением. — Хорошо. Как только солнце дотронется до замка — мы идём. Реджина снова посмотрела в окно. Солнце уже поднималось, и в его свете она увидела то, что всегда давало ей силы: необходимость идти вперёд, даже если под ногами — холодная земля старого склепа, а внутри — раны, которые ещё не успели даже закрыться. *** Солнце просыпалось почти церемонно — лучи скользили по камням поместья, касались старых стен, робко пробирались в окна. Но Реджина стояла на пороге ещё до того, как небо окончательно посветлело. Воздух был холоднее, чем обычно по утрам — будто сама земля знала, куда они идут, и решила предупредить: путь будет сложным. Вэйл шёл впереди, но каждые несколько шагов оборачивался, словно боялся, что Реджина упадёт ещё до того, как дойдут до склепа. Солнечный замок впускал только один раз в сутки — когда первый прямой луч касался металлической поверхности. Реджина стояла перед входом, сдерживая всеми силами страх, напряжение и боль, которые нельзя выпускать. Механизм сработал тихо: тонкая линия света медленно тронула засов, который Реджина провернула и щёлкнула несколько раз. Где-то внутри раздался низкий, тягучий звук — словно вздох древнего существа, старые плиты дрогнули, и полотно огромной каменной двери ушло в сторону. — Мы войдём только если ты готова… — бережно сказала Эмма, и Реджина на секунду прикрыла глаза. — Я не готова, — честно ответила она. — И всё равно пойду. Внутри склепа было холодно — не просто прохладно, а так, как бывает только в местах, где живут память, время и тишина. Эти три вещи всегда держат температуру ниже обычного. Реджина двигалась медленно, опираясь на ладонь Эммы. Каждый шаг отзывался болью, каждое мгновение приближало её к тому, что может либо разрушить её окончательно, либо вернуть ей последнюю надежду. Вэйлу пришлось идти впереди — он был тем, кто должен снова открыть саркофаг. И он шёл так, будто нёс на плечах не оборудование, а всю тяжесть чужого сердца. Саркофаг стоял там же — нетронутый, спокойный, время обтекало его, не смея прикасаться. Камень был светлым, гладким, будто только вчера его отполировали. Всё было в порядке. Всё было так, как должно быть. И всё равно — страх резал по краям сознания, как невидимая бритва. — Эмма… — прошептала Реджина, еле слышно. — Если она исчезла… я не переживу этого. Эмма не ответила. Слов не было. Она просто подвинулась ближе, тихо прижалась щекой к её виску, накрыла пальцы Реджины своей ладонью. Реджина сделала вдох. И решительно кивнула Вэйлу. — Открывай. Он подошёл к саркофагу с уважением, как к живому. Его руки дрожали едва заметно, но движения оставались точными — как у человека, который много лет работает с вещами, к которым прикасаются только раз в жизни. Каменная плита впервые дрогнула, затем плавно пошла в сторону, не сопротивляясь. Реджина отвернулась, прижалась лбом к плечу Эммы. — Не могу… не сейчас… Вэйл наклонился внутрь. На секунду замер. Потом тихо выдохнул. — Она здесь. Реджина резко развернулась. В глазах Вэйла не было ни ужаса, ни тревоги — только неверие и благоговение учёного, который видит что-то, что не укладывается в привычные законы. — Реджина… её тело… оно нетронуто. Совсем. — Его голос будто гас под собственным весом. — Она выглядит так, как будто умерла вчера. Ни следа разложения. В области груди… слабое свечение. Алое. Очень мягкое. Словно тлеющее тепло. Эмма почувствовала, как тело Реджины вдруг обмякло — не от слабости, а от эмоционального удара, который одновременно рвал и соединял. Реджина шагнула вперёд. Медленно. Очень медленно. — Мама… — слово слетело с её губ, как дыхание. Она не подошла близко — не смогла. Она стояла в нескольких метрах, не поднимая взгляда выше уровня плиты. Не хотела, не могла… видеть лицо. Не могла вынести. Эмма подошла за ней и обняла. Реджина прижалась к ней всем телом, как ребёнок, который нашёл единственный островок безопасности посреди разломанного мира. Вэйлу пришлось отвернуться. Он сделал это не как врач, а как человек, понимающий, что в чужой момент святости нельзя смотреть в упор. — Она… спокойно спит, — наконец сказал он, глухо. — Если бы я не знал, что она мертва… я бы решил, что она просто дышит очень тихо. Реджина дрожала. Но в этой дрожи уже не было ужаса — только глубокое, тяжёлое облегчение. — Она на месте… — прошептала она. — Он не тронул её… Но забрал Эллен. — Кора с нами, рядом, — добавила Эмма самым мягким голосом. — И Эллен мы вернём... *** Они покидали склеп — утомлённые, онемевшие от напряжения, когда их настигли чужие, резкие и торопливые шаги. Мир не любит давать передышку. Свон резко повернулась. Мгновенно встала перед Реджиной, словно щит. Вэйл тоже обернулся, сжав руками чемодан оборудования, как оружие. Из тумана появилось две фигуры. Одна — высокая, широкоплечая, знакомая каждой клетке памяти Эммы. Вторая — напряжённая, дерзкая, будто изнутри подсвеченная жестоким огнём рассвета. Эмма едва не выстрелила — привычка. Но взгляд словно застыл, и рука потеряла твердость. — Киллиан?.. — её голос сорвался на тихий крик. — Руби?! Реджина почувствовала, как воздух встал комом в горле. Лицо этой девушки она помнила слишком хорошо — та самая, с фото, в постели с Эммой, в борделе «Зачарованного леса». Руби подняла руки — медленно, открыто, как делают, когда приходят не воевать. Но её голос был резким, охрипшим от быстрого бега и долгого молчания: — У нас нет времени объяснять. Но я знаю, где тело Эллен. И… нам нужно уходить, прямо сейчас. Эмма и Реджина смотрели на них так, будто видели призраков. Потому что в каком-то смысле — именно ими Киллиан и Руби были. Эмма стояла перед Реджиной — как всегда, когда не понимала, что их ждёт в следующую секунду. Две фигуры, вынырнувшие из белого тумана, приблизились медленно ещё на несколько шагов, боясь нарушить невидимую границу между прошлым и настоящим. Реджина смотрела в глаза Руби. Тёмные, внимательные, глубокие. В них жила смесь усталости, недоверия и той странной зрелости, которая появляется только у людей, вернувшихся, откуда обычно не возвращаются. Киллиан выглядел почти так же, каким Эмма его помнила — уверенным, но в лице читалась сдержанная тревога. Он будто боялся, что любое слово или движение спровоцирует бурю, которую никто не сможет остановить. Он тоже медленно поднял руки не для капитуляции, а чтобы показать: он пришёл без угрозы. — Эмма… — произнёс он, и голос сорвался так, будто его не использовали годами. — Я не враг. Прошу, вам больше не стоит бояться меня. Эмма не пошевелилась. — Пока звучит именно так, как говорит враг. Руби сделала маленький шаг вперёд — осторожно, словно у каждого из них под ногами были растяжки. — Пожалуйста. Дайте нам минуту. Это важно. И… — она тяжело сглотнула, — это о твоей семье, Реджина. Реджина медленно сделала вдох. Отступила на шаг от Эммы, но её пальцы всё равно нашли ладонь Свон. Она подняла взгляд на Руби. — Как вы нашли нас? — Мы не искали, — тихо сказала Руби. — Мы… шли к вам. С момента, как поняли, что Лансберг похитил Эллен. Он использовал нас как… инструменты, пока отвлекали охрану нападением на вас, он украл тело… Киллиан опустил руки, но не приблизился. — «Вальхалла» уже знает, что вы здесь. Времени мало. Эмма резко дёрнулась: — Как он нашёл вход в склеп Эллен? — Он не находил, он знал, — Руби посмотрела на Миллс не как агент, не как солдат — как человек, который видел слишком много смерти, чтобы говорить иначе, — Лансберг давно и долго изучал геометрию ротонды. Он нашёл записи Коры. И вычислил порядок нажатий. Реджина ощутила, как внутри сжалось что-то болезненное и ледяное. — То есть… он мог попасть сюда когда угодно? Киллиан покачал головой: — Нет. Только один раз. Только ночью, когда охрана была занята защитой периметра и дома. Но он не знал, как добраться до усыпальницы Коры. Он очень хотел забрать и её. Реджина глубоко дышала, слушая глухие удары сердца, которое казалось ещё мгновение и вырвется из груди. Руби перевела взгляд на Эмму. И сказала то, от чего воздух повис меж ними, тяжёлый, как каменная плита: — Я знаю, где тело Эллен. И что он собирается с ним сделать. Ответ пронзил Реджину, словно острое копьё, беспощадно и насквозь. Эмма прижала её ближе, инстинктивно, пыталась заслонить от слов, которые могут прозвучать дальше. Киллиан шагнул вперёд, впервые за всё время нарушив дистанцию. В его голосе было то, что Эмма знала слишком хорошо: боль. И выбор, который делает человека другим. — Мы пришли предупредить, — тихо сказал он. — И помочь. Нам больше некуда идти. «Вальхалла»… не та, за кого себя выдаёт. Мы были мертвее там, чем когда лежали на столах в морге. А теперь… — он перевёл взгляд на Реджину, — мы живы только потому, что Лансберг думает, что сможет использовать нас как инструмент. — Или как щит, — добавила Руби, тихо, но с такой горечью, что Эмма впервые увидела в её глазах — ненависть. Настоящую. Реджина выдохнула — медленно, почти болезненно. — И вы… выбрали сторону? Руби кивнула. — Я выбрала свободу. Даже если придётся снова умереть. Киллиан добавил: — А я выбираю правду. Я больше не хочу жить в чужих руках. Ни в руках Лансберга. Ни в руках прошлого. Эмма всё ещё не доверяла — её плечи оставались напряжёнными, а дыхание медленным и ровным, как у человека, который удерживает себя от первого импульса. Но она не отпустила руку Реджины. Реджина, наоборот, подняла взгляд. В её лице было много всего — усталость, боль, тревога. Но главное — то тихое, внутреннее мужество, которое просыпается только после больших потерь. — Тогда скажите, — произнесла она, выпрямившись. — Где тело моей бабушки? Киллиан медленно опустил руки и своей живой рукой показал на рюкзак, висевший у него на спине. — Могу снять? — спросил он напряжённую Свон, которая так и держала оружие, направленное в их сторону. — Медленно и без резких движений, — быстро ответила Эмма. — Я достаю, — Киллиан медленно открыл планшет и включил отчёты передвижения грузов. — Вот, здесь: «ValhallaBio. Контейнер 47-B. Биореактор. Сырьё: тип А++. Код допуска: чёрный». Руби вдохнула. — Её везут в подземный сектор «Вальхаллы». В лабораторию, которую Лансберг называет «Источник». А еще ему обязательно нужна Реджина, как живой носитель. Потому что он считает, что только так можно завершить то, что начала Кора.