Розовая пыль - 2. Призраки прошлого.

— Не открывай… — тихо сказала Эмма. — Дай мне. Дай мне сначала. Но Реджина покачала головой. — Это для меня. Только для меня. И нажала на видео. Экран погас на секунду, а потом ожил — ярким, чистым, почти безупречно выстроенным светом лаборатории. Камера была установлена ровно, будто её специально разметили по линиям симметрии. И в центре кадра — Лансберг. Спокойный, с прямой спиной и аккуратно сложенными руками. Человек, который привык контролировать всё до мелочей. Он начал говорить не сразу. Сначала долго смотрел, выдерживал напряжённую паузу. А потом тихо, не повышая голоса, произнёс: — Реджина. Я рад, что ты получила это сообщение. И надеюсь, что ты его досмотришь. Эмма напряглась. Её рука на плече Миллс стала чуть тяжелее, будто она пыталась своим теплом заслонить её от чужих слов. Вэйлу пришлось подняться. Он сделал шаг ближе, чтобы слышать каждую фразу, каждый оттенок голоса. Лансберг продолжал — спокойно, почти учтиво: — Я не буду отнимать время. Я понимаю, что последние часы были… непростыми. Эмма тихо фыркнула, но Реджина не шевельнулась. Она смотрела не мигая, словно боялась пропустить деталь, за которой может скрываться правда. — Да, я забрал тело Эллен. — Голос Лансберга оставался ровным, как гладкая поверхность воды. — Не для того, чтобы причинить вред. А для того, чтобы закончить то, что начала Кора. Твоя мать была невероятной, умной женщиной. Сильной. Бесстрашной. Она видела то, чего не видели другие. И она понимала, что без ДНК Эллен прогресса не будет. Он слегка наклонил голову, будто признавал чужую боль: — Но Эллен — это прошлое. Ты — настоящее. Реджина незаметно вздрогнула. Лансберг продолжил — мягко, мягче, чем позволял себе говорить когда-либо: — Я вам не враг вам. Я лишь хочу объяснить. То, что произошло в склепе Эллен… не было актом жестокости. Это — необходимость научного процесса. Мне крайне важно было получить исходный материал. Первичную ДНК вашей линии. Он слегка наклонил голову, голос стал ниже: — Твоей бабушке уже всё равно. А тебе — нет. И потому я хочу, чтобы ты услышала меня. Спокойно. До конца. Он сделал короткую паузу — не театральную, а хирургически выверенную. — Ты уникальна, Реджина. И я говорю это не как учёный, а как человек, который много лет наблюдает за эволюцией человеческого организма. Твой генетический профиль — вершина того, что мы называем митохондриальной адаптацией. Эллен была первым наброском. Кора — вторым. Но только ты дошла до той точки, где мутация перестала быть болезнью. Он произнёс следующее почти нежно: — Твои клетки восстанавливаются быстрее, чем у любого человека, которого я изучал. Твоё тело реагирует на опасность иначе. Оно адаптируется, а не ломается. Твоя кровь — не слабость. Это новый стандарт. Лицо Виктора стало чуть мягче — но от этого ещё более пугающим. — Ты — доказательство того, что эволюция не стоит на месте. И я… — он на секунду закрыл глаза, будто позволяя себе что-то слишком личное, — я восхищён. Научно. Человечески. По-честному. Эмма нахмурилась, будто его голос оставлял на коже противный след, который хотелось сразу стереть. Лансберг говорил тихо, ровно, но в каждой фразе одновременно звучало восхищение, уважение и одержимость: — Твой организм живёт так, как должны жить люди будущего: без износа, без преждевременного старения, без склонности к разрушению. Ты — чудо, Реджина. Ты — формула, которая, наконец, получилась у природы совершенной. А я всего лишь хочу помочь этой формуле раскрыться полностью. — Ты не объект. Не инструмент. Ты — ключ. Природа сама выбрала тебя. Я лишь предлагаю направить этот потенциал туда, где он спасёт жизни. Глаза его блеснули чем-то похожим на неистовое, тихое признание: — Я прошу только одного: твоего участия. Для меня важно не тело Эллен, не формулы Коры… а ты. Живой, устойчивый носитель. От тебя не потребуется много. Ты даже не почувствуешь. Экран дрогнул. — У тебя есть двадцать четыре часа. Обещаю, что за это время никто не пострадает. Я не трону ни дом, ни ваших друзей, ни ваших детей. Я просто… жду тебя, Реджина. Он улыбнулся мягко. Слишком мягко. Дай мне шанс сделать то, что пытались сделать твои предки — остановить болезнь, исправить нестабильность, завершить формулу. Я обращаюсь не как учёный. А как человек, видящий будущее, к которому человечество давно стремится. Затем его голос стал шёпотом. — Подумай. Ты — вершина эволюции, которая начиналась много поколений назад. И я — единственный, кто может помочь раскрыть этот дар, закончить бесконечный круг боли вашей династии, остановить болезнь навсегда. У Генри и чудесных близняшек тоже могут быть дочери — подумай и о них тоже. Мы можем создать лекарство, которое спасёт миллионы. Лансберг чуть опустил голову — почти как поклон. — Жду твоего ответа, Реджина. И, пожалуйста… не бойся меня. Я ни разу не причинил тебе вред. И никогда не причиню. У нас с тобой общая цель. Я лишь предлагаю путь, на котором не будет войны и все останутся живы. Голд в том числе. Видео оборвалось. Экран погас. Тишина вернулась, но теперь она была другой — тяжёлой, давящей. Реджина продолжала сидеть неподвижно — ни одной эмоции на лице, только каменное напряжение в линиях губ и дрожь под кожей. Эмма дышала тихо, прерывисто, Вэйл смотрел вперёд — его лицо было бледным, но в глазах горел взгляд учёного, который понял, что началась новая, страшная глава, последний акт драмы, в которой решается судьба мира и то, каким он может стать в самое ближайшее время. Руби и Киллиан стояли, не делая ни шага. Привычка к тишине лабораторий «Вальхаллы» заставляла их застывать так, как застывают люди, пережившие чужие эксперименты. И только когда тишина в комнате стала почти невыносимой, Реджина наконец вдохнула — медленно, глубоко, так, будто ледяной воздух прорезал лёгкие изнутри. — Он не тронул маму… — прошептала она, глядя в пустоту, но видя всё сразу — саркофаг, алое свечение, пустое место там, где должна была лежать Эллен. — Но забрал бабушку. И теперь… хочет забрать меня. Голос сорвался. Не от страха — от понимания. Эмма опустилась на колени рядом, взяла руки Реджины в свои, согрела их движением, которое было больше молитвой, чем прикосновением. — Мы не позволим ему, — сказала она тихо. — Ни при каких условиях. Сейчас Реджина смотрела не на Лансберга, не на угрозу, которую он произнёс, а в лицо Эммы — долго, мучительно долго, будто пыталась запомнить тепло её пальцев, изгиб её губ, каждую линию родного лица. Как будто знала, что у них может больше не быть того, что называют словом «впереди». — Эмма… — прошептала она наконец — Он дал сутки. И теперь… — голос едва держался, — я должна решить, как жить дальше. Как нам жить дальше. Эмма сжала её пальцы сильнее — не удерживая, а поддерживая. Но Реджина покачала головой и закрыла глаза, будто почувствовала весь груз своего решения сразу, одним ударом. — Понимаешь, Эмма… — её голос стал глухим, — у меня больше нет выбора. Не идти — значит ждать, пока он придёт сам. Не согласиться — значит поставить под удар тех, кого я люблю. Он знает, где мы. Он знает, кто мы. И если я не приду к нему сама… он всё равно заберёт то, что хочет. Силой. Она подняла взгляд, в котором дрожало то самое мужество, что когда-то жило в Коре — тихое, обречённое и бесконечно стойкое. — Это ловушка. Я знаю. Но это… единственный путь, который может спасти всех остальных. Слёзы медленно подступили к глазам, но она не позволила им упасть. — Он хочет меня, Эмма. Значит, я пойду сама. Эмма прижала её руку к своей груди — к сердцу, которое билось слишком быстро, будто пытаясь удержать Миллс силой пульса. — И я пойду с тобой, — тихо сказала она. Реджина покачала головой, и в её движении было столько боли, что воздух вокруг стал плотнее. — Нет… Чем дальше мы заходим, тем больше понимаю: есть дороги, по которой может пройти только один. Эмма хотела возразить. Хотела кричать. Хотела сломать воздух руками, лишь бы не слышать этого. Но Реджина приложила пальцы к её губам — тихо, спокойно. — У нас есть сутки. Сутки, чтобы принять неизбежность. Сутки… чтобы проститься с тем, что было нашим миром. Эмма закрыла глаза, и на миг показалось, будто мир вокруг них исчез — остались только две женщины, две судьбы, два сердца, которые держались друг за друга на краю пропасти. — Реджина права, — Вэйл заговорил впервые с момента возвращения в дом. — Лансберг силён, очень силён. И «Легион», который стоит за ним, ещё сильнее. Вам не победить его, не сбежать и не скрыться, несмотря на все ваши связи и ресурсы. Лансберга никто не сможет остановить и победить, потому что вы пытаетесь спасти жизни. А он повелевает смертью, за ним стоит огромное количество богатых, самых могущественных людей мира, и то, что обещает им Лансберг, держит крепче всего — бессмертие. Эту войну вам никогда не выиграть. Поймите, вопрос не в жизни, а в смерти, не в том, чтобы жить, а как не умирать. И Лансберг это понял давно. Он непобедим именно потому, что управляет смертью, а не жизнью. И мы не знаем, как далеко он готов зайти в своём безумии. Что, если он может оживлять тех, кто умер не вчера, а год, два, пять назад? Реджина резко вскочила с кресла и мгновенно очутилась в полуметре от Вэйла. — Не смей, слышишь, даже не думай об этом. Я знаю, что творится в твоём извращённом мозгу. И ты мало чем отличаешься от Лансберга. Если я пойду туда, то только потому, что сама так решила, он получит от меня то, что хочет, лишь после того, как я возьму своё, и ни секундой раньше. Услышав эти слова, Эмма вдруг поняла, что у Реджины есть решение, есть свой собственный план, но её внутренний голос кричал, что ничем хорошим это не закончится… — Мы пройдём это, — решительно сказала Реджина. — Любой ценой. Чего бы мне это ни стоило. В её голосе впервые звучало то, чего до этого не было: не страх — а готовность войти во тьму, если это единственный путь к спасению. В конце концов, тьма всегда была её частью, а иногда и спасением.