Розовая пыль - 2. Призраки прошлого.

Воздух в спальне был прохладным, слегка влажным после сырого миффлинского утра. Реджина сидела у окна: тихая, почти окаменевшая. Она не шевелилась, не моргала, только иногда медленно трогала пальцами подлокотник кресла. Солнце пряталось далеко за хмурыми облаками, и казалось, что весь мир стал серым, замедленным, как будто тоже ждал её решения. Эмма сидела рядом на постели — молчала и наблюдала беспокойную тишину. Она видела нечто совсем не похожее ни на горе, ни на усталость — это было необъяснимое, другое. Как будто внутри Миллс что-то собиралось в точку, уплотнялось, формировалось в решение, которое не терпит свидетелей. Её плечи были напряжены, дыхание — едва заметным, а взгляд — направлен в бездну так пристально, будто именно там, во тьме, она пыталась увидеть то, что ждало дальше. — Тебе надо поспать… — тихо, неуверенно сказала Эмма, приподнимаясь. Реджина не повернулась. Только закрыла глаза на секунду — чтобы скрыть дрожь, которая громко отзывалась в груди. — Не могу, — тихо ответила она. Эмма дотронулась до её плеча, мягко, осторожно, но почувствовала, как тело Реджины напряглось от того, что прикосновение в этот момент почти ранило. — Хочешь поговорить? Реджина улыбнулась дрогнувшим уголком губ. — Если бы я знала, что сказать… Эмма замолчала, прислушалась. У неё всегда был этот дар: слышать не слова, а то, что стоит между. Она слышала главное — Реджина отдаляется. Не потому, что хочет. Потому что что-то решила. Она чувствовала, что душа женщины ещё пока мирная, но уже — закрытая территория. И прямо сейчас там шёл тихий, упорный, безмолвный бой, в который она не собиралась никого впускать. — Ты что-то задумала, — произнесла Эмма почти шёпотом, как диагноз. Реджина наконец обернулась. Лицо бледное, но спокойное. Глаза — глубокие, тёмные, и в них та самая твёрдость, бесстрашная холодная решимость. — Эмма… — она произнесла её имя так мягко, что это звучало как поглаживание. — Я просто думаю. Но это была не правда. Свон поняла: Реджина уже выбрала путь. И теперь стоит вопрос не «что она сделает», а «когда она скажет». Тьма сгущалась вокруг них, и Миллс сидела в ней так, будто, наконец, обрела свой собственный центр тяжести — тяжёлый, ясный, опасный и необратимый. Она думала. Но это была не паника и не отчаяние. Это была работа разума — холодная, выверенная. Она сводила концы с концами, перебирала в голове каждую возможность, каждую ниточку, анализировала риск. И в какой-то момент — очень тихий, почти незаметный — в её сознании вспыхнула идея. Страшная. Рискованная. Самоубийственная — и от этого идеальная. Биомаркер. Токсин-метка. То, что разрушит ценность её ДНК, если Лансберг попытается использовать клетки. Она решила отравить саму себя. Но для начала… Для начала ей нужно было сделать лекарство. Спасти Голда. Закончить дело матери. Поставить точку в том, что начало убивать задолго до её рождения. Эта мысль зажглась в ней слишком ярко, чтобы не стать действием. Но Реджина не сказала об этом Эмме. Не могла. Потому что знала: Эмма станет между. А это невозможно. Снаружи сад отзывался лёгкими толчками ветра, где-то в коридоре шагали звуки охраны. В доме оставались только тихие голоса старых стен и рваное дыхание двух женщин, которые любили друг друга так сильно, что каждая попытка защитить другую становилась болью. Реджина снова повернулась к окну. — Ты замёрзла? — Эмма всё-таки поднялась, подошла ближе, обняла её за плечи. И Реджина позволила ей, но это объятие не разрушило её план. Оно лишь дало ей сил закрепить его. Потому что теперь она знала точно: если она не пойдёт сама — Лансберг придёт за ними. За Эммой. За девочками. За всеми. Эмма прижалась к её щеке и тихо спросила: — Ты со мной? Реджина улыбнулась едва заметно, и в этой улыбке было всё: любовь, страх и нежная, мучительная ложь. — Я всегда с тобой, — прошептала она. Но мысль её была уже далеко. В лаборатории. В капсуле с биомаркером. И в руках Вэйла, который единственный сможет сделать невозможное. Она вдруг почувствовала силу в теле, какую-то странную твердость, собранность. Каждая её клетка приняла решение, которое уже было готово, но ещё не произнесено вслух. Реджина сделала выбор. Единственный, который мог спасти остальных, но разрушить её. Приемлемая цена, когда речь идет о будущем близких. *** Она тихо выскользнула из спальни и пошла по коридору к одной из дальних комнат, где Вэйл организовал временную лабораторию. Её встретил свет — тусклый, ровный, холодный — лабораторный. И в этом тепле-холоде сидел Вэйл, склонившись над столом, усыпанным ампулами, распечатанными отчётами, голографическими схемами. Он не заметил её сразу — слишком был погружён в свои расчёты. Когда он всё же поднял голову, в его взгляде мелькнуло что-то похожее на облегчение. Но сразу — и тревога. Он понял: она пришла не просто так. — Реджина… Ты не спала? Она покачала головой. — Нет. И не смогу, пока мы не сделаем то, что необходимо. Он ждал продолжения. Но она молчала. Несколько секунд, которые растянулись почти в вечность. Потом подошла ближе, села напротив — и руки её лежали на столе так ровно, так спокойно, будто речь шла не о её собственной жизни. — Виктор, — тихо сказала она, — я хочу попросить тебя об одной вещи. Той, которую я не могу доверить никому, кроме тебя. Он сразу выпрямился. В его лице мгновенно отразился страх и попытка догадаться, что она скажет. Реджина подождала, чтобы внутри воцарилась тишина, в которой план не распадается на фрагменты. — Нам нужно сделать лекарство для Голда. Это… — её голос дрогнул, но она не позволила себе сорваться, — это моя единственная цель сейчас. Единственная, кроме девочек. Я обязана закончить то, что начала мама. Она бы не хотела, чтобы я оставила его умирать. Вэйл кивнул. Спокойно. С уважением. — Я уже начал расчёты. Если мы соберём два сегмента и используем данные из склепа Эллен, у нас появится шанс. Небольшой, но реальный. Реджина закрыла глаза на секунду. Это было не облегчение — просто подтверждение, что она всё делает правильно. — Хорошо, — тихо сказала она. — Но есть ещё одно. Он ощутил, как воздух между ними стал тяжелее. — Реджина… что ты задумала? Она посмотрела на него, в её взгляде не было ни страха, ни паники. Только спокойная, стальная ясность, которая появляется у людей, решивших пожертвовать собой ради тех, кого любят. — Виктор, мне нужно, чтобы ты ввёл мне метку. Его дыхание оборвалось. — Какую… метку? Она говорила тихо, но каждое слово было острым, как стекло: — Биомаркер. Яд. Токсин, который активируется только при лабораторной обработке крови. Который разрушит клеточный материал, если Лансберг попытается использовать мой генетический код. Тишина после этих слов была настолько плотной, что казалось — дом перестал дышать. Вэйл встал резко, так резко, что стул чуть не упал. — Нет. Нет, Реджина. Ты не понимаешь… — Я всё понимаю, — перебила она мягко. — Лучше, чем ты думаешь. Он прошёлся по комнате — быстрыми, нервными шагами. Его пальцы сжимались, словно он пытался удержать реальность в руках. — Биомаркер… может убить тебя. Он замедляет регенерацию, разрушает митохондрии. Ты можешь просто не выдержать. Умереть так же, как… — он замолчал, не произнося имени Эллен. Реджина встала, подошла ближе. Её голос оставался таким же спокойным: — Если Лансберг заберёт меня — он всё равно убьёт. Или превратит в то, чем стал Голд. В существо между жизнью и смертью. Я не позволю. Не ему. Никому другому. Понимаешь? Вэйл обхватил голову обеими руками. — Я не могу это сделать. Я не скормлю тебе яд. Я не стану Лансбергом. Она подошла ещё ближе и положила ладонь на его плечо. — Виктор. Ты не понимаешь. Это — единственный способ выиграть у него. Единственный способ, чтобы он не получил то, что жаждет. Он думает, что я ключ. Значит, я должна стать ключом, который невозможно повернуть. Она выпрямилась. — Я уже всё решила. Ты можешь только помочь — или смотреть, как я делаю это сама. Но тогда точно будет хуже. Он поднял на неё глаза — красные от бессонницы, страха и той боли, которую чувствуют люди, стоящие перед моральной пропастью. — Почему я? — хрипло спросил он. — Почему ты доверяешь это мне? Она улыбнулась мягко. Так, будто говорила это ребёнку. — Потому что ты — единственный, кто не станет играть моей жизнью. Потому что у тебя есть сердце. И потому что ты — часть моей семьи. Как ни крути. Виктор, перед тем как ты введешь мне маркер, ты должен взять у меня столько биоматериала, чистого, ещё не «испорченного», чтобы хватило для экспериментов, на случай… если меня не станет. И сделать все, чтобы мои девочки были здоровы. Эти слова сделали его беззащитным. Вэйл опустился на стул, закрыл лицо ладонями и долго молчал. Слишком долго. А потом тихо произнёс: — Хорошо. Я сделаю это. Но только после того, как Голд будет спасён. До того — нет. Я не позволю тебе умереть раньше времени. Реджина кивнула. — Я знаю. И поэтому пришла именно к тебе. Мы начнём завтра. У нас мало времени, Виктор. Очень мало. Он взял её ладонь — медленно, аккуратно. И стал её соучастником. Не героем. Не спасителем. А тем, кто держит в руках яд, которым женщина собирается защитить своих близких ценой собственной жизни. Так в особняке Миллсов родилось решение, которое позже изменит мир. *** Эмма никогда не просыпалась от холода, но сейчас её сон был тяжелым, поверхностным, по коже скользил ветерок, как будто кто-то резко открыл окно и впустил прохладный воздух. Она резко открыла глаза, увидела, что Реджины нет рядом, быстро встала, оделась и вышла в зал к камину. Дом казался пустым: охрана заняла посты в саду и на периметре, в камине тихо потрескивал огонь, и Эмма осталась стоять рядом — засмотрелась на упрямые языки пламени, между трещинами древесины. Реджина покинула лабораторию, оставив там Вэйла вскрывать людские судьбы и пробирки, а сама вернулась в гостиную. Её шаги тихие, невесомые, но Эмма почувствовала движение всем телом. Как человек, который слышит любимое сердце, даже если оно бьётся в другой комнате. — Ты так и не спала, — сказала Эмма мягко, не оборачиваясь. — Не могла, — ответила Реджина и остановилась рядом, обхватив себя руками, пытаясь удержать собственное тело от распада. Эмма повернулась медленно, осторожно, словно боялась напугать птицу, сидящую на тонкой веточке. Она всмотрелась в лицо Реджины — и увидела то, что умела читать лучше любого врача: там появилась новая тень. Не тень усталости. И не тень страха. Тень решения. Реджина мысленно поставила точку где-то внутри себя. И Эмма это почувствовала — всем своим нутром. — Что ты задумала? — спросила Свон тихо, слишком тихо, как спрашивают о том, что боятся услышать в ответ. Реджина опустила глаза. И улыбнулась едва заметно — улыбкой, которая не радует, а предвещает. — Ничего… — сказала она. — Просто думаю. Эмма покачала головой — медленно, уверенно. — Нет. Ты что-то скрываешь. Я знаю тебя, Реджина. Знаю, как ты дышишь, как думаешь, как держишь руку, когда хочешь солгать… — голос стал глухим, срывающимся, — и знаю, что сейчас ты не говоришь правду. Реджина сделала вдох — медленный, болезненный, будто воздух царапал горло внутри. — Эмма… — тихо сказала она, — это не то, о чём стоит говорить сейчас. Свон подошла ближе. Взяла её лицо ладонями — нежно, очень бережно, как делают, когда пытаются остановить человека, уже стоящего одной ногой на краю. — Мне стоит знать. Потому что если ты молчишь — значит, в твоей голове что-то такое, что ты считаешь большим, чем мы. Больше, чем я. Больше, чем наше «дальше». Реджина закрыла глаза, позволив себе один короткий вдох в её ладонях. Один единственный. — Я не хочу, чтобы ты боялась, — прошептала она. — Я уже боюсь, — призналась Эмма, — потому что ты молчишь. Реджина чуть отстранилась. Не резко, а так, будто эта дистанция была необходимостью, чтобы не потерять себя. — Эмма, я… — голос её дрогнул, но она снова взяла себя в руки, — я пытаюсь найти решение. Единственное. И когда найду — скажу. Обещаю. Свон прикусила губу, сдерживая дрожь, которая всегда появлялась, когда её внутренний мир начинал ломаться. Она знала Реджину слишком хорошо. И знала: та лжёт. — Я прошу тебя… — Эмма сделала шаг вперёд, — не оставляй меня снаружи. Не делай это одна. Ты не должна… Но Реджина положила палец ей на губы — бережно, мягко, с любовью. — Я должна, Эмма. Не всё можно разделить. И есть дороги, где ты рядом… но идти должна я. Эмма закрыла глаза. Это была фраза, которую она всегда боялась услышать. Фраза, которая пахла потерей. Она сделала шаг назад — не отдаляясь, а давая Реджине пространство, которого та просила. — Тогда дай мне только одно, — прошептала Эмма, — не исчезай ночью. Не уходи без меня. Не делай так, Реджина. Если ты уйдёшь — я хочу пойти рядом. Реджина посмотрела на неё долго. Больно. Нежно. Словно прощалась заранее — но хотела скрыть это. — Я обещаю… — тихо сказала она. И Эмма сразу почувствовала: обещание было искренним. Но неполным. В нём не было слова «возьму». Только «не уйду тайком». Свон ощутила сопротивление внутри — сильное, почти инстинктивное, как у зверя, который чувствует, что любимого хотят увести из его жизни. Она подошла ближе, обняла Реджину — крепко, почти отчаянно, не скрывая своей слабости. — Ты не одна. Понимаешь? Каким бы ни был твой план… каким бы он ни был… ты не одна. Я держу тебя. И буду держать до тех пор, пока сама не скажешь «отпусти». Реджина медленно прижалась к ней щекой, закрыла глаза. Позволила себе раствориться в тёплой, живой, родной тишине. — У нас меньше суток, — тихо сказала Миллс. — И мы не будем тратить их на страх. Эмма не ответила. Просто держала её — так, как держат тех, кого боятся потерять, но не имеют права сказать об этом вслух.