Розовая пыль - 2. Призраки прошлого.

Утренний свет касался краёв кровати, их переплетённых рук, плеч, едва прикрытых простыней. Комната была тёплой — не от камина, а от того, что два тела делили одно дыхание рассвета, пытаясь удержать время, которое всё равно уходило. Эмма открыла глаза первой. Не резко, осторожно, боясь спугнуть чуткую тишину. Реджина лежала рядом. На боку, лицом к ней, с расслабленными чертами, с мягким дыханием, которое Эмма чувствовала на своей коже. Волосы чуть растрепались, падали на щёку, и ей захотелось убрать прядь, но она не сделала этого. Позволила себе просто смотреть. Она понимала — это утро не принадлежит миру. Только им. Через несколько минут Реджина приоткрыла глаза. Не полностью, не сразу, будто проверяя, можно ли ещё остаться там, где их только двое. Глаза Эммы — первое, что она увидела. Тёплые. Испуганные. Влюблённые. Такие глаза смотрят на человека, которого боятся потерять больше, чем себя. — Ты поспала? — спросила Реджина тихо. — Немного, — Эмма наклонилась ближе, едва коснулась её лба губами. — Я просто… смотрела. Реджина улыбнулась слабой, утренней улыбкой, в которой было больше печали, чем радости. — На что? Эмма вдохнула глубоко. — На тебя. И пыталась понять… как мне пережить то, что ты решила. Реджина опустила взгляд. Её пальцы, всегда такие уверенные, нашли руку Эммы и переплелись с ней — крепко, чуть сильнее, чем нужно для простого жеста. — Не думай об этом сейчас. — Но это есть. Здесь. — Эмма положила их руки себе на грудь. Ритм её сердца был быстрым, неровным. — Ты… ты ведь уже не со мной. Ты там, в «Валхалле», в своём решении. Реджина тихо выдохнула — долгим, усталым звуком. — Я здесь, Эмма. — Она приблизилась ещё на сантиметр, и их лбы соприкоснулись. — Прямо сейчас я здесь. Эмма закрыла глаза, удерживая этот миг, как человек удерживает последний луч света перед темной ночью. — Ты такая близкая, — сказала она. — Но так далеко… Я… боюсь, что завтра… Она не смогла договорить. Слова застряли в горле. Реджина коснулась её губ мягким, коротким поцелуем. — Завтра для меня ещё нет. Есть только это утро. Наше. Эмма провела пальцами по её плечу, вдоль ключицы, по груди — медленно. И только тогда заметила — кожа Реджины была чуть прохладнее, чем обычно. Чуть бледнее. Сердце Эммы дернулось. — Ты в порядке? — спросила она, приподнимаясь. Реджина слабо кивнула. — Это… просто ночь была долгой. Но сейчас я чувствую, что тело стало тише. Успокоилось. Оно понимает, что не принадлежит даже мне. Только тебе. Эмма отвернулась. Только на секунду. Чтобы спрятать слёзы, которые нельзя показывать тому, кто идёт во тьму. Но Реджина коснулась её подбородка, повернула к себе. — Эмма. Смотри на меня. Эмма посмотрела. Сквозь слёзы, сквозь боль. — Сейчас утро, я всё ещё здесь и люблю тебя. Этого достаточно. Эмма прижалась к ней, прижала её голову к своему плечу крепко. — Я буду держать тебя до самого конца, — прошептала она. — До последнего дыхания. Как обещала. Реджина закрыла глаза. И впервые за долгое время улыбнулась честно — маленькой, тёплой улыбкой женщины, которая знает: её любят так, как редко любят в этом мире. За дверью уже слышались слабые шаги — дети проснулись. День медленно наполнял комнату звуками, но ещё несколько минут можно подержаться друг за друга. *** Генри сидел у камина над листом бумаги, где тонкими линиями отражался его мир — дом, сад, две мамы, три ребёнка. И одна тень на горизонте, словно случайная, но слишком точная для детской руки. Реджина опустилась рядом, и мальчик поднял глаза — взрослые, серьёзные. — Мам, — тихо спросил он, — ты сегодня опять уйдешь? Она провела пальцами по его волосам, задерживая прикосновение — мягко, нежно, как если бы хотела оставить в нём память о своей руке. — Мне нужно закончить важное дело, Генри. Он смотрел на неё очень внимательно. — Ты вернёшься? Правда? Она улыбнулась — не обманом, а с любовью. — Да, мой свет. Я всегда возвращаюсь к тебе. Он крепко, неожиданно крепко обнял её за шею, и она прижалась к его тёплому виску. — Я люблю тебя, мам, — произнёс он тихо, будто клятву. — И я тебя, — прошептала она. — Больше всего. Девочки сидели в другом конце комнаты среди кучи мягких зверюшек и цветных блоков, полностью погружённые в свою маленькую вселенную. Когда Реджина подошла, обе подняли головы и бросились к ней. Лили вцепилась ей в шею, Аврора уткнулась в плечо. — Мамочка, ты ведь вернёшься обедать? — А ты нас вечером спать уложишь? — А ты будешь держать нас за руки, когда страшные сны? Реджина обняла их обеих. — Конечно вернусь, мои любимые. Я всегда возвращаюсь. Они прижимались, впитывали в себя всё её тепло, и в какой-то момент Аврора подняла голову и тихо сказала: — Ты самая, самая красивая на свете. И сильная. Ты победишь всех драконов и вернешься к обеду! Реджина улыбнулась и чуть прикрыла глаза, от накрывшей ее волны нежности. Когда она прикрыла дверь в детскую и вышла в коридор, Мэри-Маргарет уже ждала её с лёгким, заметным волнением. Она подошла к Реджине медленно, как к дочери, к очень близкой, родной женщине. — Реджина… я знаю, что ты не любишь долгих речей и прощаний, — начала она мягко, — но я должна сказать кое-что. Надежда — это то, что позволило мне однажды выжить, когда всё вокруг казалось полностью разрушенным. И именно ей я обязана тем, что у нас теперь есть семья, дети, внуки. Она взяла руки Реджины в свои тёплые, заботливые ладони. — Я верю, что у тебя хватит сил вернуться. Не только потому, что ты сильная. А потому что ты не одна. Дэвид подошёл чуть позже, положил руку Реджине на плечо — спокойно, по-мужски уверенно: — Ты не просто часть нашей семьи, ты и есть семья. А семья — это место, куда всегда есть путь назад. Даже если этот путь занимает больше времени, чем хотелось бы. И лишь после этих слов Реджина впервые глубоко вдохнула — в груди стало чуть легче. В конце коридора появился Сидни — сдержанный, собранный. — Пора, — произнёс он ровно, — машина ждёт. У входа на подъездной дорожке их ждал лимузин. Реджина села на свое привычное место без резких жестов, без дрожи, с той сосредоточенной мягкостью, в которой жили последние слова, взгляды, прикосновения. Эмма села рядом, её ладонь мягко коснулась руки Реджины, едва заметно. Машина тронулась. Сидни по телефону отдавал последние указания, координировал людей, но его голос почти не касался пространства двух женщин. Эмма смотрела на профиль Реджины, на мягкую линию скулы, на тёмные густые ресницы, на едва заметный шрам над губой. Она знала каждую точку на ее теле на ощупь. Машина медленно поднималась по дороге, ведущей к частному терминалу. Небо становилось ярче, светлее, время неумолимо подгоняло их вперед — ни минутой позже. Когда двери самолёта закрылись, Реджина пристегнула ремень, немного задержала взгляд на Эмме и взяла за руку — медленно сжала, не крепко, не требовательно — нежно. Самолёт поднимался вверх, мир внизу становился плоским, далёким. И именно в этот момент в памяти Реджины, словно вспышка света в темноте, прорезалась их последняя ночь… Почти утро, когда уже погасли ночные фонари на аллее, а камин в гостиной потрескивал остатками тлеющих огоньков. Эмма ждала в спальне, пока Реджина заканчивала совещание с Сидни, сидела на краю кровати и не шевелилась. Её лицо, обычно открытое, казалось застывшей маской усталости и муки. Но глаза… Огромные, серо-зелёные глаза смотрели на Реджину с такой бездонной, обречённой нежностью. Реджина не помнила, кто сделал первый шаг. Возможно, это было одновременное движение двух тел, натянутых, как струны, которые больше не могли выдержать напряжения последних дней. Её пальцы коснулись тыльной стороны ладони Эммы. Лёд. Свон никогда не мерзла. У ее Спасителя всегда были горячие ладони. Странно, как эта деталь, эта маленькая уязвимость, сейчас пронзила Реджину острее любой мысли. Эмма почти вцепилась в ее пальцы в ответ на прикосновение. Поцелуй начался не со страсти. Он начался с медленного, почти исследовательского касания губ. Никто не торопился. Одежда спадала не в порыве, а как ненужные покровы, мешающие последней искренности. Они целовались долго, движения были неторопливыми, внимательными. Эмма скользила пальцами по линии её позвоночника, медленно, глубоко, как если бы читала молитву. Реджина отвечала на каждое прикосновение — мягким стоном, прогибом спины, тонким вдохом. Простыни встретили их легкой прохладой. Эмма легла на спину, Реджина над ней, опершись на локоть, другой рукой разглаживая светлые волосы на подушке. Она смотрела, как под её ладонью у Эммы твердеет сосок, как кожа натягивается и светлеет. Наклонилась, коснулась губами. Не поцеловала, просто приложилась, почувствовала биение сердца. Эмма вздохнула, и ладони, до этого обнимавшие Реджину за талию, поднялись, вцепились в её плечи, потом в волосы, прижимая крепче. Реджина двигалась ниже. Целовала её рёбра, каждый изгиб, впадину пупка, крепкие мышцы живота и шрамы, которых было так много… Она знала это тело лучше своего. Знала, что Эмма любит, когда целуют ее внутреннюю сторону бедра, но не сразу — сначала нужно долго держать губы неподвижно, просто дыша на кожу. Знала, что от прикосновения к изгибу за коленом она вздрогнет всегда, даже во сне. Реджина делала всё это медленно, методично, возвращая себе свою территорию дюйм за дюймом. Эмма не выдержала. Перевернула её на спину, накрыла собой. Вес был таким привычным для нее. И Свон знала, что Реджина очень любит, когда она ее вот так переворачивает. — Я не могу так медленно, — прохрипела она в её шею. — Прости. Не могу. Её рука резко ушла вниз, между ног Реджины, и та двинулась навстречу, знакомому настойчивому прикосновению. Не было нежности сейчас, было признание: я знаю, что ты хочешь. И знаю, как. Пальцы Эммы были уверенными, она двигала ими, не глядя, точно зная угол, силу, ритм. Дышала ей в ухо, тяжёло, влажно. Реджина обхватила её за спину, впилась пальцами в напряжённые мышцы. Глаза были широко открыты, она смотрела в тень на потолке, чувствуя, как внизу собирается знакомый, тугой комок тепла. Не от наслаждения — от чего-то более глубокого и горького. — Сильнее, — выдохнула она. Эмма прибавила. Реджина закусила губу, чтобы не закричать, и почувствовала, как по щеке скатывается слеза. Не от боли. Просто напряжение было таким, что тело искало выход. Оргазм накатил не волной, а резким, сухим спазмом. Она просто замерла, задержав дыхание, всем телом вжавшись в матрас и в руку Эммы. Потом обмякла. Эмма не убирала руку, положила голову ей на грудь, слушала, как сердце колотится. Потом они поменялись. Реджина, вся ещё влажная и со слабыми после удовольствия мышцами, заставила себя оторваться от простыни. Она потянула Эмму за плечо, перевернула на живот. Потом наклонилась, провела языком вдоль позвоночника, от копчика до шеи. Её рука скользнула под тело Эммы, обошла талию, упёрлась в низ живота, приподняв его. Реджина сама ещё оставалась влажной, чувствительной, и первое прикосновение к горячей, напряжённой Эмме заставило её на мгновение задержать дыхание. Она вошла в нее медленно, не резко, но одним длинным, неумолимым движением. Глубоко. Так глубоко, как только могла. Эмма застонала и вдавилась лицом в подушку, пальцы вцепились в простынь. Спина выгнулась дугой. — Смотри на меня, — приказала Реджина, не меняя ритма. Эмма с трудом повернула голову. Её лицо было красным, глаза блестели. Она смотрела на Реджину поверх плеча, и в этом взгляде не было ничего, кроме полной отдачи. Движения Реджины стали резче, почти грубыми. Она взяла Эмму за бедро, сильнее раздвинула её ноги, поменяла угол. Следующий толчок заставил Свон издать сдавленный, хриплый звук. Реджина чувствовала, как внутри Эммы всё напрягается, сжимается вокруг ее пальцев в жгучем, влажном ритме. Она установила темп — не быстрый, но неумолимый, глубокий, с полной вытяжкой. Каждое движение было чётким, почти методичным. Она любила ее не в исступлении, а чтобы запомнить. Чтобы оставить в себе след. Пот мелкими капельками прилип к вискам Эммы. Дыхание стало рваным. Она видела, как спина Свон покрывается румянцем, как мышцы на её ягодицах то напрягаются, то расслабляются в такт. Слышала каждый приглушённый стон, каждый хриплый выдох. Видела, как веки Эммы дрожат, пытаясь не закрыться. Реджина наклонилась вперёд, всем телом прижимая Эмму к матрасу. Грудь легла на её горячую спину. Губы оказались у самого уха. — Ты моя, — почти прошипела она, и рука еще двинулась вперёд, найдя тот самый твёрдый, набухший узел. Она прижала к нему пальцы — теперь короче, быстрее, прямо и жёстко. Эмма вскрикнула. Громко, в подушку, глухим, срывающимся голосом. Её тело вздрогнуло в серии сильных спазмов. Внутри всё сжалось так сильно, что Реджину почти сковало от ощущения. Она продолжала двигаться, продлевая конвульсии, пока её собственное тело расслаблялось от удовольствия, глядя на выражения одновременного наслаждения и страдания на лице Эммы. Миллс наклонилась к её плечу. Туда, где под кожей белел тонкий, старый шрам, прижалась к нему губами. Нежно, мягко, словно оставляя свой след, свою метку на белой ране. — Я с тобой. Всегда. — Это была последняя ложь этой ночи. Реджина это знала. И Эмма знала. Но на мгновение время остановилось — несколько секунд абсолютного чистого слияния тел. Потом Реджина лежала на груди Эммы, прижимаясь как ребёнок — тихая, расслабленная, теплая. Она чувствовала под собой, как бьётся сердце Свон, как грудь вздымается в попытке отдышаться и как последние волны удовольствия вымывают из неё: злость, и боль, и сожаление. — Я хочу остаться, — прошептала она, — но я должна идти. Ты же понимаешь? Эмма ничего не ответила. Она лишь обняла её крепче, потому что иногда любовь — это не удерживать. Это отпустить, разрешить... Самолёт все еще скользил высоко над облаками, и Реджина глубоко вдохнула, будто возвращаясь в тело. А потом была еще одна вспышка и слова Коры у самого уха: - «Любовь — это слабость», — ночь безвозвратно растворилась, боясь, что их близость станет чужим оружием. Эмма погладила её ладонь: — Ты думаешь о… ночи? Реджина улыбнулась едва заметно: — Я думаю о том, что любовь — это иногда самое сильное оружие. Но и самая слабая броня. Эмма хотела что-то ответить, но капитан сообщил о приближении к аэропорту. Они переглянулись и почувствовали, как внутри пространства между ними разорвался плотный невидимый узел. *** Швейцарские горы встретили их белым. холодным светом. Воздух был чистым, прозрачным. На бетонной площадке уже ждала машина. И рядом с ней ОН — человек в черном длинном плаще, держащий за руку маленькую девочку с тенью детства, которого у неё никогда не было. Ева. Когда Лансберг подвел девочку чуть ближе, Эмма не смогла дышать. В груди будто что-то треснуло от облегчения и от боли одновременно. Ева стояла тихо, глаза огромные, испуганные. Она смотрела на Реджину и Эмму, и, конечно, не понимала, что свобода может быть реальной. Эмма опустилась на одно колено — медленно, мягко. — Привет, малышка… Я Эмма. И я отвезу тебя домой. Ева моргнула. — Домой… это значит… там, где будет мама? Эмма вдохнула резко. — Твоя мама любит тебя. А я… я позабочусь о тебе, пока она не сможет тебя обнять. И мы полетим на этом белом, красивом самолете. Ты когда-нибудь летала на самолете? — Нет, — а потом она неожиданно шагнула вперёд и обняла её — отчаянно, сильно, как держатся за жизнь. Реджина стояла рядом и с щемящим сердцем смотрела на сцену знакомства, краем глаза наблюдая за Лансбергом, который терпеливо ожидал на расстоянии. Сидни подошел к Эмме, вручил Еве очаровательного кролика и пригласил девочку в самолет, сказав, что он главный капитан. Ева послушно ушла, и Эмма осталась еще на несколько последних минуток наедине с Реджиной. — Эмма, — Реджина подошла, очень близко, увидела слезы в серых глазах. — Нет, милая, нельзя, не надо. Когда ты вернешься домой, в тумбочке у нашей кровати, я кое-что оставила для тебя. — Реджина, нет, — Эмма не скрывала слез, они катились по ее щекам, — мы не прощаемся. Я вернусь за тобой, ты же знаешь, я всегда возвращаюсь. — Конечно, милая, — Реджина с трудом сдерживалась, чтобы не заплакать, чтобы не показывать Лансбергу слабость. — Ты должна пообещать мне, что будешь беречь себя до моего возвращения, чтобы наши дети никогда не узнали одиночества и горя потери. Лансбергу никогда не сломать меня, я выстою, пройду через все и всегда буду рядом. Слышишь? И всегда буду любить тебя. Всегда. Потом она взяла ее лицо двумя руками и крепко-крепко поцеловала, сначала в губы, потом в прохладные слезы. Эмма с трудом, но справилась с собой, ответила на поцелуй, а потом, когда они разорвали объятия, она чуть отстранилась и, обойдя Реджину, решительно направилась к Лансбергу. Подошла очень близко, на опасное расстояние. Лансберг не сдвинулся с места, не отошел и не отступил назад. Смотрел упрямо, прямо в глаза, не моргая. — Если с моей женой что-то случится — ты будешь вечно гореть в аду. Я вернусь и убью всех, кто тебе дорог, а тебя заставлю смотреть на это, — прошипела Эмма. — Я не боюсь ни ада, ни угроз, мисс Свон, — ответил Лансберг горькой улыбкой. — Реджине здесь ничего не угрожает. Ее пребывание будет максимально комфортным и недолгим, при условии полноценного сотрудничества. А дальше он поднял взгляд на Реджину, повернулся к ней боком и рукой пригласил следовать за ним в машину. Реджина, поравнявшись с Эммой, мягко прикоснулась к ее руке и тихо прошептала: «Я люблю тебя, прости» — и затем быстрым шагом направилась к огромному, черному джипу. Лансберг глухим щелчком закрыл дверь, и через секунду Эмма осталась одна посреди скрытой среди гор взлетной полосы. Время понеслось дальше, не оглядываясь.