Розовая пыль - 2. Призраки прошлого.

Ночь отступала. Локсли казался безмолвным, неподвижным, как старый каменный великан. Дом спал. Но две женщины — нет. Они медленно шли по широкому коридору с ровным светом настенных бра. Тени мягко двигались, будто знали, что это последняя ночь перед разлукой. Реджина остановилась у дверей детской. Просто коснулась ладонью холодной ручки, не решаясь зайти. Её детский, маленький мир тихо спал за дверью, нетронутый взрослой печалью и тревогой. Она закрыла глаза, опёрлась лбом о дерево двери. Мне нельзя их будить. Мне нельзя прощаться так, чтобы они это почувствовали. Пальцы дрогнули. Она убрала руку. Отступила. Эмма стояла рядом, в тени, боялась помешать, но и отпустить не могла. Лицо Свон серое, усталое, и в потухших глазах — то самое выражение, которое Реджина видела лишь в самые тяжёлые моменты. Они стояли очень близко — достаточно, чтобы чувствовать тёплое дыхание друг друга. Но слишком далеко, чтобы защитить от того, что грядёт. Эмма искала её взгляд долго, осторожно, пыталась заглянуть глубже и понять — насколько далеко ушла Реджина. — Ты… странная сегодня, — сказала Свон наконец. — Тихая. Слишком спокойная. Реджина улыбнулась уголком губ. — Иногда спокойствие — это то, что остаётся вместо сил. Эмма обняла ее лицо ладонями. Медленно. Осторожно. — Пожалуйста… не решай всё одна. Не думай, что мир держится только на тебе. Реджина прикрыла глаза. — Мир держится не на мне, — прошептала она. — На вас. На детях. Я просто… пытаюсь защитить от того, что не должно коснуться ваших жизней. Эмма почувствовала укол — резкий, горячий, где-то под сердцем. — Реджина… — её голос сорвался, — ты что-то скрываешь. Я чувствую. Ты уходишь не просто так. Не как партнёр по делу. Как человек, который решил пожертвовать собой. — Эмма… — ответила Миллс, — даже если бы я хотела скрыть это — ты бы всё равно поняла. Эмма шагнула ближе, обхватила её плечи, притянула к себе. — Не надо так. Не надо говорить, как будто ты уже выбрала путь, с которого не вернуться. — Потому что так и есть, — шепнула Реджина. Без истерики. Без драмы. Только с той тихой смелостью, которая страшнее любого крика. Эмма закусила губу, чтобы не сорваться, не разрушиться прямо здесь, в этом коридоре, где их маленькая жизнь держалась на тонкой ниточке. — Если ты умрёшь… — её голос дрогнул, — я не смогу жить дальше. Это не пафос. Не геройство. Это правда. Моя жизнь… — она выдохнула, коснулась лбом её лба, — держится на тебе. Реджина подняла руку, погладила её щёку. — Ты сильнее, чем думаешь, Эмма. И сильнее, чем хочешь признать. Если меня не станет… ты всё равно поднимешься. Ради наших девочек. Ради Генри. Ради Евы, которая тоже станет частью нашей семьи. Ты будешь жить. Будешь бороться. Будешь любить. Эмма покачала головой резко, отчаянно: — Нет. Я не обязана это принимать. Я не принимаю «если тебя не станет». Я буду рядом. Всегда. Даже если ты пойдёшь туда, где… — голос сорвался, — где может быть только тьма. Я не боюсь тьмы, ты это знаешь. Реджина выдохнула — спокойно, но в этом выдохе слышался маленький, рвущий душу треск. Она взяла лицо Эммы ладонями, притянула ближе и поцеловала. Не быстро. А так, как целуются люди, которые помнят каждое прикосновение, знают цену каждой секунде. Поцелуй был длинным, тёплым, живым — и от этого ещё более страшным. Когда они отстранились, у обоих дрожали ресницы. — Я вернусь, если смогу, — прошептала Реджина. — Но если не смогу… Ты должна позволить своему миру стоять дальше. — Мира не будет, если не будет тебя, — сказала Эмма тихо, почти беззвучно. Они стояли так, пока в коридоре не начал сереть первый, слабый утренний свет. *** Гостевое крыло Локсли всегда было местом для тишины — старые стены, выцветший шотландский текстиль, мягкие шаги на ковре. В комнате, куда поселили Руби и Киллиана, горел тёплый жёлтый свет лампы, но он не согревал. Всё вокруг казалось слишком настоящим, слишком близким к той реальности, из которой они сбежали. Охранники Сидни стояли у дверей. Не с оружием наготове — но напряжённые, внимательные. Это были не надзиратели. Это были люди, которые очень чётко понимали: перед ними — двое, пережившие то, что может ждать их всех. Реджина вошла тихо. Дверь даже не скрипнула. И всё равно Киллиан поднял голову мгновенно. Его взгляд был прямым и слишком ясным для человека, который пережил смерть. Руби стояла у стола, опираясь на край ладонями. В её напряжённой позе было что-то от зверя, загнанного в угол, но всё ещё держащегося за жизнь зубами. Руби заговорила первой — резанула голосом, в котором оставались и страх, и горечь, и попытка удержать. — Реджина… — её голос чуть дрогнул. — Я знаю, что ты решила. Я вижу это. Но прошу тебя… не иди к нему. Там… — она сжала пальцы так сильно, что костяшки побелели, — там не выживают. Реджина не подошла ближе, но её взгляд был мягким — слишком мягким, чтобы скрывать сталь. — Расскажи мне всё, Руби. Не прячь. Я должна знать. — Вальхалла — это не больница, не центр. Это… экспериментальная зона. Лаборатория, построенная как тюрьма внутри тюрьмы. Все коридоры там одинаковые, белые, гулкие. Ты не можешь спрятаться даже от своих мыслей. Камеры в каждом углу. Они не выключаются никогда. Даже когда ты спишь. Она коротко выдохнула, словно боялась, что воздух закончится. — Лансберг не просто изучает людей. Он изучает… реакцию боли. Поведение клеток под стрессом. Он делает это спокойно. Холодно. Как будто тестирует новый сорт растения. И когда тело сдаётся — он записывает. Когда разум ломается — он записывает. Когда сердце останавливается — это тоже часть данных. Она дрогнула. Но продолжила. — И если ты попадёшь к нему… он не причинит вред сразу. Нет. Он будет ждать, пока ты сама подойдёшь к краю. Он… умеет ждать. Слова падали медленно, как камни в глубокий колодец. Но Реджина не дрогнула. Она только сказала тихо: — Я иду туда не умирать. Киллиан поднялся с кресла, подошёл ближе. Он встал напротив Реджины — прямо и спокойно. — Ты должна знать: в Вальхалле нет случайностей. Там каждый шаг просчитан. Уровни блокируются автоматически. Вентиляция перекрывается, если система фиксирует превышение тепла. Стены… — он кивнул на планшет, — из составного металла с антирезонансными покрытиями. Даже взрыв их не возьмёт. Он включил экран. На нём появились: планы этажей; уровни подземных камер; схемы лифтов; зоны с усиленной охраной; помещения, помеченные чёрным маркером — секретные. — Это — всего лишь половина, что мы знаем. Лансберг не пускает никого в «Источник». Даже нас. Это его личная лаборатория, в которой он проводил в действие самые страшные протоколы. Его голос стал тише, почти шёпотом: — То, что он собирается сделать с тобой… не похоже на то, что он делал с нами. Ты — носитель. Полноценный. Он не будет ломать тебя ради эксперимента. Он… будет восхищаться. Но восхищение его страшнее боли. Он посмотрел в глаза Реджине — внимательно, даже бережно. — Там не выживают те, кто приходит добровольно. Потому что добровольность — это подарок для него. Он всегда берёт больше, чем обещает. Сидни всё это время стоял рядом, скрестив руки, молча слушал. Но когда Руби и Киллиан замолчали, он раскрыл папку и тихо сказал: — Реджина, мы собрали всё, что смогли, плюс всё, что дали Киллиан и Руби: схемы вентиляционных тоннелей, маршруты передвижения медперсонала, описание роботов-манипуляторов, способы обхода трёх типов биометрических замков, расписание подвозов реагентов. У нас есть полная карта уровня «B-3» — где их держали, данные о переходах в «крыло D» — там находилась Ребекка, коды авторизации среднего уровня, слабые места камер наблюдения, протоколы эвакуации. Все, кто сейчас находились в этой комнате, понимали, что война уже началась. Только враг был невидимым. И крепость его пряталась глубоко под толщей швейцарских гор. *** Реджина чувствовала себя слишком спокойно для человека, знающего ужасную правду о Вальхалле. Сердце билось тихо. Каждая деталь о Вальхалле ложилась внутрь неё не страхом, а ясностью. Каждое слово Рубии Киллиана — предупреждением. Каждая деталь Сидни — шагом к неминуемому. И всё больше, всё чётче внутри неё всплывало только одно: Это дорога в один конец. И всё равно она шла. Потому что другог пути спасти семью не существовало. А любовь — всегда идёт первой. *** Сидни ждал Реджину в небольшой комнате, которую давно превратил в импровизированный оперативный центр. На столе горели мониторы, лежали распечатки, чертежи, карты подземных уровней. На стене висела старая доска, исписанная маркерами до самой кромки. Когда Миллс вошла, он поднял голову. На его лице не было страха и попытки отговорить. Только глубокая сосредоточенность и усталость человека, который уже произнёс себе клятву: я сделаю для неё всё. Он кивнул. — Ты вовремя. Мы только что закончили полный анализ данных от Руби и Киллиана. Реджина подошла ближе. Её пальцы скользнули по краю стола — неуверенно, почти машинально. Она смотрела на схемы, словно на карту иного мира. — И что ты думаешь? — спросила она тихо. Сидни вдохнул медленно — так, будто собирался с духом. — Думаю… — он постучал костяшками пальцев по карте уровня D, — что мы готовились к этой войне ещё тогда, когда даже не знали, что она уже идёт. И сейчас у нас наконец есть шанс. Маленький. Но он есть. Он повернулся к ней полностью. — Мы с тобой уже начали задолго до того, как Киллиан и Руби рассказали всё. Но теперь… — он сжал губы, — теперь у нас есть куда больше, чем информация. У нас есть структура и понимание. Реджина смотрела прямо, не моргая. — Покажи. Сидни включил монитор. На экране вспыхнула схема. — Вот. Три ключевые зоны. Без них «Вальхалла» слепнет. И без них Лансберг ничего не сможет сделать. Он постучал пальцем по точкам: — Узел А — энергетическое ядро. Там проходят все кабели жизнеобеспечения. Выключишь его — и лаборатория окажется в полной темноте. — Узел В — серверный кластер. Там хранятся все протоколы, записи, базы данных. Всё, что он собирал годами. — Узел С — медблок. Там держат детей. Там держат Ребекку. И… там, скорее всего, будут держать тебя. Он произнёс последнее мягко, почти жалко. Реджина не дрогнула. — Продолжай. — Ты помнишь, — Сидни приглушил голос, — мы с тобой обсуждали вариант проникновения через шахту вентиляции? Так вот… теперь у нас есть коды. Все временные ключи. Интервалы отключения давления. Благодарить нужно Руби: она запомнила даже то, что не должна была. Он подошёл ближе, повернул к ней планшет: — И самое главное… — Что? — Киллиан дал нам схемы обхода тепловых датчиков. Он знает, как пройти по коридорам, чтобы камеры не зафиксировали движение. Знает, как отключить роботов-манипуляторов. Реджина подняла глаза. — Ты хочешь сказать, мы можем войти? Сидни долго смотрел на неё, прежде чем ответил. — Мы можем войти. Но выйти мы можем, только если ты будешь жива. Тишина на секунду заполнила всё пространство — как мягкая, но тяжёлая ткань, которую невозможно разорвать. — Сидни, — Реджина медленно шагнула вперёд, — если всё пойдёт не так… ты должен будешь завершить операцию без меня. Он резко качнул головой, будто от удара. — Нет. Не проси. — Я должна, — её голос был мягок, но ломал воздух. — Ты знаешь. И я знаю. Он хочет меня. Он будет готовить ловушку под меня. Но ты… ты должен думать о детях. Об Эмме. О Ребекке. О Еве. О тех, кто имеет шанс жить, если я не вернусь. Сидни сжал кулаки. — Ты говоришь, словно решила уже умереть. — Нет, — она тихо улыбнулась. — Я решила закончить то, что начала Кора. Но если цена… — она опустила взгляд, — то да. Я готова. Он шагнул ближе, голос стал хриплым: — Я знал тебя много лет, Реджина. И всегда думал, что твоя сила — в контроле. В холодной логике. Но сейчас… — он покачал головой, — сейчас ты как Кора. И это пугает сильнее всего. Не позволяй себе думать сердцем. Именно это подвело… Кору. Она посмотрела на него с благодарностью, которая бывает между людьми, прошедшими через слишком многое. — Кора боялась не за себя, — сказала она тихо. — И я тоже. Сидни выдохнул — медленно, постарев на несколько лет в одну секунду. Потом подался к столу, нашёл одну папку, протянул ей. — Это — твоя операция. Наш план. Наше всё. И если Лансберг думает, что он контролирует ситуацию… — он наклонился вперёд, глаза блеснули сталью, — он ошибается. Реджина взяла папку. От её веса заныли пальцы. Внутри — карты, имена, метки, тактические схемы, расписание действий. Операция. Война. Её судьба. — Сидни, спасибо. — Я не ради благодарности. — Знаю. Ты делаешь это ради нас. Он чуть улыбнулся — грустно, почти отечески. — Я делаю это ради тебя, Реджина. Всегда делал. И всегда буду делать. Она прижала папку к груди. — Тогда начнём. Сидни кивнул, взгляд его стал тяжёлым и ясным. — Начали уже. Утро стремительно приближало новую войну, а война — это всегда или шанс, или новые жертвы.