Розовая пыль - 2. Призраки прошлого.

Эмма почти всё время держала Еву за руку, словно робкую птицу, которая может улететь от одного резкого движения. Девочка вела себя почти бесшумно, боясь нарушить пространство свободы, в которое ещё не рискнула поверить. Когда машина подъехала к Локсли, дом стоял в утреннем тумане, как старый сказочник, ждущий своих героев. Едва заметные лучи солнца расплетались по стенам, готовясь согреть каждого, кто войдёт внутрь. Ева остановилась у входа — маленькая, тонкая, с огромными зелёными глазами, в которых отразился весь дом. Она не могла понять, что означает простор, где нет камер, где люди стоят не в белых костюмах, а улыбаются. Не знала, что такое дом. Не знала, куда ставить ногу, чтобы никому не помешать. — Это… всё ваше? — спросила она шёпотом. — Наше, — мягко ответила Эмма. — И теперь твоё тоже. Ева кивнула, но шагнула внутрь осторожно. Мэри-Маргарет вышла первой. Лицо её светилось нежностью, которую хранят женщины, пережившие слишком много, чтобы растратить любовь зря. — Ева… — её голос был тихим, будто она боится спугнуть девочку. — Добро пожаловать, милая. Девочка застыла. Смотрела на неё, почти не дыша. Мэри-Маргарет опустилась на колени — чтобы быть на одном уровне и не давить взрослостью. — Здесь тебе никто не причинит боль, милая, — сказала она. Ева моргнула. Слишком быстро. И вдруг вытянула руку, коснулась пальцами её рукава, словно проверяя, не исчезнет ли женщина, если дотронуться. Дэвид подошёл следом, положил ладонь себе на грудь. — Я Дэвид. И я рад, что ты здесь. Ева не ответила. Но не спряталась. Это уже было чудом. Генри выглянул из-за двери столовой — настороженно, с серьёзным выражением, будто изучал новую, трудную задачу. Аврора и Лили выбежали чуть позже, остановились в двух шагах — с интересом, но без наивных криков восторга, которые обычно сопровождают встречу новых друзей. Они тоже почувствовали: девочка — как свежий росток, к которому нельзя тянуть руки слишком резко. Первой подошла Лили. Она осторожно протянула игрушечного медвежонка — своего любимца, с которым не расставалась неделями. — Держи… это тебе… — сказала она тихо. Ева прижимала к груди большого белого кролика, которого ей подарил Сидни перед посадкой в самолёт, но смотрела на медвежонка так, будто ей подарили целый мир. Она взяла его бережно, почти торжественно. — Спасибо… — выдохнула она. Генри сделал шаг вперёд, как маленький взрослый, который решил взять на себя ответственность. — Если ты хочешь… — сказал он серьёзно, — я могу показать тебе дом, когда ты покушаешь и отдохнёшь. Ева посмотрела на него — долго, изучающе. И кивнула. — Хочу. Только… потом. И он кивнул ей так же серьёзно, будто она заключила с ним договор, который он обязан выполнить идеально. Ева училась дому, как другой ребёнок учится словам: она не знала, что можно самостоятельно открывать шкафчик; пугалась, когда Аврора громко смеялась; сжималась, когда кто-то резко вставал со стула; потрясённо смотрела, как Мэри-Маргарет вместе с девочками делает тесто для пирога, как варит шоколадную глазурь и разрешает детям пачкать ею щёки. Но больше всего её поражало пространство без камер. Каждый раз, когда она входила в комнату, её взгляд бегал по сторонам — привычка выживания, инстинкт, рефлекс. И только через несколько часов она тихо спросила Эмму: — А где… где смотреть? — Что смотреть? — мягко улыбнулась Эмма. — Где камеры? Где я должна стоять, чтобы меня было видно? Эмма присела рядом, взяла её ладонь. — Здесь никто не следит за тобой. Ты можешь быть где хочешь. Делать что хочешь. Бегать, играть, рисовать, петь, спать, отдыхать, кушать, когда хочешь. — А если… я сделаю неправильно? — Не существует «неправильно», — прошептала Эмма. — Существуешь ты. И этого уже достаточно. Ева заморгала чаще. И зажмурилась, чтобы спрятать слёзы. Под вечер Мэри-Маргарет тихо играла на пианино мелодию из старого фильма. Звук был тёплым, ясным, и Ева сидела рядом на стуле неподвижная, зачарованная мелодией, которая не предназначена для успокоения или коррекции поведения, а просто существует, чтобы радовать сердце. Когда мелодия закончилась, она тихо спросила: — А можно… ещё раз? И Мэри-Маргарет улыбнулась, очень нежно. — Конечно, милая. Сколько угодно раз. И в этот момент Эмма увидела то, ради чего Реджина уехала в горы: Ева — маленькая, травмированная, туманная девочка впервые сидела не как объект чужой воли, а как ребёнок, который слушает музыку и просто живёт. К вечеру дом стал казаться Еве меньше, чем утром: стены перестали быть огромными, комнаты — слишком просторными. Она сидела у камина с Лили и Авророй, пыталась повторять движения рук Генри, который складывал оригами-журавликов. У неё не получалось, но никто не смеялся, не торопил и не отбирал бумагу. Она шепнула: — Тут… тепло. Аврора кивнула самым серьёзным детским кивком. — У нас в семье всегда так. Ева медленно улыбнулась. Первый раз по-настоящему. А когда ночью она тихо уснула, свернувшись калачиком и уткнувшись в плечо Эммы, Свон поняла: они приняли её, и она начала принимать их. Но в глубине сердца, среди нежности и облегчения, жила тёмная, острая, тревожная мысль: "А Реджина? Спит ли она сейчас там, где её поселили?" *** Эмма стояла у окна и смотрела в темноту сада. А, в глубине ночи, где-то под сводами швейцарских гор, старалась уснуть Реджина. Эмма знала это, чувствовала сдавленным в грудной клетке дыханием. Она осторожно провела пальцами по стеклу, ощутив весь холод сквозь барьер. Внутри Свон что-то тихо, но настойчиво зрело: необходимость отпустить тех, кого удерживали слишком долго. Эмма не хотела превращать чужую боль в очередную тюрьму, поэтому решительно направилась вниз, к гостевому крылу. Дверь мягко открылась. Свет в комнате был тусклым, тёплым, больше напоминающим уютный кабинет, чем место содержания под надзором. Руби стояла у окна, опираясь ладонями о подоконник, и смотрела на чертежи. Киллиан сидел за столом, обложенный картами «Вальхаллы» и заметками — тот редкий случай, когда человек перестаёт бояться своих шрамов и начинает использовать их как карту. Они оба подняли головы, когда вошла Эмма. Но в их взглядах не было враждебности. Только долгий, усталый вопрос: зачем ты здесь? Эмма подошла ближе, медленно. — Я хочу поговорить, — сказала она негромко, присаживаясь к столу. — Без охраны и без протокола. Охранник кивнул, и дверь мягко захлопнулась, оставив трёх людей наедине с тем, что давно следовало сказать. Руби усмехнулась уголком губ — привычно, грустно, напряжённо. — Обычно такие фразы заканчиваются чем-то неприятным. — Не в этот раз, — спокойно сказала Эмма. Она положила ладони на колени, словно собираясь с силами. — Вы оба… слишком долго были пленниками. Сначала у него. Потом у нас. И я больше не хочу… — она замолчала, подбирая слова. — Больше не хочу продолжать то, что он с вами начал. В комнате стало слишком тихо. — Вы свободны, — произнесла она мягко, но твёрдо. — Я приготовила вам деньги, документы. На счету каждого — по пять миллионов и полмиллиона наличными. С этими деньгами вы сможете исчезнуть. Мы не будем искать и преследовать — даю слово. Вы можете уйти прямо сейчас. Жить как выберете — без контроля, без приказов. Вы… заслужили свободу. Руби моргнула. Слишком быстро, чтобы скрыть потрясение. — Ты… хочешь просто открыть дверь и отпустить нас? После всего? — её голос сорвался на хрип. Киллиан поднялся с кресла — медленно, как человек, привыкший к боли, но не к милосердию. — Дай угадаю. Это — что-то вроде искупления? — спросил он тихо, без язвительности. — Нет, — Эмма покачала головой. — Это — уважение. И желание перестать удерживать в клетке. Вы спасаете нас уже тем, что говорите правду. Остальное — не ваше бремя. Руби с силой выдохнула и отвернулась, будто боялась, что если посмотрит в глаза Эммы, то сломается. — Ты так ничего и не поняла, — произнесла она почти шёпотом. — Мы… мёртвые, Эмма. Мы — воскрешённое оружие, которое сбежало от своего создателя. Потому что это был путь, который выбрали за нас. И если ты сейчас скажешь: «идите», — это будет не свобода, Эмма. Это будет… пустота. Киллиан подошёл ближе, положил руку ей на плечо, затем посмотрел прямо в глаза Эмме: — Мы ушли от Лансберга. Это было чудом. Уйти отсюда — было бы бегством. А мы решили больше не бежать. Эмма тихо подняла взгляд. — Что вы хотите? Киллиан ответил без тени сомнения: — Идти с вами до конца. Руби кивнула, сжав пальцы так, что побелели костяшки. — Пока он жив — мы не будем свободны. А вы не будете в безопасности. Ева — не будет. Реджина — не будет. Поэтому мы останемся. Мы… давно приняли это решение. Эмма закрыла глаза на секунду, ощущая, как внутри сплетаются облегчение и страх. Она хотела дать им жизнь вне войны. Но получила союзников, которые войну выбрали сами. Она встала. — Дверь всё равно открыта, — сказала она мягко. — Вы можете передумать в любой момент. — Мы уже выбрали, — ответила Руби. — Эй, Свон, не смей винить себя за наш выбор, — добавил Киллиан. Эмма кивнула. И вышла. *** Позднее, когда дом полностью погрузился в ночь, Эмма поднялась наверх, открыла дверь детской. Ева спала, прижав к себе игрушечного кролика, Лили — раскинувшись на подушке, Аврора — свернувшись рядом, а Генри — поверх одеяла, словно охранял их всех. Эмма стояла долго, смотрела на тихо сопящих малышей. «Я люблю вас», — прошептала она, глотая слёзы. *** В гостиной было тихо. Лишь камин посылал в комнату мягкие отблески света. Мэри-Маргарет сидела у стола, перебирая детские вещи — она делала это каждый вечер, если слишком волновалась. Дэвид изучал какие-то документы, но взгляд его был рассеян, уходил в ту же темноту, в которую смотрела Эмма час назад. Они подняли головы одновременно. — Эмма? — Мэри-Маргарет сразу уловила что-то неладное. — Что случилось? Эмма прошла к ним, села напротив, и несколько мгновений просто молчала. Слова тяжело поднимались из глубины. — Я лечу в Швейцарию, — сказала она наконец. Дэвид отложил бумаги. Мэри-Маргарет выпрямилась, взгляд стал ясным, как у человека, который прожил собственную войну. Эмма продолжила — мягко, ровно: — Я не могу сидеть здесь и ждать, пока кто-то другой будет воевать за Реджину. Сидни создал лагерь в горах, собрал людей. Я должна быть там, должна быть рядом. Я… не могу быть далеко от неё. Голос дрогнул. Она с силой выдохнула: — Я… плохая мать. Ужасная. Я нарушаю обещание, данное Реджине. Я иду туда, где будет война, и бросаю детей. Всех. И Еву. Я… Мэри-Маргарет поднялась, подошла и взяла её ладони. — Эмма, дорогая… плохой матерью становится не та, кто борется. А та, кто сдаётся. Ты защищаешь их так, как умеешь. Сердцем. Это — тоже материнство. Эмма накрыла её руки своими, опустила голову. — Я боюсь… что они подумают, будто я их бросила. — Нет, — тихо сказала Мэри-Маргарет. — Они поймут. Потому что в каждом из них есть ты. И твоя смелость. Дэвид подошёл ближе, положил руку Эмме на плечо. — Мы справимся, — сказал он просто. — Дети — в безопасности. Лейси тоже помогает. Мы прекрасно справляемся и с Евой справимся. А ты должна быть там, где твоё сердце. Реджина спасла нас всех когда-то. Теперь твоя очередь. Эмма закрыла глаза. Слёзы поднялись, но она позволила им остаться внутри. — Простите меня… — За что? — улыбнулась Мэри-Маргарет. — За то, что ты — Спаситель? За то, что ты любишь так, как любят лишь избранные? Нет, Эмма. Мы гордимся тобой. Она крепко обняла дочь. Настолько крепко, насколько можно удержать человека, который всё равно уйдёт.