Розовая пыль - 2. Призраки прошлого.

Тишина в Локсли перед рассветом была не мирной — она была вязкой, тяжелой, похожей на застывающую смолу. Обычно старый дом дышал успокаивающим запахом сладкой выпечки, вечернего чая, камина и книг, но сегодня воздух пах оружейным маслом, холодным металлом и озоном — так пахнет мир за секунду до того, как ударит молния. В спальне горел единственный торшер, выхватывая из густых теней предметы, которым здесь было не место. На покрывале их с Реджиной кровати, черным, уродливым пятном расплылась тактическая экипировка. Кевлар, способный остановить пулю, плотный неопрен гидрокостюма, холодная сталь оружия — сейчас именно эти вещи были единственной реальностью Эммы Свон. Она собиралась медленно, с пугающей, почти ритуальной методичностью. Щелчок застежки, проверка молнии, глухой, зловещий лязг снаряженной обоймы. После беседы с родителями Эмма запретила себе чувствовать. Она замуровала свои эмоции за толстой стеной ледяного спокойствия, превратившись в функцию, в живое оружие. Потому что если позволить мыслям хоть на мгновение коснуться того, что произошло на аэродроме в Швейцарии, её просто разорвет на части. Когда сумка была собрана, Эмма замерла. В ушах всё еще звучал голос Реджины. Последние секунды. Тот момент, когда она уже уходила в сторону черного джипа Лансберга и сказала, что оставила ей кое-что в тумбочке у кровати. «Прочти, когда вернешься домой. Или если решишь шагнуть в бездну за мной». Тогда, ослепленная болью разлуки, Эмма не придала этому значения. Но сейчас эти слова вспыхнули в памяти сигнальным огнем. Она резко обернулась и подошла к изящной прикроватной тумбочке. со стороны Реджины, достала плотный, бархатистый на ощупь конверт. Белый, без адреса. Только одно слово, выведенное её летящим, с легким наклоном влево почерком: «Эмма». Свон опустилась на край кровати, держа письмо так, словно оно было сделано из тончайшего стекла. Реджина написала это еще здесь, в безопасности Локсли. Она планировала этот шаг, пока пила утренний кофе, пока улыбалась детям. Она знала, что этот момент настанет. Эмма развернула плотный лист, и знакомый аромат ударил в легкие сильнее, чем любой наркотик. Сандал. Чуть горьковатые зимние яблоки. Изысканный запах её духов, смешанный с теплом кожи. Эмма на секунду прикрыла глаза, позволяя аромату заполнить собой пространство и вытеснить запах ее собственного страха. «Эмма, Я знаю, что ты снова попытаешься быть Спасителем. Я чувствую твою ярость даже через расстояние. Ты будешь готова перевернуть этот мир, разнести его на атомы, лишь бы вернуть меня. Твоя любовь всегда такая — безоглядная. Но я прошу тебя: остановись. То, что я делаю — это не жертва. Это мой осознанный выбор. Всю свою жизнь я бежала от длинной, ледяной тени матери. Я до ужаса боялась стать ею. Боялась, что моя кровь «неправильная», проклятая, что я умею только разрушать и контролировать. Что я — яд для тех, кого люблю. Но вы — ты, Генри, наши девочки Лили и Аврора — стали моим лекарством. Вы показали мне, что семья — это не генетика. Это то, что мы строим сами. Вы научили меня дышать полной грудью, без жесткого корсета, который я носила годами. Я иду к Лансбергу не умирать, а чтобы поставить точку. Чтобы ни Ева, ни наши дочери, ни одна другая душа больше не вздрагивали от ужаса перед «Алым туманом». Это мой долг. И, возможно, мое искупление. У меня есть план. Он безумно опасен, и Вэйл, вероятно, получит от тебя свою порцию праведного гнева. Не суди его строго. Он всего лишь врач, который не смог отказать в моей последней просьбе. Эмма... если я не выйду из той горы... не смей ломаться. Ты — стержень этой семьи. Ты нужна Лили и Авроре. Ты нужна Генри. Живи. Позволь себе быть счастливой, пусть через боль, пусть не сразу. Помни: даже из темноты, даже из-за последней черты, я буду любить тебя. Всегда твоя, Реджина». Глаза Эммы бежали по строкам, впитывая каждое слово. Но разум зацепился за одно предложение, которое выбивалось из общего тона прощания. «Не суди его строго... он выполнял просьбу...» Реджина писала об этом слишком спокойно. С устрашающим хладнокровием. Так пишут не те, кто идет на заклание. Так пишут те, у кого в рукаве спрятан смертельный козырь. Слезы высохли мгновенно, испарившись от жара внезапной догадки. На смену горю пришла ледяная, кристальная ясность. Вэйл знал. Он не просто помог ей сбежать. Он дал ей оружие. Эмма бережно сложила письмо и спрятала его во внутренний карман куртки, прижав к самому сердцу. Затем она встала. Её лицо превратилось в маску — застывшую, прекрасную и страшную. Ей нужен был Вэйл. Немедленно. Она вышла из комнаты, и её шаги эхом разлетелись по спящему дому. Быстрые, тяжелые, неотвратимые. Вэйл стоял у стола в своем временно оборудованном кабинете. Эмма на долю секунды подумала о том, что он никогда не спит, все время работает; вот и сейчас он стоял, сгорбившись над планшетом. В тусклом свете казался призраком: серая кожа, глубокие тени под глазами, печать хронической усталости на лице. Когда Эмма вошла, он вздрогнул и обернулся. Увидев её взгляд, он сразу напрягся. — Эмма... — начал он. Она подошла к нему вплотную. Не стала кричать или устраивать сцену, просто схватила его за ворот халата и с силой прижала к книжному шкафу. Несколько книг упали на пол с глухим стуком. — Что ты ей вколол?! — её голос был тихим, но от него кровь стыла в жилах. — Что ты сделал с ней, Виктор?! — Я... я дал ей защиту, — прохрипел он, задыхаясь. — Она просила. Это был её приказ! — Какой приказ?! — Эмма встряхнула его так, что его голова едва не отвалилась. — Говори правду! Она бы не пошла в пасть к зверю без страховки! — Я лишь дал ей возможность... — Вэйл сглотнул, глядя в бешеные глаза напротив. — Сделать так, чтобы её кровь стала бесполезной для Лансберга. Эмма смотрела на него, не моргая, прожигая насквозь. — Бесполезной? — переспросила она шепотом. — Или мертвой? Вэйл отвел взгляд, не в силах выдержать этот страшный взгляд. — В крови циркулирует маркер. Он почти инертен. Пока. Но у неё есть активатор. — Где? — выдохнула Эмма, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Имплант. Биополимерная капсула. Вшита под кожу. Слева. Прямо у сердца. Мир качнулся и поплыл. Эмма представила это с ужасающей четкостью. Маленькая капсула под той самой бархатной кожей, которую она целовала тысячи раз. Кнопка самоуничтожения, бьющаяся в унисон с её сердцем. — Что будет, если она нажмет? — Капсула разрушится. Катализатор выбросится в кровь и начнет менять структуру ДНК на молекулярном уровне. Лансберг не получит ничего, кроме мертвой материи. — А Реджина? — голос Эммы дрогнул, дав трещину. — Она умрет, — тихо, как приговор, произнес Вэйл. — Не сразу. Это будет... мучительно. Организм будет отключаться медленно, система за системой, примерно как у Голда. Но это не точно, я почти не проводил испытания. Может, день, а может, неделю… Эмма медленно разжала пальцы. Вэйл сполз по стеллажу, хватаясь за горло и жадно глотая воздух. Она смотрела на него со смесью отвращения и ужаса. Этот человек, клявшийся спасать жизни, своими руками вшил смерть в грудь женщины, которую она любит. Она наклонилась к нему, приблизившись вплотную, так что он мог видеть свое искаженное страхом отражение в её зрачках. — Слушай меня внимательно, Виктор, — произнесла она, чеканя каждое слово. — Ты останешься здесь. Ты будешь поддерживать жизнь Голда, даже если тебе придется отдать ему свою. Сделай всё, чтобы он открыл глаза. Потому что, если Реджина умрет... я вернусь за тобой. И убью. И я не буду быстрой. Вэйл кивнул, понимая, что это не пустая угроза. — Я знаю, — прошептал он. — Привези её домой. Я уберу капсулу и нейтрализую маркер полностью. — Маркер тоже вреден для нее? — прошипела Эмма. — Да, на случай, если Реджина не сможет активировать капсулу. Но он абсолютно обратим и работает очень медленно, чтобы можно было успеть сначала сделать лекарство для Голда. Эмма не выдержала и ударила Вэйла глухим, коротким ударом в живот, который сложил тело доктора вдвое и заставил упасть на колени. Эмма резко развернулась, бросила последний взгляд на неподвижного Голда, который лежал за стеклом в соседней комнате, не ведая, что дочь пошла в ад искупить грехи его мира. Затем быстро вышла, оставив за собой запах ненависти и медикаментов. На улице моросил мелкий, колючий дождь. Типичное шотландское утро, серое и безнадежное. Вертолет гудел на лужайке. рассекая лопастями влажный воздух. Киллиан и Руби уже ждали ее. Оба в черном, с большими сумками за плечами. Когда Эмма подошла, они не сказали ни слова. Киллиан протянул руку, помогая ей забраться внутрь. Его ладонь была холодной и жесткой. Рукопожатие соучастника. Руби коротко кивнула, и в её взгляде Эмма увидела отражение своего собственного огня. Они летели не спасать. Они летели сжигать. Эмма забралась в кабину и надела гарнитуру. Шум винтов отрезал остальной мир. Она прижала руку к груди, чувствуя сквозь слои одежды плотный конверт. _«Я буду любить тебя. Всегда»._ Железная птица оторвалась от земли и устремилась в свинцовое небо. Внизу осталось поместье Локсли, спящие дети, призраки прошлого. Впереди были горы. И женщина, которая держала палец на кнопке собственной смерти. *** Швейцарские Альпы за панорамным стеклом казались нарисованными. Бесконечная идеальная белизна, застывшая словно волны древнего моря — безмолвные, равнодушные и совершенные. Реджина стояла у камина, но тепла не чувствовала. Огонь лизал поленья, танцевал на углях, но внутри неё самой растекался совсем другой холод — химический, искусственный, вызванный маркером в крови. Или, возможно, это был озноб от осознания, что она добровольно вошла в клетку к зверю. Левая рука неосознанно скользнула к груди. Сквозь тонкую ткань блузки она ощущала едва заметное уплотнение под кожей. Имплант. Её маленькая, спящая смерть. Её гарантия свободы, ее секрет, ее власть и выход. Она ждала. И никогда не суетилась. Дверь открылась бесшумно. Ни скрипа, ни шагов — только легкое колебание воздуха, возвестившее о его приходе. — Я не помешал, Реджина? Голос Лансберга обволакивал. В нем не было ни торжества тюремщика, ни жесткости ученого. Только мягкая, почти интимная учтивость. Реджина медленно повернулась. Королевская осанка — единственная броня, которую у неё нельзя было отнять. — Вы хозяин этого дома, Виктор. Странно спрашивать разрешения у гостьи, которая не может уйти. Виктор был одет безупречно, как и всегда. Темно-синий кашемировый джемпер, брюки идеального кроя. Никаких халатов, никакой стерильности лаборатории. Он выглядел как хозяин, принимающий дорогую гостью, а не как человек, планирующий перекроить человеческий геном. — Вы не пленница, Реджина. Вы — драгоценность, которая требует достойной оправы. — Я готова начать, — произнесла Реджина ровно. — Вы говорили о работе. О формуле. Я здесь не для того, чтобы отдыхать и любоваться снегом. И вы обещали мне вакцину для отца. Лансберг улыбнулся уголками губ. Подошел к низкому столику из темного дерева, поставил кейс и щелкнул замками. — Ваше рвение похвально. Я понимаю, Голд не может ждать. Я сделаю сыворотку и отправлю её в Локсли немедленно. — Мы будем делать это здесь, меня не отвезут в лабораторию? — спросила Реджина, стараясь не показывать своего интереса. Он достал тонкую иглу-бабочку, вакуумную пробирку и спиртовую салфетку. Его движения были плавными, выверенными, почти гипнотическими. — Я умею это делать, Реджина, и для этого не требуется привязывать вас ремнями к железной кровати или что вы там себе представляли, — Виктор поднял на нее глаза. В них не было безумия, только спокойное, почти искреннее участие. — Мне нужно совсем немного вашей крови, как основы. Реджина медленно выдохнула, заставляя мышцы расслабиться. Она подошла к дивану и села, изящным движением закатав рукав. Обнажила кожу на сгибе локтя, где вены просвечивались тонкой голубой сеткой. — Берите. Лансберг сел рядом. Близко. Слишком близко. От него пахло дорогим парфюмом, снегом и чем-то неуловимо опасным — абсолютной властью. Он не использовал жгут. Его пальцы, сухие и теплые, легли на её предплечье. Это было почти ласкающее прикосновение — так касаются не пациента, а любимой женщины или святыни. — Вы дрожите, — тихо заметил он. — Здесь холодно, — солгала она. — Нет, Реджина. Здесь безопасно. Впервые в вашей жизни. И будет не больно. Игла вошла в вену мягко, почти неощутимо. Лансберг работал виртуозно, с благоговением ювелира, гранящего алмаз. Реджина смотрела, как темная, густая жидкость — та самая, что могла дарить жизнь и смерть — медленно наполняет вакуумную пробирку. В этой крови уже была ложь. Но Виктор смотрел на пробирку с восхищением фанатика. «Только бы ты не заметил», — билась в ней мысль. — «Только бы маркер не проявил себя в обычной биохимии». — Изумительно, — прошептал он, извлек иглу, прижал место укола салфеткой и ловко заклеил пластырем. — Чистая эволюция. Процедура заняла меньше минуты. Лансберг обращался с ней как с хрустальной вазой. — Вот и всё, — он убрал пробирку в кейс. — Через два часа препарат будет готов. Я отправлю его курьером в Локсли. — Вы удивительно... заботливы, — в голосе Реджины звучала смесь сарказма и искреннего недоумения. — Для тюремщика. Лансберг усмехнулся, закрывая кейс. — Я не тюремщик, Реджина. А вы — не узница. Мы партнеры. Просто вы еще не до конца приняли эту парадигму. Он встал, собираясь уходить, но Реджина остановила его вопросом, который жег ей язык с самого приезда. — Виктор, — она остановила его взглядом, когда он собрался встать. — Раз уж мы играем в открытость... Расскажите мне о ней. Виктор замер. — О ком? — О моей матери. О Коре. Реджина подняла на него взгляд. Впервые за долгое время в нем не было ни вызова, ни игры. Только обнаженная, детская потребность знать. Она обвела взглядом роскошный интерьер. — Вы привезли меня в этот дом не случайно. Я чувствую её здесь. В каждой вещи, в расстановке мебели, даже в запахе старого дерева. Она была здесь, Виктор? Лансберг посмотрел на неё долго, изучающе. Затем кивнул и медленно опустился обратно в кресло. Его лицо изменилось — маска галантности смягчилась, уступив место чему-то похожему на ностальгию. — Вы удивительно проницательны. Да, Кора жила здесь. Долго. Это было её убежище, её крепость, единственное место на земле, где ей не нужно было носить маску Железной Леди. Он посмотрел в окно, словно видя там не горы, а силуэт женщины, давно ушедшей в небытие. — Идемте, Реджина. Парк вокруг шале прекрасен, и там... там легче говорить о призраках. Он протянул руку в приглашающем жесте. Они шли по узкой расчищенной аллее среди вековых елей. Снег под ногами скрипел, нарушая величественное безмолвие гор. Воздух был таким чистым и разреженным, что каждый вдох обжигал легкие холодом, но это был приятный холод — отрезвляющий. Лансберг шел рядом, подстраиваясь под её шаг. — Я долгое время считал Кору своим единственным другом, — произнес он, глядя на заснеженные вершины. — Кора любила это место. Она говорила, что горы похожи на неё: красивые, холодные и безжалостные. Мы провели здесь сотни часов. Спорили, рисовали формулы на салфетках, пили вино у камина. — Вы были... близки? — осторожно спросила Реджина. — Ближе, чем вы можете представить, и совсем не так, как вы могли подумать, — он улыбнулся своим воспоминаниям. — Мы не были любовниками. Для Коры физическая близость была слабостью, разменной монетой. Мы были интеллектуальными соратниками. Друзьями. Она была единственной женщиной, чей ум был острее моего скальпеля. Реджина шла молча, переваривая услышанное. Мать, которую она знала — жесткая, властная, закрытая, — здесь, в рассказах этого человека, представала другой. Живой. Уязвимой. — Я помню, как она восприняла весть о вашей гибели, — тихо сказала Реджина. — Той аварии... Она заперлась в кабинете на три дня. Я никогда не видела её такой... потерянной. Я думала, она оплакивает потерю бизнес-партнера. А она оплакивала друга. Лансберг остановился. Он повернулся к ней, и в его глазах вспыхнул странный огонек. — Она знала, что я жив, Реджина. В глубине души она всегда знала. Кора обладала звериным чутьем на жизнь и смерть. Она понимала: если я исчез, значит, так нужно для Великой Цели. Она уважала эту игру. Он сделал шаг к ней, сокращая дистанцию. Изоляция парка создавала иллюзию, что в мире остались только они двое. — Знаете, почему вы здесь? Почему этот дом кажется вам знакомым, притягательным? Не только потому, что здесь витает дух вашей матери. Я готовил это место для вас. Годами. Реджина подняла на него взгляд. — Для меня? — Я смотрю на вас и вижу её, — голос Виктора стал ниже, глубже, в нем зазвучали нотки одержимости. — Тот же поворот головы. Та же неукротимая воля. Тот же запах силы, который сводит с ума. Но вы, Реджина... вы совершеннее. Кора была гением, но ее сломал страх. Страх за вас. Страх перед болезнью. Вы же прошли через ад и выковали себя заново. Вы — не просто носитель формулы. Вы — венец творения. Он протянул руку, словно хотел коснуться её лица, но замер в миллиметре от кожи. Воздух между ними наэлектризовался. — Вы невероятно, пугающе красивы. Это не просто эстетика. Это биологическое превосходство. Редкая красота, которая способна как создать империю, так и сжечь её дотла. Я чувствую связь с Корой через вас. Но сейчас... сейчас я восхищаюсь не тенью матери. Я восхищаюсь женщиной, стоящей передо мной. Если бы судьбе было угодно соединить нас — мы могли бы стать богами этого нового мира, Реджина. Не как тюремщик и жертва, а как король и королева. Его голос стал ниже, интимнее. Это было признание. Искушение. Древнее, как мир искушение властью, величием, бессмертием. Реджина смотрела на него спокойно. В её темных глазах отражались лишь ледяные пики Альп. Она не отшатнулась, не испугалась. Королевы не боятся чудовищ — они их приручают или уничтожают. — Красивые слова, Виктор, — произнесла она. Пар вырывался из её рта легкими облачками. — Я часто слышала их. О моей красоте, о моей силе. О том, как я могу украсить собой чью-то жизнь, чью-то империю или чей-то трон. Но люди, которые делали эти предложения, забывали о том, что я способна разбить любое сердце, безжалостно вырвать его из груди без капли сожаления. Она выдержала паузу, давая словам повиснуть в морозном воздухе. Чуть склонила голову, и в этом жесте было столько снисходительного величия, что Лансберг на миг почувствовал себя не хозяином положения, а просителем. — Но в нашей ситуации все эти комплименты лишены смысла. Давайте не будем лгать друг другу. Вы можете одеть меня в шелка, поселить во дворце и называть "партнером". Но суть останется прежней. Я — ваша пленница. Вы держите нож у горла моей семьи. — А что касается "Короля и Королевы"... Вы опоздали, Виктор. Мое сердце, моя душа и тело давно отданы. Безвозвратно. Навсегда. Единственный человек, который интересует меня в этом мире — и как партнер, и как равный, и как любовь всей моей жизни — это Эмма Свон. Лансберг замер. Тень пробежала по его лицу, на долю секунды стерев маску просвещенного творца и обнажив хищный оскал. Отказ. Абсолютный, холодный, бьющий в самую суть его эго. — Эмма Свон, — медленно повторил он, словно пробуя имя на вкус, и в его тоне сквозила ядовитая насмешка. — Герой, Спасительница. Та, что ломает, а не строит. Что ж... — Он снова надел маску вежливости, но глаза его остались холодными, как лед под ногами. — Посмотрим, Реджина. Что может земная, несовершенная любовь по сравнению с вечностью, которую я предлагаю? Он развернулся, хрустя снегом. — Вернемся в дом. Холодает. И вам нужно беречь силы. Реджина осталась стоять на тропинке одна. Она смотрела ему в спину и чувствовала, как под кожей, у самого сердца, пульсирует её маленький, смертельный секрет. Она выиграла этот раунд. Но знала: это была лишь прелюдия к настоящей войне.