Розовая пыль - 2. Призраки прошлого.

За несколько недель до текущих событий. Времени на подготовку к встрече с Лансбергом у Реджины было совсем мало. Как только всплыла связь Коры с «Легионом», Сидни собрал все, что смог: сухие факты из закрытых полицейских архивов, взломанных серверов частных клиник, удаленной личной переписки и уничтоженные медицинские карты. На столе из грубого дерева лежала толстая черная папка. Никаких грифов секретности, никаких логотипов правительственных агентств. Сидни заметно нервничал, постукивая пальцами по столешнице. Свет единственной лампы падал на разложенные фотографии, превращая их в галерею призраков. — Я должен тебя предупредить, прежде чем ты начнёшь читать. То, что ты там увидишь... Это не просто досье на богатого эксцентрика с дурным характером. Это хроника хищника. Реджина медленно открыла папку. Со страниц на неё смотрели женщины. Красивые, умные, успешные — модели, ученые, художницы. Все они когда-то попали в орбиту Виктора Лансберга. — Элизабет Вэнс, биохимик, пропала без вести пять лет назад, — комментировал Сидни, пока Реджина листала страницы. — Мария Кросс, пианистка, сейчас находится в закрытом пансионате в Австрии. Необратимая потеря памяти. Она не говорит уже три года. Реджина вчитывалась в медицинские заключения, и её взгляд становился холоднее. — «Тяжелая депрессия», «кататонический ступор», — вслух прочитала Реджина диагнозы. — Он не убивает их физически, — произнесла она, откладывая лист с диагнозом. — Он ломает личность, стирает «я», переписывает поведение под свои нужды, а когда «игрушка» наскучивает — утилизирует как биомусор. — Именно, — кивнул Гласс. — Лансберг — коллекционер. Ему нужны не тела, ему нужны души. Реджина, этот человек крайне опасен. Это не просто социопат. Он строит тюрьмы из человеческих разумов. У него безграничные ресурсы и комплекс Бога размером с планету. Реджина закрыла папку и откинулась на спинку стула. Она закрыла глаза лишь на секунду. Эмоции, страх, отвращение — всё это было отброшено. Вместо любящей жены и мамы ей предстояло вернуться к роли человека, который блестяще разбирался в природе человеческих девиаций. Она встала и подошла к пробковой доске, на которой висела фотография Виктора Лансберга, сделанная на благотворительном приеме. Её лицо стало непроницаемым — Реджина переключилась на профессиональный анализ. — Ты ошибаешься в диагнозе, Сидни, — произнесла она ледяным тоном. — Это не социопатия. Социопаты импульсивны, они часто совершают ошибки из-за вспышек гнева. Лансберг — это другое. Это классический, дистиллированный пример злокачественного нарциссизма, сопряженного с психопатией. Темная триада. Она коснулась пальцем фотографии. — Посмотри на него. Идеальная осанка, взгляд поверх голов, публичная благотворительность на миллиарды. Демонстративные жесты, проекты масштаба «спасения человечества». Такие люди не ищут любви в обычном понимании. Они биологически не способны на эмпатию или партнерство. Они ищут не женщину. Они ищут Зеркало. Реджина повернулась к Сидни, и в её глазах зажёгся опасный, расчетливый огонь. — Ему нужно гигантское, великолепное зеркало, которое будет отражать его собственное величие, но в превосходной степени. Женщина для него — это инструмент валидации и самолюбования. Если она не восхищается им — она враг, которого нужно уничтожить. Если она слаба и покорна сразу — она скучный мусор. — И ты собираешься лезть в логово к этому монстру? — спросил Сидни, нахмурившись. — Он же гений, Реджина. Он просчитает любую ложь, любой фальшивый вздох. — Нет, если ложь будет именно такой, какую он жаждет услышать, — возразила Реджина, и на её губах появилась жесткая усмешка. — Нарциссы такого масштаба, при всей их гениальности, имеют уязвимость. Они — натуры увлекающиеся. Они зависимы от восхищения, как наркоманы от героина. Она начала ходить по комнате, выстраивая схему в воздухе. — Когда у них появляется новый объект, который кажется им «достойным» — равный по силе, но готовый подчиниться, — они включаются полностью. Это чистая биохимия, Сидни. Дофаминовая игла. Окситоциновый шторм. В момент «идеализации» нарцисс слепнет. Он проецирует на объект свои фантазии и влюбляется в эту проекцию. — Ты хочешь, чтобы он влюбился? — уточнил Сидни. — Чтобы он увлекся и отвлекся? — Я сделаю его одержимым, — поправила Реджина. — Чтобы взломать «Вальхаллу» снаружи, нам нужны армия, танки и годы осады. Но чтобы взломать Лансберга, мне нужно просто стать его наваждением, идеальным отражением. Мне нужно увлечь его настолько, чтобы он забыл о своих протоколах безопасности. Сместить его фокус внимания с серверов и счетов на меня. — Это игра с огнем, — тихо заметил Сидни. — Если он поймет, что ты играешь… Реджина, ты уже много лет в отношениях с… женщиной. Другой пол, и Эмма не психопатка… Она остановилась у зеркала, глядя на свое отражение. — Он не поймет, — жестко отрезала Реджина. — Потому что его эго не допустит мысли, что кто-то может его не хотеть. Я знаю, как вести игру с такими людьми. Я помню, что значит быть женщиной и пользоваться тонкими инструментами, я не забыла, что такое флирт и страсть, будучи чужой женой. Мягкая сила. Лесть, упакованная в вызов. Имитация покорности, которая возбуждает больше, чем агрессия. Я буду не просто женщиной, Сидни. Я стану его наваждением. Это будет не соблазнение. Это будет вербовка. И когда он откроет мне душу, думая, что нашел свой идеал... я вырву ему сердце. *** Свон чувствовала, что её душа как будто раскололась на части. Одна часть кричала, металась, ей хотелось бить мониторы, ворваться в дом, вытащить Реджину из этого липкого, дорогого кошмара. Каждое увиденное этой ночью действие — поцелуй, рука на паху, шепот на ухо — отзывалось внутри ожогом. Но Эмма лишь раз позволила себе слабость, когда впервые увидела, как Лансберг прикасается к Реджине. Она сделала глубокий, медленный вдох, загоняя боль ещё глубже и запирая её на замок. Сейчас у пульта ей нужна была другая. Профессиональная, которая умеет отключать эмоции и сердце, когда на кону стоят жизни. Эмма опустила взгляд на свои заметки, лежащие рядом с пультом. Исписанные страницы, схемы, стрелки. Она провела не одну ночь, разбирая психотип Лансберга по косточкам, накладывая полицейские протоколы на видеозаписи его публичных выступлений. Виктор Лансберг был хищником высшего порядка. Он чуял слабость, мораль и сомнения за версту. Обычная женщина, даже очень сильная, даже очень умная, сломалась бы об него через несколько часов. Его тьма была слишком густой, слишком подавляющей. Чтобы выжить рядом с ним, чтобы заставить его подчиниться, нужно было не просто имитировать силу. Нужно было быть равной ему по уровню тьмы. Эмма понимала с пугающей ясностью: чтобы удержаться в седле на одном уровне с таким чудовищем, как Лансберг, Реджине придется открыть тот ментальный склеп, который она замуровала годы назад. Ей придется выпустить ту, безжалостную часть себя, которая в совершенстве владела умением использовать, подавлять, манипулировать… Свон знала, что Реджина делает это ради них. Но от осознания того, что её любимой женщине приходится добровольно погружать руки в эту грязь, доставать из глубины души своих собственных демонов и кормить ими Лансберга, Эмме становилось физически холодно. Это была самая опасная часть плана — не штурмы, не побег, а именно это погружение во тьму, из которой можно не найти дорогу к свету. Эмма нажала на клавишу, запуская запись. Приблизила изображение лица Лансберга в тот момент, когда Реджина ему что-то говорила. Она смотрела на врага не с ненавистью, а с холодным вниманием… — Реакция зрачков… — пробормотала она, сканируя пиксели. — Расширены почти до предела. Это не просто возбуждение. Это массированный выброс норадреналина и дофамина. Она перевела взгляд на его позу. — Наклон корпуса вперед, агрессивное вторжение в личное пространство, но при этом — полная потеря периферического контроля. Эмма усмехнулась — невесело, жестко. Диагноз был ясен. Лансберг «поплыл». Гениальный стратег, параноик, создатель «Вальхаллы» — он пропустил удар, даже не заметив замаха. Реджина не просто соблазнила его. Она перегрузила его сенсорную систему, взломала его базовые настройки доминирования. Виктор больше не контролировал ситуацию; он был наркоманом, которому показали шприц, но не дали уколоться. Затем Эмма перевела взгляд на Реджину. И здесь ледяная броня профессионализма дала трещину, сквозь которую просочилась острая, режущая гордость пополам с болью. Посторонний увидел бы женщину, сгорающую от страсти. Но Эмма знала каждую чёрточку этого лица, каждый нюанс мимики. Она видела то, что было скрыто от Лансберга. Вот Реджина касается его — и уголок её губ едва заметно, на сотую долю секунды, дёргается в микроспазме отвращения. Вот Лансберг целует её руку — и Эмма видит, как каменеют трапециевидные мышцы Реджины, как напрягается её спина под черным шелком. Тело кричало «нет», инстинкты кричали «беги», но железная воля Миллс держала эту бурю в узде, превращая отвращение в томную загадочность. — Ты пугающе опасна и хороша… — выдохнула Эмма, касаясь пальцами холодного стекла экрана. Она понимала, какой колоссальной, нечеловеческой ценой дается эта роль. Находиться в клетке с монстром, позволять ему марать себя своими фантазиями, зеркалить его тьму — и при этом сохранять абсолютную, кристальную ясность рассудка. Это была игра на краю пропасти. Одно неверное слово, одна фальшивая нота — и Лансберг мгновенно превратится из влюбленного идиота в палача. Эмма сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Ей было физически больно от осознания того, что Реджина проходит через это в одиночку. — Я должна быть там, — мысль билась в голове навязчивым ритмом. — Это моя работа — драконы и чудовища. Но она знала: сейчас её выход на сцену всё разрушит. Её задача — быть скалой здесь, снаружи. Быть готовой. На экране Реджина сняла обручальное кольцо. Спокойно, даже буднично, и положила его на каминную полку. Эмма видела этот жест. Мозг фиксировал: «Тактический ход. Устранение триггера недоверия. Лансберг любит демонстративные жесты». Но сердце замерло, словно его сжали ледяной рукой. Видеть, как символ их связи ложится на чужое дерево, было мучительно. Эмма моргнула, отгоняя непрошеную влагу с глаз. Никаких слез. Никакой жалости. Реджина не нуждается в её жалости, она нуждается в прикрытии. Свон понимала — прелюдия закончилась. Начинался главный акт. Реджина доведет Лансберга до края, но главное, чтобы она не сорвалась вниз вместе с ним.