Розовая пыль - 2. Призраки прошлого.

Виктор Лансберг сидел в своем кабинете, похожем на капитанский мостик космического корабля. Стерильный свет, гул серверов, панорама заснеженных Альп за бронированным стеклом. Перед ним на прозрачном дисплее пульсировал желтый индикатор транзакции: «Status: Pending». Мелкая помеха. Песчинка в идеально смазанном механизме. Обычно такие вещи вызывали у него холодную ярость, но сегодня его мысли были далеко от банковских протоколов Цюриха. Они возвращались к ней. К женщине, которая несколько часов назад ходила по его лаборатории, по его святая святых. Экскурсия в «Источник» прошла превосходно и произвела на Реджину впечатление. В этом он не сомневался. Он видел блеск в её глазах — смесь благоговения и восхищения. Это была правильная смесь. Именно из неё рождается уважение к силе. Тихий сигнал внутренней связи прозвучал почти музыкально. Виктор коснулся сенсора, уже зная, кто это. — Да? — Виктор... — голос Реджины медленно лился из динамиков — обволакивающий, спокойный. — Я смотрю на бутылку Château Margaux 2005 года, которую вы любезно прислали. Я оценила ваш выбор вина. Но пить его в одиночестве — это преступление против вкуса. А я не люблю совершать преступления... бессмысленно. Лансберг почувствовал, как уголки его губ дрогнули в улыбке. — У вас есть альтернативный сценарий? — У меня есть остывающий ужин и несколько вопросов касательно архитектуры вашего нового мира, которые требуют... приватности. Не хотите присоединиться? Это было приглашение не пленницы, а равного игрока. Лансберг встал, поправляя манжеты. Он чувствовал себя гроссмейстером, которого пригласили к доске, достойной его уровня. — Дайте мне десять минут, — ответил он. *** В шале царила атмосфера интимного полумрака. Единственным источником света был огромный камин, отбрасывающий пляшущие тени на стены из темного дерева. Реджина стояла у огня спиной к входу. Когда Виктор вошел, она медленно обернулась. Удар был рассчитан точно. Черное платье в пол, глухой ворот, длинные рукава — образ строгий, почти монашеский. Но стоило ей сделать шаг навстречу, как высокий разрез взлетел до бедра, обнажая ногу в черном чулке и на высокой шпильке. Контраст между внешней закрытостью и кричащей чувственностью был ошеломляющим. — Виктор, — она кивнула, не протягивая руки, словно королева, приветствующая фаворита. — Присаживайтесь. Ужин был лишь декорацией. Еда на тарелках остывала, пока они вели словесную дуэль, прощупывая оборону друг друга. Они говорили о природе власти, о праве сильного, о цене эволюции. Лансберг был в своей стихии, но каждый раз, когда он думал, что загнал её в угол аргументом, Реджина изящно парировала и ускользала. Она вела эту партию виртуозно — больше не спорила, не обвиняла его в фашизме. Она слушала, задавала точные вопросы, и Виктору казалось, что он, наконец-то, нашел женщину, способную понять масштаб его гения. Когда формальности были соблюдены, Реджина взяла бокал и перешла в глубокое кресло у камина. Она села, медленно, гипнотически плавно закинув ногу на ногу. Шелк платья скользнул в сторону. Мужчина, стоявший у каминной полки, не смог отвести взгляд. — Виктор, скажите... — начала она, глядя на игру вина в бокале. — Вы ведь удивились, когда я попросила отдать мне девочку? Лансберг расположился в кресле напротив. Он ждал этого вопроса. — Если быть до конца откровенным — да. Зачем она вам, Реджина? У вас трое своих детей. Вы не производите впечатления женщины, страдающей от нерастраченного материнского инстинкта. Сначала я подумал, что это рычаг. Попытка контролировать меня через моего ребенка. Но я скажу сразу: эта девочка — лишь результат эксперимента. Она не имеет для меня ценности. Здесь надавить не получится. Реджина подняла на него глаза. В них плясали отблески огня, делая её взгляд почти демоническим. Она усмехнулась — тонко, одними уголками глаз. — О нет, Виктор. Здесь у меня нет иллюзий. — Она сделала маленький глоток. — Да, я хочу контролировать. Но не вас. — Кого же? — Своих врагов. Она выдержала паузу, позволяя смыслу слов заполнить комнату. — Вы ведь знаете мою историю с Ребеккой? Знаете, сколько яда она вылила в мою жизнь, сколько лет она была моей тенью? Неужели вы думали, что я, получив шанс, откажусь от такого подарка судьбы? Реджина понизила голос до вкрадчивого шепота: — Каким бы человеком ни была Ребекка в прошлом — она мать. Инстинкты сильнее разума. А знать, что твой ребенок очутился в руках твоего вчерашнего врага... что твою плоть и кровь забрала та, кого ты ненавидишь больше всего на свете... Это очень большая мука, Виктор. Изысканная, медленная пытка. Лансберг смотрел на неё завороженно. Он ожидал морализаторства, просьб о милосердии, а увидел тьму, равную его собственной. — Реджина... — выдохнул он. — Это не просто месть. Это искусство. Он чуть наклонился и взял её тонкую кисть, губами коснулся кожи на запястье, там, где билась жилка. Поцелуй был долгим, горячим. Миллс не одернула руку. Она смотрела на его склоненную голову сверху вниз. Затем медленно, с усилием, словно преодолевая невидимое сопротивление, высвободила пальцы и встала, отходя к окну. — Но во всей этой истории, Виктор, есть один диссонанс. Тревожная нота, которая не дает мне покоя. — Что именно? — Лансберг поднялся, его взгляд неотрывно следил за каждым её движением. — Ваша… небрежность. Она скрестила руки на груди, превращаясь в судью. — Вы так легко отдали своего ребенка. Свою генетику. Вы так легко избавляетесь от того, что перестало быть интересным. Держите взаперти женщину, которая родила вам дочь, и говорите о ней как о сломанной игрушке. Реджина склонила голову набок, её взгляд стал холодным, оценивающим. — Так что будет, Виктор, когда я перестану быть вам интересна? Когда новизна исчезнет, и вы найдете себе другую «генетическую аномалию»? Как я могу доверять мужчине, который так утилизирует своих женщин? Лансберг шагнул к ней, желая возразить, но она выставила ладонь, останавливая его. — Я очень требовательный партнер, Виктор. И к вниманию, и к сексу, и — особенно — к вопросам преданности. Я не потерплю отношения к себе как к временному ресурсу. — Вы не ресурс! — его голос сорвался на хрип. — Вы — финал. Вы — мечта. — Слова, — отрезала она. — И есть еще кое-что. Она подошла к нему ближе, глядя в упор снизу вверх, но так, словно смотрела с высоты трона. — Самое главное, Виктор. Я прекрасно знаю и понимаю, чем вы занимаетесь. Я вижу важность этой работы для вас и для мира. Но я вижу и вашу одержимость. Вы живете в лаборатории. Она коснулась ладонью лацкана его пиджака, разглаживая несуществующую складку. — Я не хочу быть конкурентом вашей работе. Я не собираюсь ждать в холодной постели, пока вы играете в бога со своими пробирками. Я не хочу быть номером два, тенью вашего Величия. Я хочу всегда и во всем быть на первом месте. Его глаза расширились. — Вы ставите мне ультиматум? — Я обозначаю цену, если вы не готовы вылезти из своей «Вальхаллы» ради реальной, живой страсти со мной... тогда нам не о чем говорить. Возвращайтесь к своим уравнениям. Лансберг был ошеломлен. Всю жизнь женщины боролись за крохи его внимания. Эта женщина требовала всего. Абсолютно всего. Но никто и никогда не вызывал в нем такого желания обладать. Глядя на неё — властную, прекрасную — он понял, насколько ничтожны и бледны его эксперименты и формулы. Он понял, что готов отдать все за живое пламя ее темных глаз. Потому что бессмертие в одиночестве, без неё вдруг, показалось ему адом. — Вы думаете, я счастлив? — тихо спросил он, накрывая её руку своей ладонью. — Вы думаете, я женат на своей работе? Что я не устал от одиночества на вершине? «Вальхалла» построена. Она может работать автономно. Я готов делегировать. Я готов сократить часы, заморозить новые проекты. Я готов отказаться от любых безумных идей, если ценой за них будет... возможность касаться вас. Его голос дрожал от напряжения: — Вы станете моим центром. Моим единственным приоритетом. Я клянусь вам. Реджина чуть наклонила голову, и прядь черных волос скользнула по её шее. — И наконец, мы взрослые люди, Виктор. Мы оба прошли слишком долгий путь, чтобы играть в застенчивость или романтику. У нас обоих сложный, тяжелый опыт и, полагаю, весьма специфические вкусы. Нет смысла строить иллюзии. Для меня критически важен вопрос... глубокой, я бы даже сказала, абсолютной физической совместимости… Мне нужно... некое напряжение. Лансберг замер. Воздух между ними стал густым, наэлектризованным. Он почувствовал, как разговор свернул с тонкой игры в дипломатию на территорию инстинктов. — Я слушаю, — произнес он, и его голос стал ниже. Реджина начала медленно обходить его, словно хищница, изучающая потенциальную жертву — или покупатель, оценивающий дорогой лот на аукционе. — Вы должны понимать одну вещь, Виктор, — её голос звучал тихо, обволакивая его со спины. — Меня не интересует партнерство в постели, где мы делим удовольствие поровну. Меня интересует моё удовлетворение. Мой пик. Моя разрядка. И мне нужно много. Очень много. — У меня высокие запросы. И они... весьма нестандартны и сложны. Обычный, пресный секс, которым люди занимаются в темноте под одеялом, вызывает у меня скуку. Мне нужна драма. Мне нужна эстетика власти. Лансберг повернул голову, глядя на её профиль. — Продолжайте. — Я люблю жесткость, — она посмотрела ему в глаза, и в её взгляде читался вызов. — Но не примитивную грубость портового грузчика. Мне нужна выверенная, хирургическая четкость. Мне нужно чувствовать силу партнера каждой клеткой кожи, до отметин, которые остаются на теле, напоминая о том, кому я принадлежала ночью. Она видела, как расширились его зрачки. Она била точно в цель — в его скрытый садизм, который он сублимировал в науке. Она сделала шаг ближе, вторгаясь в личное пространство. Жар ее тела и запах духов — горький миндаль и холодная роза — ударили ему в голову. — Я люблю, когда у меня забирают контроль. Тотально. Безапелляционно. Днем я управляю судьбами, Виктор. Я принимаю решения, от которых зависят жизни. Поэтому ночью... ночью я хочу быть лишена права голоса. Я хочу быть объектом. Драгоценной, дорогой, но абсолютно бесправной вещью в руках Господина. Она провела пальцем по лацкану его пиджака, медленно спускаясь к пуговице. — Фиксация... Это не игра, это необходимость. Я люблю холод металла на запястьях. Наручники. Ремни, иногда можно шелк на запястьях. Я люблю быть распятой на кровати, Виктор. Быть обездвиженной, открытой для любого вашего действия. Понимаете? Беспомощность — это мой наркотик. Но только, если я доверяю тому, кто держит ключи. Лансберг перестал дышать. Она говорила о вещах, которые жили в самых темных углах его подсознания. Она предлагала ему легализацию его собственной тьмы. — И боль, Виктор… Боль... — Реджина улыбнулась, и эта улыбка была полна порочного обещания. — Боль — это мой проводник. Она очищает голову от шума. Я люблю боль, Виктор. Но не как наказание. Как кисть мастера. Мне нужно чувствовать грань. Тот момент, когда боль переплавляется в эндорфиновый взрыв. Я хочу, чтобы вы умели причинять боль, но на грани, не ломая, а подчиняя. Чтобы каждый всплеск был подтверждением вашей власти над моим телом. Она подошла вплотную, почти касаясь его губами, но не целуя. — Я хочу долгих ночей, — продолжила она, понижая голос. И я очень требовательна к деталям. Я люблю длительный оральный секс. Мне нужно, чтобы вы поклонялись мне часами. Чтобы вы забыли о себе, о своем удовольствии, и работали только на мой стон. Я хочу, чтобы вы любили меня глубоко, Виктор, пока у меня не потемнеет в глазах. Мое удовольствие должно стать вашей единственной религией в этом мире. Она видела, как расширились его зрачки, как жилка на его шее забилась в бешеном ритме. Лансберг смотрел на неё как на божество. У него, привыкшего скрывать свои садистские наклонности под маской холодного ученого, буквально срывало крышу. — И я люблю глубину, плотность. — Её голос упал до шепота, пропитанного вибрацией. — Долгий, изматывающий анальный секс, Виктор. Момент, когда ты заполнена до предела, когда твое «я» стирается, и остается только ощущение чужой силы внутри. Грубо. Но без рывков, медленно, глубоко. Без сантиментов. Мне нужно, чтобы меня брали как трофей, присваивали, метили. Я хочу быть объектом в ваших руках, но только за закрытыми дверями. Днем — Королева, ночью — ваша собственность. Она положила ладони ему на плечи, глядя в глаза с пугающей серьезностью. — Я требую мастерства. Вы способны на такой дуализм? Быть гениальным ученым днем и беспощадным хозяином ночью? Или вы слишком... академичны? Слишком стандартны и деликатны, чтобы запачкать руки в настоящей страсти? Лансберг шумно выдохнул. Её слова попали в самую темную часть его души. Она предлагала ему то, чего он отчаянно желал, но не мог никогда получить — абсолютную власть над равной. Она нажала на все кнопки сразу: его эго, его садизм, его желание обладать лучшим. — Академичен? — он взял её запястья, сжимая их одной рукой с силой, граничащей с жестокостью, демонстрируя ту самую «хирургическую точность», о которой она просила. — Вы плохо меня знаете, Реджина. Я — архитектор реальности. И я знаю, как ломать волю, превращая её в экстаз. Он притянул её к себе медленно, его глаза горели фанатичным огнем. — Вы получите всё. Я буду владеть вами часами, пока вы не начнете молить о пощаде или о продолжении. Я знаю анатомию боли лучше любого хирурга. Вы станете моим холстом. Моим алтарем. Вы будете принадлежать мне так, как никто и никогда никому не принадлежал. Вы даже не представляете... Я искал вас всю жизнь. Всю чертову жизнь. Он потянулся к её губам, готовый поглотить её, но Реджина мягко, но непреклонно уперлась ладонью ему в грудь. Она остановила лавину одним касанием. Затем медленно с грацией пантеры, загоняющей добычу в тупик и продолжая смотреть в глаза, но так, что в чернильной глубине её зрачков он увидел не страсть, а холодный расчет хирурга, готового вскрыть пациента. Её рука скользнула по лацкану его пиджака вниз. Медленно. Уверенно. Очертила линию ребер, почувствовав, как напряглись его мышцы под тонкой тканью, скользнула по животу и, наконец, её ладонь властно накрыла его пах. Она не сжала. Она присвоила. От неожиданности и веса теплой, требовательной руки у Лансберга перехватило дыхание. Кровь с шумом ударила в виски. Он почувствовал себя лабораторным образцом, который изучают перед экспериментом. Он всегда хотел от женщин покорности, подчинения, согласия, но только не сейчас. Реджина, словно магнит, притягивала его своей силой, свободой, своим напором и сопротивлением. — Но прежде чем мы станем…близки... необходимо закончить с фундаментальными вещами. Виктор Лансберг был окончательно и бесповоротно сражен. Как только он начинал думать, что испытание пройдено, эта женщина создавала еще одно препятствие, которое он хотел немедленно преодолеть. Реджина чуть подалась вперед. Её губы оказались у самой мочки его уха, и горячее дыхание обожгло кожу. — Вы говорите о власти. О том, чтобы владеть мной, ломать меня, перестраивать. Но способны ли вы удовлетворить меня по-настоящему? — Она выделила это слово, придав ему физическую тяжесть. — Меня не интересуют полумеры, Виктор. Моя анатомия требует тотальности. Мне нужна абсолютная заполненность. Здесь размер имеет значение, мне важно ощущение, что внутри меня находится не плоть, а монолит. Реджина чуть усилила нажим ладонью, заставляя его судорожно выдохнуть. Она наблюдала за его реакцией, замечая, как на лбу появляется испарина. Ей нравилось видеть, как этот «бог» превращается в животное, зависимое от её оценки. — Мне нужна глубина, от которой темнеет в глазах, — продолжила она шепотом, который был громче крика. — И мне нужна плотность. Толщина. Я хочу чувствовать, как мои стенки раздвигаются до предела, как вы занимаете собой всё пространство, вытесняя воздух, вытесняя мысли. Вы обладаете необходимой, достаточной твердостью и архитектурой, чтобы я чувствовала себя удовлетворённой? Она говорила о физиологии так, словно обсуждала стыковку космических модулей — с требованием идеальной герметичности и мощи. — Я хочу задыхаться от ощущения вашей плоти, Виктор. Я хочу чувствовать тяжесть и объем, который не оставляет места для пустоты. Если там, внизу, — её пальцы красноречиво погладили его напряжение, — нет достаточной массы, чтобы сломать мое сопротивление изнутри... то вся ваша игра во власть не имеет смысла. Лансберг стоял, не в силах пошевелиться. Её откровенность была шокирующей, разрушительной. Она требовала отчета о его мужской состоятельности с такой холодной требовательностью, что это возбуждало сильнее любых ласк. — И ещё один аспект. Эстетика текстуры, — Реджина чуть отстранилась, чтобы заглянуть ему в глаза. Её взгляд был строгим, оценивающим. — Я перфекционист. Я ненавижу хаос и лишние барьеры. Мне нужен абсолютный, стерильный контакт. Кожа к коже. Слизистая к слизистой. Плоть к плоти. Её лицо выразило брезгливость при мысли о несовершенстве. — Я не выношу лишней кожи, Виктор. Никаких складок, скрывающих суть. Никакой лишней растительности, создающей ненужное трение. Мне нужна обнаженная открытость. Гладкая, как мрамор, и горячая, как сталь. Я хочу чувствовать каждую вену, каждую пульсацию без посредников. Она смотрела на него с вызовом императрицы, выбирающей гладиатора: — Я предпочитаю эстетику классической статуи. Открытую плоть. Лишённую всего лишнего. Вы... подготовлены к таким стандартам? Вы готовы дарить чистое ощущение? Или мне придется столкнуться с природной небрежностью? Лансберг чувствовал, как земля уходит из-под ног, как кровь отливает от лица и приливает к низу живота. Её требования были унизительно подробными и одновременно возвышающими. Она обсуждала его тело как дорогой инструмент, который должен быть идеально настроен. Она вывернула его наизнанку. Она превратила его в объект, который должен пройти сертификацию качества. И, о боги, как же он хотел пройти эту проверку. Он накрыл её руку своей ладонью, плотнее вжимая в свою твердость, которая уже стала болезненно-каменной, подтверждая каждое её слово. — Реджина... — выдохнул он, и голос его сорвался. — Я — человек науки. Я возвел гигиену и эстетику в культ задолго до нашей встречи. Он смотрел на неё с лихорадочным блеском в глазах. — Я давно прошел процедуру. Радикальную. Там нет ни миллиметра лишней кожи. Только обнаженная, сверхчувствительная плоть. Гладкая. Идеальная. Никаких волос. Ничего, что помешало бы нашему... сближению. На его лице появилась торжествующая улыбка человека, который знает, что его оружие безупречно. — А что касается масштаба... плотности... — он подался бедрами ей навстречу, позволяя ей ощутить реальные габариты через ткань. — Вы не будете разочарованы. Вы будете молить о паузе, потому что заполненность будет критической. Я создан, чтобы соответствовать вашим стандартам. Мой размер заставит вас забыть, как дышать. Реджина медленно провела ладонью вверх и вниз, проверяя его слова. Она чувствовала мощь под тканью. Он не лгал. — Хорошо, — спокойно сказала она, и в её голосе прозвучало удовлетворение коллекционера, нашедшего редкий экземпляр. — Это... обнадёживает. Она не убрала руку. Она оставила её там, как печать власти, держа «центр управления» его телом в своей ладони. Лансберг смотрел на неё, чувствуя, как эта женщина только что разобрала его на атомы, проверила каждую деталь и признала годным. Это дало ему такое чувство свободы, которого он не испытывал никогда. Он наклонился и поцеловал её. Реджина не сопротивлялась, она обмякла в его руках, показывая желание, но её разум оставался холодным, как ледник. А через несколько секунд она высвободилась из его объятий и сделала шаг назад, поправив идеально сидящее платье. — Вы всё ещё продолжаете сомневаетесь во мне? — Лансберг нахмурился. Его голос вибрировал от искренности, граничащей с отчаянием. — Мы пока не закончили разговор настолько, чтобы перейти к основному блюду. И да, я не доверяю вам. Вы предлагаете мне союз. Вы говорите, что я — единственная. Но как я могу верить в свою исключительность, если вижу, что вы коллекционируете своих бывших женщин? Вы говорите мне о вечной любви, о том, что готовы пожертвовать ради меня своей работой. Но при этом в фундаменте нашего будущего живет призрак вашего прошлого. Живая, дышащая женщина, которая родила вам дочь. Я думаю, вы — обычный человек, Виктор, и чересчур сентиментальны, — произнесла она с сомнением. И вам свойственны слабости, которые делают вас уязвимым. А мне нужен сильный партнер, а не уязвимый прошлыми связями, который любит цепляться за привязанности и воспоминания о старых победах. Вы не утилизируете ошибки, Виктор. Вы их складируете. Это... ненадежно. А я не вступаю в союзы с ненадежными мужчинами. Лансберг подошёл к ней вплотную. Его самолюбие было уязвлено. Ему нужно было доказать ей — и себе — что он выше человеческих привязанностей. Ему нужно было немедленно разрушить этот образ «слабака», который нарисовала Реджина. Ему нужно было шокировать её своей жестокостью, чтобы она зауважала его снова. — Вы ошибаетесь, — процедил он сквозь зубы. — Вы не понимаете, что именно там сидит. Это не женщина, Реджина. И даже не человек. Это... экспонат. Пример того, что бывает с теми, кто разочаровывает меня. — Тогда я не понимаю, почему вы не отдали ее мне? Вы наверняка давно забрали у Ребекки все, что она знает, и все, что вам необходимо. Мужчины всегда находят оправдания своим слабостям. — Зачем она вам, Реджина? — Это странно, что вы не понимаете, Виктор. Разве вы не хотите видеть своих врагов поверженными? Рассказать вам, как Ребекка продала меня китайцам и что со мной делали в шанхайской тюрьме? Я хочу видеть ее сломленной, униженной, лишённой человеческого достоинства, умоляющей о пощаде. Я хочу убедиться, что та, кто столько лет была моей проблемой, станет статистикой. Знание того, что где-то внизу сидит ваша "бывшая", живая, дышащая... Это вульгарно. Это создает ощущение, что вы не закончили предыдущую главу. Я не ложусь в постель с мужчинами, которые хранят скелеты в шкафах. Буквально. Лансберг нахмурился. — Она не скелет. Она — ничто. Пыль. — Опять слова, — равнодушно бросила Реджина. — Для меня она — третий лишний в нашей спальне. А я не делю своих мужчин. Виктор смотрел на неё. Его возбуждение смешалось с желанием доказать, что он чист перед ней. Ему нужно было убрать это препятствие. — Вы хотите, чтобы я избавился от Ребекки или хотите сделать это самостоятельно? — Да, хочу, Виктор. И хочу это сделать на своих условиях. — И на каких же? — Я хочу отправить ее в ту самую тюрьму, в Стэнли, где ее будут насиловать охранники, а потом в камере женской тюрьмы мужеподобные зечки будут насаживать ее на страпон, сделанный из простыней. Я видела вашу “Вальхаллу”, Виктор. Ее условия — слишком большая роскошь для такого ничтожества, как Ребекка. Я — мстительна, Виктор. Я не забываю и не прощаю ничего. — Ну что ж… — Лансберг задумался. — Справедливо. — Он медлил. — Хотите с ней поговорить? — Зачем? — Реджина брезгливо поморщилась. — Это в качестве десерта. Чтобы ужин стал полноценным. — Лансберг расслабленно улыбнулся. — Сделайте это для себя и примите это как знак моего полного очищения. — Виктор, вы предлагаете не десерт, вы приглашаете меня на казнь, — она подошла к нему очень близко, вплотную. Он увидел в ее глазах именно тот огонь, который всегда чувствовал внутри себя, когда уязвленное эго требовало сатисфакции и отмщения. — Вы — дьявол, Виктор — прошептала она, касаясь губами уголка его рта, его скулы, его подбородка. — Который дарит мне ад для моих врагов. — Я сожгу этот мир, если понадобится, ради вас, — выдохнул он, теряя связь с реальностью, полностью растворяясь в ощущении её тела. Реджина накрыла его губы, на этот раз глубоко, влажно, с той самой «архитектурной» страстью, о которой говорила. Она позволила ему почувствовать своё обещание — обещание безумной ночи, полной боли и экстаза. Она целовала его так, чтобы он забыл обо всем на свете, кроме желания исполнить её волю. Когда она наконец отстранилась, её губы были влажными и припухшими. Она смотрела на него затуманенным, темным взглядом, в котором Лансберг видел только безумное вожделение к себе. Он не видел, что за этой пеленой скрывается ледяной расчет игрока, который только что поставил ему мат. — Завтра утром вопрос с Ребеккой будет закрыт раз и навсегда, чтобы вы знали наверняка, что с моей стороны никаких препятствий из прошлого не существует. И тогда мы поговорим о ваших препятствиях в настоящем, Реджина. Я не женат, в отличии от вас. — С этими словами Лансберг отошел на несколько шагов и внимательно посмотрел на женщину. — Эмма Свон не станет препятствием, Виктор. Никто и никогда не будет стоять между мной и моими желаниями. Я завтра свяжусь со своими адвокатами. — Она медленно, демонстративно сняла с пальца обручальное кольцо. Реджина шла до конца. Она понимала, что Лансберг поставил на кон все, что у него есть, и взамен потребует от нее равноценной жертвы. Он смотрел на неё долгие несколько секунд. Его взгляд изменился. Из него ушла лихорадочная жажда немедленного обладания, уступив место холодному, восхищённому анализу ученого. — Вы потрясающая женщина, Реджина, — тихо произнес он. — Я ученый, химик. Я читаю реакции тела лучше, чем любые слова. Лансберг скользнул взглядом по её лицу, отмечая детали. — Я вижу, как расширены ваши зрачки. Я чувствую, как изменилась температура вашей кожи под моими пальцами. Я слышу, как сбивается ваше дыхание, когда я подхожу ближе. Химия не лжет. Вы хотите меня. Вы хотите оказаться в моей постели так же сильно, как я хочу иметь вас там. Он усмехнулся — не самодовольно, а с уважением игрока, встретившего достойного соперника. — Но то, как вы держите себя... То, как вы ставите разум выше инстинктов, как вы управляете этим голодом... Это восхищает меня даже больше, чем ваша красота. Большинство женщина на вашем месте уже сдались бы, чтобы закрепить свой статус. Вы же — не стремитесь выиграть одну битву, вы хотите выиграть войну и взять в плен. Он поднес её руку к губам, целуя костяшки пальцев — теперь уже с благоговением. — Я принимаю вашу игру. У вас будет время. Я докажу вам, что я — не просто любовник на одну ночь, а партнер на всю жизнь. И когда вы, наконец, придёте ко мне... это будет осознанный выбор, в котором вы не ошибётесь. Предвкушение порой слаще обладания. Пусть этот голод сделает нас только сильнее. Реджина медленно выдохнула, позволяя напряжению, скопившемуся в воздухе после упоминания Эммы, немного рассеяться. Она сделала шаг к нему, но лишь для того, чтобы мягко коснуться ладонью его груди — жест не столько интимный, сколько успокаивающий, ставящий точку в буре эмоций. — Желание — плохой советчик в вопросах стратегии, — мягко сказала она, чуть качнув головой. — Мы взрослые, искушённые люди. Женщины, которые дают волю своим инстинктам, позволяя чувствам затмевать рассудок, сжигают всё в одну секунду по неопытности. Мы с вами — гурманы. У нас впереди вечность, а не страсть одной ночи. Да, я хочу быть с вами, и я прекрасно понимаю, что вы, скорее всего, единственный человек в мире, способный дать мне то, что я хочу, во всех смыслах. — Виктор... — её голос стал тише, глубже, мягче. — Этот вечер, возможно, самый важный — он стал откровением. И я хочу поблагодарить вас. Лансберг вопросительно приподнял бровь, всё ещё находясь на взводе после её слов об адвокатах. — За что? — За честность. За то, что вы не испугались моей тьмы и показали свою. За готовность к диалогу без купюр и ханжества. — Она провела пальцем по пуговице его рубашки, глядя ему в глаза с теплотой, которую он принял за искренность. — Я ценю это больше, чем вы можете представить. Между нами, Виктор, не должно быть тайн, закрытых дверей и недоговорённостей. Вы сегодня открыли мне самую тяжелую дверь. И я этого не забуду. Она улыбнулась той самой тонкой, изысканной улыбкой, которая обещала всё, но не сейчас. Реджина смотрела на него, и в его взгляде читалось удовлетворение. Она получила именно то, что хотела: отсрочку, упакованную в обертку исключительности. Когда Лансберг, наконец, покинул шале, Реджина положила в камин несколько больших поленьев, подошла к бару и налила себе виски. *** Эмма Свон наблюдала на мониторе, в темноте холодной ночи, как Виктор Лансберг целовал Реджину, как она трогала его и целовала в ответ, как потом Миллс сняла с пальца обручальное кольцо… Она не слышала, о чем они говорили, ей были не нужны слова… Эмма видела, как Реджина сидела у камина, словно заколдованная, глотала обжигающий напиток большими глотками и смотрела до рассвета на огонь. И Свон сидела вместе с ней, только по другую сторону гор. *** Когда поздно ночью Виктор Лансберг вернулся домой, он впервые в жизни осознал присутствие несвойственного ему внутреннего возбуждения, невероятного подъема и экстаза. Никто и никогда, ни одна женщина, ни один химический опыт, ни одно открытие так не будоражили его кровь. Никогда ранее он не чувствовал такого вожделения, такого сексуального влечения. Как химик, как врач, он хорошо понимал, что происходит в его теле, он был уверен, что эта женщина создана для него, для его гармонии, удовольствия, вдохновения. Сила ее обаяния и притяжения была неимоверной. У него было много женщин, он мог выбрать себе любую, но Реджина не была просто женщиной — она была вирусом, который полностью заполонил его разум и душу. Ему нравились эти ощущения в теле, в груди, он был словно охотник, в клетку которого попался редкий зверь. Он вдруг подумал — возможно это тот самый момент и наступило его время получить от жизни то, что он всегда хотел. У него было богатство, выдающаяся карьера, практически весь мир лежал у его ног, и единственное, чего ему не доставало — это женщины, которая была бы достойна его по праву. Он считал, что Реджина была послана ему богом, сделать его жизнь счастливой и полноценной настолько, насколько он этого хотел. Виктору Лансбергу непривычно было видеть себя в таком состоянии — он улыбаясь прошёл в гостиную — в верхней одежде и обуви, чего не позволял себе никогда. Налил полстакана виски и расположился в уютном кресле напротив камина, с удовольствием сделал несколько больших обжигающих глотков, позволяя своему сверхрациональному мозгу помечтать о будущем... Он был ослеплён собственной похотью и новой игрой. Он не увидел лёгкую женскую брезгливость, он даже не заметил, как она надела на него невидимый ошейник и вложила поводок себе в руки.