Горько. Страшно. Нежно.

Три часа в дребезжащей «Волге» — это своеобразный обряд перехода, почти мистический ритуал перемещения из привычного мира в иной. Каждый километр, отбиваемый скрипом рессор, отмерялся не спидометром, а моим сердцебиением, глухо отдававшимся в висках. Я прижалась лбом к холодному, вибрирующему стеклу и смотрела, как мимо течет Черноземье — плоское, бесконечное, залитое солнцем. Из багажника тянуло густым, пропеченным запахом яблок. Этот дух смешивался с едкой пылью и выхлопами, рождая тот самый аромат «неподдельной жизни», из-за которой я, наверное, и дружила с Женей. Яблоки — крупные, вощенные, румяные — были сложены в плетеный сачок. В городе таких не сыскать, а здесь они просто росли сами по себе, были чуть ли не сорняком. — Ты в нашей деревне не бывала? — Голос соседки по сиденью, женщины с пергаментным рабочим лицом и несуразно сложно уложенной прической, выдернул меня из рефлексии. — Не бывала, — ответила я, сделав усилие, чтобы дань вежливости перевесила мое интровертное желание молчать в дороге. — А Женя тебе кто? — Подруга. Мы в университете учимся. — А-а... — протянула она, будто диагноз «университет» объяснял мою неуместную в этой «Волге» субтильность. — Ну, Женя у нас девка хорошая. Только замуж зря выходит. Я не стала спрашивать «почему». Я филолог; я знаю, как строятся такие сюжеты. Сейчас начнется длинная исповедь в духе темного реализма: как Саша «не пара», как «город ее испортил», а может, что «надо было за программиста». Но женщина лишь тяжело вздохнула и, поправив наплечный платок, отвернулась к окну, будто скрылась за невидимой, но вполне реальной границей. Машина подпрыгнула на очередном ухабе, и внутри меня что-то сжалось. То было тоскливое ощущение надвигающейся неизбежности. Я не хотела ехать на эту свадьбу, каким-то нутром чуяла: это будет не праздник, а ритуальный спектакль. И мне, городской мечтательнице с томиком Боратынского в рюкзаке, в этом спектакле отведена роль в лучшем случае отстраненного наблюдателя, а в худшем — жертвы. Деревня встретила нас гусями, которые шипели на «Волгу» с достоинством хозяев жизни, покосившимися заборами и всепроникающим сложным запахом навоза, цветущей сирени, дыма и чего-то кисловато-молочного, моим городским носом неопознанного, но явственно обозначавшего, что я оказалась в чужом «здесь и сейчас». Родительский дом Жени, с резными наличниками и буйным палисадником, где георгины выглядели вызывающе крупными, а прочие цветы я не смогла опознать, уже гудел. На крыльце нас ждала тётя Раиса. Сухая, жилистая, похожая на высохший стручок, она окинула меня быстрым, оценивающим взглядом своих светлых, как у Жени, глаз. Взглядом, в котором не было ни радушия, ни враждебности — только деловитая констатация факта. — Ну, здравствуйте. Проходите, — сказала она без тени улыбки. — Ночевать будете здесь. Ты — Юля? Я кивнула, чувствуя себя первокурсницей перед суровым деканом. — Устроишься с остальными женщинами в задней комнате. Там хорошо, свежо. Вещи — в сени. Комната, куда меня провели, пахла выцветшим бельем и старым деревом. Аляповатая иконка в углу, фотография женщины в платке на стене. «Это моя мама», — пояснила тётя Раиса, перехватив мой взгляд. Весь вечер меня, как новобранца, вовлекали в подготовку к свадьбе. Сначала — плакаты. Я, специализирующаяся на символизме Серебряного века, выводила на ватмане жирные буквы: «Любовь — не картошка, не выкинешь в окошко». От абсурда ситуации я спасалась внутренней иронией. Потом мы резали мясо, перемывали горы старой посуды, развешивали на веранде мишуру. Женю я почти не видела. Она показалась раз, в халате, с мокрыми волосами. Мы молча обнялись. В ее глазах плескалась такая усталость, что любые вопросы казались бестактными. — Ты в чём пойдёшь? — спросила она, кивнув на мой чемодан. — В чёрном платье. У меня другого нет. Она на секунду замерла, потом кивнула. Будто в этой предторжественной какофонии ее наконец-то что-то удовлетворило. Вечером, когда я переоделась и вышла в гостиную в своем единственном «приличном» платье — простом черном, по колено, — женщины замолчали. — Ой, девка, ты что — на похороны к нам? — фыркнула громогласная соседка тетя Люба. — Нет, — ответила я спокойно, — на свадьбу. — Зато опрятное, — неожиданно вступилась она же уже через минуту. — И лицо у девки хорошее. Пусть свидетельницей будет. Так, по прихоти тёти Любы и из-за цвета моего платья, я стала свидетельницей. Возражать я не стала. Я уже поняла, что в этом мире всё решается на невербальном уровне — взглядами, вздохами, авторитетом. Я еще не освоила этот язык, поэтому мне было проще принять возложенную на меня обязанность. Как я надеялась, необременительную. Ночью я лежала на раскладушке, вдыхая чужие запахи: овощей с кухни, воска от иконы и какой-то сладковатой гнильцы. За окном о чем-то перелаивались деревенские собаки, за стенкой храпел неизвестный мужчина. Я думала о Жене. О том, как эта сильная, умная Женя, которая в городе так остроумно иронизировала над Бродским и не заснула на «Зеркале» Тарковского, завтра добровольно войдет в этот мир, где главный критерий успеха — «детей родить и корову доить». Я тут же одернула себя от этого высокомерия. Эти люди не были хуже меня. Однако, они были совсем другими. И что я здесь делаю? Я вспомнила, как в юности не понимала, зачем Анна Каренина поехала на тот бал, зная, что встретит Вронского. Теперь, кажется, понимала. Иногда мы едем туда, где нас ждёт не радость, а неизбежность — просто чтобы убедиться, что таков наш путь. Уснула я под утро. И снилось мне, будто я стою над рекой, а в ней не вода, а густые чернила. И кто-то рядом кричит: «Горько!». Но голос звучит не весело, а отчаянно и тоскливо, едва ли не как плач. А потом был день, когда всё началось.