Горько. Страшно. Нежно.

Утро началось не с чириканья птиц, а с грохота — будто за стеной перетаскивали стеллаж с пустыми ведрами. Я вздрогнула, открывая глаза. Сквозь грубую миткалевую занавеску пробивался безжалостный свет дня, который никого не оставит в покое. — Вставай, городская! — Голос тёти Любы не предполагал возражений. — Свадьба ждать не будет! Я села на раскладушке, потирая виски. Голова гудела от тревожного сна и чужих запахов. Из кухни уже тянуло тем, что здесь, видимо, считалось ароматом праздника: едким дымом пережаренного лука и вчерашним укропом. В углу, на спинке стула, сиротливо съёжилось моё чёрное платье. Я натянула его медленно, с какой-то траурной торжественностью, чувствуя холод шёлка на коже. Исхитрившись застегнуть молнию на спине, я поймала себя на мысли, что настроение у меня и впрямь было не свадебное. Я хоронила чьи-то ожидания. Когда я вышла в коридор, меня встретили оценивающими взглядами. Будто я была не гостьей, а неуместным в их натюрморте предметом. — Всё же в этом? — фыркнула одна из тёток, демонстративно обращаясь к тёте Любе. — Ну а в чём, — пожала та плечами. — Зато опрятное. Всё ж не в джинсах, и слава богу. Я прошла мимо, не отвечая. Стыд — это странное чувство. Он не всегда связан с тем, что ты сделал что-то дурное. Иногда стыдно просто за то, что ты не укладываешься в чей-то ритуал, что само твое существование, твое черное платье и твои книги в рюкзаке нарушают чужую картину мира. В гостиной кипела работа. Женя сидела у зеркала. Тётя Люся — оказавшаяся парикмахершей женщина, с которой я ехала в «Волге», — строгая, как античная богиня возмездия, усмиряла её вьющиеся волосы. На Жене было белое платье — незамысловатое, с кружевами и атласной лентой под грудью. В нем она выглядела одновременно и трогательно, и как-то по-взрослому основательно — как героиня советской мелодрамы, готовая сразу из ЗАГСа отправиться на трудовые подвиги. — Привет, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты нормально выглядишь. — Спасибо, — ответила я. — А ты как будто не замуж выходишь, а в бой идешь. Она усмехнулась, и в зеркале на секунду мелькнуло что-то до боли знакомое — та самая ирония, с которой мы обсуждали «Мастера и Маргариту» в университетской кафешке. На мгновение она снова стала «моей» Женей, а не ряженой невестой. — В бой и иду, — тихо сказала она. — Осталось понять, против кого.

***

Выкуп начался ровно в десять. К дому подкатил старый «Мерседес» — белый, с бурой ржавчиной по крыльям и куклой в белом платье на носу. Кукла была намертво привязана к решетке радиатора медной проволокой — видимо, чтобы не сбежала. Любопытный символизм. Из машины вывалились Саша и его «группа поддержки»: некие Вадим, шумный Витька и Санька-Баянист, уже в где-то помятом пиджаке. — Ну что, невеста, выходи! — заорал Саша, прибывший заявить о своем древнем праве. — Я пришёл! — Сначала заплати! — недостаточно громко продекламировала я из окна, строго следуя полученной инструкции. Я чувствовала себя полной идиоткой. Примерно так, наверное, ощущала себя Татьяна Ларина, когда до нее дошло, что же она понаписала Онегину — как персонаж, перепутавший жанры. Начался балаган. Саша отгадывал загадки (плохо), пел частушки (громко) и откупался деньгами (торг шел совершенно не в шутку) и конфетами (кстати, неплохими). Потом была лестница. — На каждой ступеньке — комплимент! — объявила тетя Люба, баюкавшая бутылку коньяка. Саша начал уверенно: — Ты у меня — как роза! — Как солнце ясное! — Как... борщ настоявшийся! К середине лестницы его запас ассоциаций иссяк. — Ты у меня — как масло в моторе! — Как... эээ... как жопа в бигуди! Родственники рухнули от хохота. Даже баба Нюра в углу подняла голову и отчетливо прошамкала: «Господи, помилуй...». Я стояла в стороне, сжимая букет из георгинов, и думала, кто из поэтов Серебряного века оценил бы сей перформанс, а кто предпочел бы свалить от него в какую-нибудь Ниццу.

***

В ЗАГСе всё прошло быстро и казенно. Работница, которая, видимо, считала проявление на лице каких-то эмоций признаком непрофессионализма, отчеканила речь о любви и семье. Слова были правильные, но мертвые, как инструкция к стиральной машине. Саша и Женя расписались. Мы с Вадимом — тот оказался свидетелем со стороны жениха — тоже (хорошо, что паспорт не понадобился — а то я не взяла). Вадим молча взял у меня ручку, и я ощутила исходящий от него слабый, но ясный запах какой-то машинерии. — Поздравляю, — сказала я Жене, когда мы вышли на крыльцо. — Спасибо, — ответила она. В её голосе не было ни радости, ни грусти. Только глухая усталость. А ведь свадьба только начиналась. Потом была церковь. Поп, на удивление молодой, с небритой щетиной, казалось, опаздывал на автобус. Он торопливо бормотал слова, кропил водой всех подряд и почти не смотрел на молодожёнов. — Ну всё, — сказал Саша, выходя из храма. — Теперь точно навек. Я посмотрела на Женю. Она на эту вечную перспективу никак не отреагировала.

***

Фотосессия на подвесном мосту над речкой была единственным проблеском чего-то настоящего. Солнце играло на воде, от воды тянуло тиной, от мостика — теплым деревом. Женя сняла туфли и стояла босиком на досках, а Саша, неуклюже обнимая её, улыбался так безмятежно, будто и вправду верил в вечность этого кадра. Я смотрела на них и думала, что, может быть, именно этот момент и есть настоящая свадьба. Но он длился недолго.

***

Дом культуры встретил нас облупившейся голубой краской, знакомой мишурой (я ее вчера резала) и тяжелым, застарелым запахом. Внутри — стертый паркет, гирлянды из цветной бумаги и плакат с губернатором, оставшийся с прошлых выборов. Надо признать, что включение этого явно довольного жизнью мужичка в праздничное убранство оказалось на удивление удачным решением. Тамада — Лариса Степановна — ворвалась на сцену, как ураган в пайетках. — Дорогие гости! — загремел её голос. — Сегодня мы празднуем любовь! А любовь — это когда... Она сделала мхатовскую паузу. — ...не должно быть горько! И все, как по команде, заорали: — Горько! Я вздрогнула. Это слово, предназначенное для веселья, сегодня звучало как угроза. Как ритуальное требование, от которого нельзя отказаться. Первые тосты были терпимы: за родителей, за здоровье, за детей. Но потом пошли конкурсы. — Свидетели! — крикнула Лариса Степановна. — Выходите! Вот и я пошла на эшафот. Весь мой интеллектуальный снобизм, мой защитный сарказм — всё это слетело. Остался только первобытный стыд. Вадим стоял рядом, молчаливый, скрестив на груди руки. Он смотрел на меня не как на человека, а как на предмет, с которым ему предстояло выполнить некое действие. — Первый конкурс: «Яблоко любви»! Вы должны откусить яблоко на нитке, не используя рук! Я покраснела до корней волос. Вадим, не моргнув, подошёл и начал неловко тыкаться в яблоко лицом. Потом было «доение коровы». Нам подали резиновую перчатку, наполненную водой. — Кто быстрее выдоит! Вадим схватил перчатку и с деловитой сосредоточенностью начал выдавливать воду в стакан. Я стояла, не зная, куда деть руки. Что-то из Фрейда настойчиво стучалось в мое сознание, но я его отогнала. — Да ты чего, городская! — закричал Витька. — Не стесняйся! Это же традиция! «Традиция», — подумала я. Какое удобное слово, чтобы оправдать любую дикость. — Какая традиция? — спросила я шёпотом. — Ну, чтоб детишек было побольше! Я-то здесь при чём? Я — свидетельница. Меня было дурно от стыда и абсурда. Потом был конкурс «Свадебный поцелуй». Но тут мой инстинкт самосохранения наконец-то сработал. Я просто отошла в сторону. Гостям такое «городское интеллигентство» не понравилось, но Женя махнула рукой: «Отцепитесь от нее», и меня таки оставили в покое. Когда объявили поедание каши вслепую, я отошла к окну, чтобы просто подышать. За пыльным стеклом была тишина, поля, ветер. А всё, что было до этого дня, казалось далеким сном. — Ты в порядке? — Женя подошла сзади. — Нет, — честно ответила я. — Со стыда сгораю. — За что? — За то, что всё это происходит. За то, что я здесь. За то, что ты вышла замуж за... Сашу. Прости. Она помолчала, глядя в окно. — Не за что. Мне и самой... — Она замялась. — Но знаешь... иногда нужно пройти через всю эту пошлую глупость, чтобы наконец понять, что тебе действительно нужно. — А что тебе нужно? — Пока не знаю. Но я теперь очень хорошо понимаю, чего мне НЕ нужно.