Горько. Страшно. Нежно.

Тишина в доме тёти Раисы оседала на плечи, укрывала, впитывая остатки липкого, животного ужаса, доставшегося нам в доме культуры. После оглушающего шума пьяного ритуала эта тишина была не отсутствием звука, а присутствием покоя. Мы с Женей сидели на широкой деревянной кровати, застеленной тяжелым, вышитым геометрическим узором покрывалом. Я узнала этот орнамент: «репейник» — он считается оберегом. Сейчас я и такой защите была рада. Я всё ещё дрожала. Это был уже не страх, а его послевкусие — мелкий, изматывающий озноб, которым тело сбрасывало пережитое. Я сжимала в кулаки свои ледяные пальцы. — Прости, — прошептала я, глядя на свои руки. Слова казались сухими и бесполезными. — Я, наверное, всё испортила. Твою свадьбу. Первую ночь... Женя молчала. Я чувствовала ее взгляд, но боялась на нее посмотреть. Когда я все же решилась, я увидела ее. Она всё ещё была в своем белом платье. Теперь оно было нелепым, помятым, с перепачканным подолом. Фата осталась в том мире, в том доме культуры, который теперь казался дурным сном. Макияж размазался, но ее усталые глаза смотрели ясно и трезво. — Ты ничего не испортила, — сказала она тихо. Голос был ровный, без истерики. В нем не было ни злости, ни разочарования. — Ты меня спасла. — От чего? — От того, чтобы я окончательно стала частью этого. Она встала, подошла к окну, отодвинула ситцевую занавеску. За стеклом — бархатная южная ночь, усыпанная звездами, холодная полная луна, будто наблюдающая за нами. — Я всю жизнь слушала, что «надо». «Положено». «Как у людей». — Она говорила это не мне, а своему отражению в темном стекле. — А сегодня... сегодня я увидела, что можно сказать «нет». — Она усмехнулась. — Жаль, что поздновато. Я не знала, что ей ответить. Все мои литературные аллюзии, вся моя ирония, которой я спасалась от абсурда, сейчас казались жалкими и бессильными. Я хотела сказать, что я моя роль в этом сюжете свелась к тому, что я просто до смерти испугалась, что сама чуть не сломалась. Но слова застряли. Женя вернулась к кровати. Села так близко, что я почувствовала тепло ее тела. Ее пальцы вдруг дотронулись моей щеки. Я вздрогнула от этого простого, человеческого прикосновения. — Ты ведь видела меня... ну, в душе? В бассейне, — спросила она совсем шепотом. — Видела. Уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки из нашей прошлой, университетской жизни. — Так вот, я утром там всё побрила. — Она опустила глаза. — Для него. Чтобы было «как полагается». А то сказал бы, что я «не такая». Этот бытовой, телесный штрих меня неожиданно задел. Стал наглядной иллюстрацией ее компромисса с этим миром. — А теперь... — добавила она, — мне стыдно. Перед собой. Я накрыла ее руку своей. Ледяные пальцы коснулись теплых. — Не надо. Ты... ты умница. Ты самая настоящая. Даже в этом мятом платье. Даже с этой размазанной тушью. — Я сглотнула. — Особенно с ней. Она смотрела на меня долго, изучающе. Будто сверяла меня с каким-то своим внутренним образом. А потом наклонилась и поцеловала. Это был не поцелуй из кино. Он был быстрым, соленым от ее высохших слез и скорее отчаянным — как последний вздох перед тем, как уйти под воду. Когда она отстранилась, ее дыхание сбилось. — Раз уж ты нарушила традицию, — сказала она, не отрывая своего взгляда от моего, — тебе и отвечать. До меня дошло не сразу. Второй раз за сутки мне вменялись некие интимные обязательства. Разница была в том, что сейчас мне не было страшно. И я отчаянно хотела, чтобы этому измученному человеку рядом со мной наконец стало хорошо. — Ты хочешь... со мной? — Да, — ответила она просто. — Не потому что «надо». Не чтобы «беды не было». А потому что... потому что ты — это ты. И с тобой я хочу. Я не верила своим ушам. Мы ведь никогда не говорили об этом. Мы были подругами. Близкими, но — подругами. — А Саша?.. — вырвалось у меня имя из того, другого мира. — Саша — семейная обязанность, — сказала она. — А ты — дорогой мне человек. Она поцеловала меня снова. Медленнее, мягче, исследуя. Я закрыла глаза, позволяя этому моменту, этой невозможной ситуации поглотить меня. Весь абсурдный, страшный, горький день ухнул в эту тишину. Мы раздевались медленно, будто это был новый ритуал — теперь уже наш. Мое черное платье — нелепый траурный флаг на чужом празднике — соскользнуло на пол. Ее белое — помятый саван неудавшейся невесты — последовало за ним. Мы стояли в неровном свете луны, пробивавшемся за откинутую занавеску. Я видела ее нагое тело и раньше, но сейчас всё было иначе. Передо мной была женщина, готовая даровать мне самую мыслимую близость, и осознание этого будоражило, пугало и возбуждало одновременно. Я коснулась ее аккуратной груди. Она вздрогнула, но не отстранилась. Прижалась ближе, и я почувствовала, как отчаянно бьется ее сердце. — Ты уверена? — Куда увереннее, чем в ЗАГСе, — выдохнула она. Мы легли. Старое, вышитое «оберегами» покрывало шуршало под нами. Я целовала ее шею, ключицы, воспользовалась ее сосками, как мне подсказывало само это слово. Я не знала, как это делается, как надо. Все мои книги и фильмы сейчас молчали. Я знала только, как чувствуется. Я слушала ее дыхание, ее кожу. Когда мои губы коснулись ее бедер, я почувствовала ее настоящий запах — вовсе не сладкий, как в бульварных романах, а запах усталости, пота и пережитого дня. Это и была та «настоящая», земная жизнь, которой мне, как я думала, не хватало. Это был запах честности. И я поняла, что смогу. Что смысл моих действий не в удовольствии. А в доверии и честности. Я осторожно развела ее колени, и Женя предстала передо мной, будто открытая книга. Я целовала ее. Осторожно, потом смелее, читая ее всё смелее. Она тихо стонала, вцепившись пальцами в вышитый узор покрывала. Когда всё случилось, это было тихо. Не финал оперы, а просто глубокий, судорожный вздох. Расслабление. Две слезинки скатились по ее вискам. Она притянула меня к себе, поцеловала в губы — уже по-другому. С благодарностью и глубокой, всепонимающей нежностью. — Спасибо, — прошептала она. — За что? — За то, что ты сейчас со мной. Мы лежали молча, обнявшись. За окном стрекотал сверчок. Собаки всё не унимались. Давали о себе знать ночные птицы. На меня разом навалилась усталость, с которой я боролась весь этот долгий день. Я не знала, что будет завтра. Как мы будем смотреть в глаза тёте Раисе. Что будем говорить Саше. Но в эту минуту мне было всё равно. Этот страшный день лицемерия закончился ночью честности и нежности, которых так не хватает этому миру.