Горько. Страшно. Нежно.

Я не помню тот самый миг, когда праздник окончательно полетел в тартарары. Время в зале Дома культуры растягивалось старой резинкой; оно сгустилось, стало вязким от дыма, пота и криков «Горько!». Музыка Саньки-Баяниста и грохот тамады слились в один липкий, оглушающий шум, который бился о стены, выкрашенные казенной голубой краской. Я сидела в углу, прижавшись спиной к холодной стене. Мое черное платье, еще утром казавшееся неуместным здесь, теперь стало моим укрытием. Я сидела в темном углу и старалась не быть. Сжаться до точки в конце чужого, пьяного предложения. — А ну-ка, свидетели! Голос дяди Коли, афганца, прорезал шум без всякого усилия. Он говорил тихо, но замолчали даже самые пьяные. — По-нашему, по-деревенски, чтобы брак крепким был, надо, — он сделал паузу, оглядывая меня и Вадима, — чтобы и свидетели провели ночь вместе. Иначе крепкому браку не быть. «Надо». Это слово повисло в прокуренном воздухе. На секунду воцарилась тишина, а потом зал взорвался хохотом и одобрительными криками. У меня заложило уши, будто от удара. Им «надо». Вот вам всё культуроведение, фольклор и ритуальность. В этом слове была вся архаика, вся первобытная суть происходящего. Им нужна жертва. Витька загоготал. — Верно! Без этого — свадьба не свадьба! Закон есть закон! Я почувствовала, как внутри всё сжалось, превращаясь в ледяной комок. Это был уже не стыд, а первобытный, животный ужас. В их глазах я читала не пьяную пошлость, а полную, нерушимую уверенность в своей правоте. В их мире разврат и насилие оправдывались ритуалом. Для них это было так же естественно, как обмен кольцами. Как «Горько!». — Да ладно вам! — попыталась вмешаться тётя Люба, но её тут же осадили: — Ты, Люба, не суй свой нос! И в этот момент ко мне шагнул Вадим. Он был молчалив, как и весь вечер. От него пахло водкой и чем-то металлическим, машинным. Он не улыбался. Его темные, колючие глаза были тусклыми, почти безжизненными. Он не смотрел на меня. Он смотрел на объект. На «городскую», которую, по неписаному закону, ему только что «выдали» наравне с рюмкой водки. В его взгляде не было ни злости, ни страсти. В нем была лишь примитивная уверенность в своем праве. — Ссышь, что ли, городская? — спросил он почти шепотом. Я почувствовала, как по спине ползет холод. Я попыталась ответить, но смогла лишь прошептать: — Я... я не понимаю. Это же... не по-настоящему. — Для счастья молодых! — заорал кто-то из толпы. — Ты ж свидетельница! За их судьбу в ответе! — Да ладно, не дури голову! — Рука Витьки сомкнулась на моем локте. — Просто свое отслужишь! Всё по-честному! Рука была твердой. Меня потащили по гулкому коридору. Шаги эхом отдавались в ушах. Мимо выцветших советских плакатов. «Берегите лес!». «Пейте молоко!». Абсурдность этих призывов на фоне происходящего была оглушительной. «Голосуйте за стабильность!». Эту стабильность, которая волокла меня, звали Вадим и Витька. Мир, в котором еще утром для меня существовали поэзия и артхаусное кино, стремительно уносился прочь. — Там есть служебный кабинет, тихо и никто не помешает! — деловито сказал Витька, толкая меня в спину. — Нет! — вырвалось у меня. — Пустите! Вадим шел впереди, не оглядываясь на «барана, которого вели на шашлыки». И в этот миг мое оцепенение смыла волна чистой, слепой ярости. Это была не я — это было какое-то древнее, загнанное существо. Я вспомнила мамин совет из детства: «Если схватят — кусай». И я вцепилась зубами в руку Витьки. — А-а-а! Сука! — завопил он, отдергивая руку. Я вырвалась и бросилась бежать. Сердце колотилось где-то в горле. За спиной гремели крики и топот. — Держи её! — То невеста сбежит, то эта в отказ?! Я неслась, не разбирая дороги, и толкнула спасительную дверь. Я ввалилась внутрь и защелкнула замок. В пыльной комнате, сняв фату, сидела Женя. В полутьме ее белое платье казалось призрачным. Макияж размазан, глаза красные. — Юль... — прошептала она, поднимая голову. — Что случилось? — Они... — я задыхалась, — ...традиция... Вадим... Хотят, чтобы мы... Я не смогла выговорить это вслух. Но она поняла. Ее лицо, такое трогательное, исказилось от гнева, который был сильнее моего. — Скоты... — выдохнула она. В этот момент в дверь заколотили. — Жень! Открывай! — Это был Саша. В его голосе слышалось пьяное недоумение. — Что за дурость? Все так делают! Порядок такой! — Да открой уже! — вторил ему Витька. — Мы ж не звери! Это же традиция! Традиция. Опять. Священное слово, отменяющее человечность. Женя, в своем теперь нелепом белом платье, подтащила к двери тяжелый стул. — Убирайтесь! — закричала она, и в ее голосе прорезалась сталь. — Я сказала — убирайтесь! — Открывай давай! — зарычал дядя Коля. — Не то дверь выломаем! Дверь затряслась под ударами. Кто-то бил в нее плечом. Дерево скрипело. Я прижалась к стене, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Ты что, с ума сошла?! — ревел ее новоиспеченный муж. — Из-за этой городской фифы всю свадьбу портить?! — Она не фифа, а человек! — Голос Жени сорвался. — А вы... вы — скоты! В ответ раздался грубый смех. — Ну, погоди, — прошипел Вадим из-за двери. — Вылезете — я вам обоим устрою... И тут в коридоре раздался новый голос. Резкий, холодный и абсолютно трезвый. Голос, обладающий непререкаемым авторитетом. — Вы что устроили, твари пьяные! Девок за людей не считаете?! Это была тётя Раиса. Шум в коридоре сразу стих. Кажется, даже музыка в зале притихла. — Раиса Петровна... — начал оправдываться Саша. — Молчать! — оборвала она. Ее голос был сухим и жестким. — Пошли вон! Все. И если хоть пальцем к ним прикоснётесь — обеспечу каждому инвалидность! Никто не посмел возразить. Послышались удаляющиеся шаги. Тётя Раиса осторожно постучала. Женя встала и открыла ей дверь. В тусклом свете, падавшем из зала, лицо вошедшей казалось высеченным из камня. Она презирала пьяный беспредел и глупость. — Ну что, девочки, — сказала она неожиданно мягко. — Живы? — Живы... — прошептала я, отлепляясь от стены. — Тогда едем. У меня перекантуетесь. А здесь... — она оглянулась на зал, откуда снова донёсся пьяный гул, — здесь вам не место. Мы прошли за ней через чёрный ход, мимо мусорных баков и покосившихся стаек, в стылую ночную тьму. Я поёжилась от ветерка и всё ждала, что из-за угла, из темноты, выскочит Вадим, чтобы довершить свой ритуал. Но было тихо, если не считать где-то лаявших собак. Тётя Раиса разместила нас с Женей на заднем сиденье своего «жигулёнка» и, не мешкая, тронулась в путь. Мы ехали по разбитой дороге в полной темноте, будто скрываясь, и скоро я совершенно перестала понимать, где мы находимся. Наконец, машина остановилась у знакомого крыльца, и я впервые за этот день смогла вздохнуть полной грудью. Но я знала: по-прежнему уже не будет. Вся моя ирония, все мои книги, вся моя рефлексия оказались бесполезны против простого, пьяного слова «надо». Цивилизация, к которой меня приучали в университете, оказалась тонкой плёнкой льда на тёмной, мутной воде. И сегодня мы под этот лёд едва не провалились.