Первое крыло

Аретия горела. Огромный чёрный дракон генерала Мельгрена летел над, когда-то, красивым городом, сжигая все на своём пути. В этот момент заживо сгорало много людей: не успели эвакуировать, или же просто не хотели заселять земли остальных провинций. Множество невинных тиррендорцев горело в собственных домах, матери держали в последних объятиях своих детей, а отцы пытались хоть что-то сделать, чтоб защитить свою семью. Но спасения от этого огня не было: дома в большей степени были деревянными, подвалы были построены для хранения еды, а не спасения от пожара. Единственное, что уцелело – родовой замок семейства Риорсон и несколько домов знатных вельмож вместе со святилищами. Они были построены из камня, а как всем известно - камень не горит. Восстание Фена провалилось; вместо того, чтобы защитить людей Поромиэля от вэйнителей, погибло ещё больше человек. Риорсон гневался на Мельгрена, Сорренгейл и остальное командование за их бездействие. Он не сожалел за то, что пристрелил мальчонку Сорренгейл. Но Фен боялся. Он боялся того, что его детей поставят рядом с ним на этот плац и подожгут вместе с остальными. Фен видел, как приводили всё больше и больше детей, чьи родители встали рядом с ним. Заметил Лиама и Слоун, Имоджен, парней, которых считал своими сыновьями на равне с Ксейденом: Гаррика и Боди. Только его родного не было и дочки. Когда Фен вспомнил про дочь, то в душе тепло какое-то появилось. Дайвике была его отдушиной. Ростом не вышла – ровно 5 футов высоты – зато природа красотой не обделила. Глаза ее красивые были до ужаса: золотой оникс с зелёными каплями и густыми темными ресницами, живые и бодрые, радостные и счастливые. Фену казалось, что весь мир становится ярче, когда она улыбается, а глазки её ярче становятся. Задорные ямочки на щеках и редкие веснушки на лице. Когда свободный вечер выдавался, то с детьми его проводил: сядут вместе с зале, Ксейден рядом на диван, а Дайвике голову на колени его уложит и засыпать начнёт. В это время Фен ее голову гладит, мозолистой ладонью меж густых чёрных волос проводит и наслаждается мягкостью их и разговором с сыном. Вечера такие были тихими и спокойными – только на них Риорсон держался. Но если вспомнить, что последний раз они так сидели год назад, то душа в пятки уходит, а на сердце неспокойно становится. Подготовка к восстанию все время забирала и силы тоже. Тут солдаты ещё одного ребёнка завели. Фен с ужасом смотрел на него, потому что вели Ксейдена, а затем Боди и Гаррика. Сначала сын смотрел в пол, а когда глаза поднял - начал дёргаться, чтобы освободиться. Фен в глазах сына и его друзей страх увидел. Легко покачал головой из стороны в сторону, не меняя безразличного выражения лица – нельзя, чтобы генералы изменения хоть какие-либо заметили. Но когда Ксейдена вывели дальше, чем остальных ребят, Фен заволновался. В тот момент, когда сына на колени поставили перед плацем, то в душе похолодало. Риорсон-старший дернулся в сторону Ксейдена, но цепи на руках и шее только звонко зашумели, впиваясь в длинный деревянный столб за спиной. Единственное, что они могли делать – смотреть друг на друга глазами, полными ужаса и страха перед смертью. Самым последним завели его дочь. В душе у отца гордость появилась, когда заметил сильно побитых солдат,а у Дайвике только губа со скулой рассечены. Другого быть и не могло: сам учил ее защищаться, а потом она пошла в Басгиат в пехоту. Но гордость быстро сменилась ещё большим страхом, когда Фен заметил оковы на руках и шее дочери. — Ещё раз спрошу, на каком основании меня заковали и ведут на это мероприятие? — голос ее был спокоен и холоден, а взгляд выражал полное презрение и отчужденность. — Не обязаны отвечать. — Хорошо, — в этом не было ничего хорошего, но в следущий момент один из сопровождающих упал на землю спиной вниз, а другой получил пяткой по носу. Ноги ее остались на свободе, вот и пошли в дело. Только ещё несколько мужчин подбежало и на щиколотки закрепили оковы и повели дочь дальше. С Дайвике обстояли дела хуже: ее поставили на колени почти что в упор к нему, только каменная возвышенность отделяла их. В глазах ее Фен пытался узнать, донесли ли уже пехоте про убийство старшего сына генерала Сорренгейл или нет. Он боялся, что Дайвике в последние минуты его жизни будет смотреть на него с ненавистью и злобой. Фен знал, что между ними зарождается новое чувство, более сильное, чем симпатия и дружба. Такое чувство, какого не было у Риорсона никогда в жизни. И никогда не будет. Но в ее взгляде он заметил лишь беспокойство и волнение. Сразу на душе стало легче, потому что родная дочь не ненавидит его за содеянное. Они смотрели бы дальше друг другу в глаза, если бы не усиленный малой магией голос генерала Мельгрена. — Около десяти часов назад произошло военизированное восстание, взявшее начало с провинции Тиррендор, графом которого является Фен Риорсон – предводитель восстания, с целю свергнуть действующее правительство и захватить власть над Наваррой. В ходе подавления этого восстания погибло около нескольких тысяч человек пехотного подразделения и около сотни всадников. Подсчёт и опознание солдатов ещё продолжается. Фен не видел Мельгрена, потому что он стоял позади платана специальной ложе. Единственных главнокомандующих, которых он видел – Лилит Сорренгейл и Аэтос, которые стояли позади его детей. Риорсон знал, что на ложе присутствует вся семья короля, начиная от королевы и заканчивая самым младшим ребёнком, и остальные графы и графини провинций со своими заместителями. Чуть дальше, почти в углу, расположились два писца, один из которых был мужем Лилит. — Военный суд Наварры признал предводителей восстания сепаратистами и вынес решение в качестве высшего наказания - сожжение пламенем драконов командующих воздушной армией Наварры. Король издала приказ о присутствии детей восставших на казни их родителей для профилактики будущих восстаний. Также король решил в последний раз воззвать к обычаям и традициям провинции Тирррендор, приказав провести церемонию принятия ответственности за детей сепаратистов. Ответственны за них будут дети главного предводителя Тирсского восстания Фена Риорсона – Дайвике и Ксейден Риорсон. После этого, в этом году Дайвике Риорсон пройдет парапет и будет обучаться на всадника, остальные же дети будут поступать в Басгиат в воздушное войско по наступлению призывного возраста. Последним решением короля стало сожжение столицы провинции Тиррендор – Аретии – и присвоение ее земель ближайшему графству. Сердце Фена как-будто перестало биться, тело замерло, а лёгкие не работали. Каждый вынесенный приговор за это ничтожное провалившейся восстание больно резало по сердцу, оставляя за собой огромнейшие кровоточащие впадины. Теперь он понял, почему его детей вывели из строя. И Фен не хотел, чтобы это случалось; Риорсон не желал своим сыну и дочери почувствовать эту ужасную боль, нанесённую специальными ритуальными клинками. Он понял, почему за Дайвике стоит Сорренгейл, а за Ксейденом - Аэтос. Командующие подошли к спинам его детей, широкими движениями резанули лезвиями по одёжке и сняли с них полоски ткани. Достали из резных кожаных ножен ритуальные клинки. — Нет... нет, нет..... Сорренгейл! Аэтос! — они продолжили ритуал, даже не замерев на секунду,— у вас самих есть дети! Поставьте своих на место моих ребят! — Ошибаешься, Риорсон,— холодом в голосе Сорренгейл можно было бы заморозить окружающие материк моря,— наши дети никогда не будут стоять на коленях за восстание. — Вы уверены в этом? Правда рано или поздно вскроется! Вы уверены, что они не встанут против вас? После того, как узнают, что творится за чарами Наварры? — Лилит промолчала. Вскоре в их руках оказались списки всех детей. А потом по затихшему залу начали проносится имена ребят, потом согласие за ответственность и звук разрезающейся кожи. Фен не знал, сколько он смотрел на издевательство над своими детьми. Глаза застелила пленка злости и ненависти, только полный боли взгляд Ксейдена и холодные расчетливые радужки Дайвике останавливали его от совершения какой-либо глупости, которая нанесла бы им больший вред. Самым последним человеком для Дайвике был брат, а для Ксейдена - сестра. И как понял Фен, каратели совершили эти надрезы сильнее и длиннее. К тому времени, как ритуал закончился, его дети сидели в лужах своей крови. Эта красная жидкость покрыла их плечи, руки и оставшуюся одежду. Эта картина разожгла ужас в душе отца, который уже пожалел о совершённом восстании. Из-за него, из-за его желания вернуть справедливость и защитить невинных жителей страдают его дети сейчас. Будут страдать и завтра. Будут страдать всегда. От этой мысли лицо Фена исказилось, а наблюдающие за ним гости начали посмеиваться. Единственный, кто даже не показывал радость от происходящего – Эшер Сорренгейл. Муж Лилит. Отец Бреннана, которого убил он и которого любила его дочь. Эшер не мог как-либо радоваться: сначала его направили на поле для подсчета и опознания погибших. Там ему сообщили, что видели старшего сына уже мертвым, но потом тело упало с гор. Эшер потерял сына, желанного и любимого первого ребёнка, который только-только закончил обучение в Басгиате. Буквально несколько недель назад они виделись, и завязалась у них душевная беседа. Эшер узнал, что у сына появилась дама сердца. Он узнал, что Бреннан влюбился в неё окончательно и бесповоротно, точно также, как и он когда-то. А на следующий день Эшер познакомился с Дайвике – веселой, доброй и дисциплинированной, и невысокой девушкой. Рост ее был около 5 футов, а Бреннану доставала только до плеч, и то чуть ниже. Эшер не поверил бы честности и правдивости их чувств, если бы не их сияющие глаза. Пока Риорсон говорила с ним – а поговорить можно было с ней о многом – сын от неё только один раз свой взгляд отнял и то тогда, когда отец попросил воды принести. Бреннан смотрел на неё, а в глазах звездочки плясали. Широко улыбался, когда Дайвике его взгляд встречала. Ее глаза сами по себе должны быть блестящими, а сейчас они прямо таки сверкают. После того, как Риорсон ушла, а Бреннан пошёл ее провожать до казарм, Эшер впервые за долгое время вознёс молитвы Богине Любви - Лойал. Он впервые просил царицу Богов - Амари - сохранить их союз в целости и сохранности, чтобы ни Данн, ни Малек не смогли их разлучить. Но молитвы его не дошли до Них: сын погиб, а перед плацем стоит его возлюбленная - девчонка с окровавленной из-за ритуала спиной и холодными, пустыми глазами. Эшеру было больно. Он потерял не только Бреннана, но и невестку. Эшер не мог, да и не хотел пытаться понять, какую боль и обреченность сейчас чувствует Фен, когда перед ним уродуют его детей. Когда он в последний раз видит их в своей жизни. А у Фена в душе не кошки, а огромные ненавистные драконы скребли. Он не смог защитить свою семью, свой дом и Родину. Он хотел, он пытался, но не смог. Риорсон корил себя в множестве смертей, в разрушении жизни его детей и остальных ребят. Прямо сейчас его убьют, сожгут заживо, как и остальных, кто стоит на этом плацу. Голос Мельгрена разнесся по помещению неожиданно и сильно резанул слух: — Встаньте,— Ксейден посмотрел на сестру, которая медленно встала с колен, и повторил за ней,— сейчас произойдёт казнь сепаратистов. Сожжение будет проходить с помощью огня моего дракона - Кодага. На стену приземлился огромнейших размеров чёрный мечехвост. Фен частно думал, как он отправится к Малеку. Чаще всего представлял, что умрет за Тиррендор или во время сражения, реже - от старости в окружении детей и внуков. Отчасти, смерть его прилетела на чёрных крыльях с проплешинами в перепонках от множества сражений. Огромная чешуйчатая пасть с длинными и острыми зубами. Золотые глаза смотрели также, как и взгляд его всадника - холодно, расчетливо и безразлично. Рокот из глубин этого мощного тела сотрясал стены и землю, а затем одна из когтистых лап потянулась к плацу в сторону Фена. Вопреки ожиданиям Риорсона, дракон хотел пустить не его крови. Фен с ужасом смотрел, как Дайвике поворачивают спиной к нему, держат за руки и голову, пока кончик когтя приближается все ближе и ближе к ее лицу. Он видел, как в ее сторону дернулся Ксейден, но его поймали несколько всадников. Видел, как коготь аккурат касается кожи рядом с глазом, а потом медленно проводит по лицу. Риорсон заметил, как с первым касанием дочь отпрянула назад, но ее голову вернули на место. Потом она сразу же обмякла в руках солдат. По лицу из пустых, разорванных глазниц начало идти много крови. По рукам, начиная от средних пальцев и заканчивая началом шеи, начали проявляться чёрные витиеватые узоры. — Это - метка Кодага, чтобы мы могли вести круглосуточное слежение за детьми сепаратистов. Она будет стоять у каждого ребёнка, но они будут получать ее более гуманным способом. Затем дракон наклонил шею вниз, его ноздри затрепыхали, а в горле появились легкое свечение и дым. Следом мощный поток огня направился на плац, сразу же сжигая стоящих на нем людей. Последнее, что запомнил Фен Риорсон – наполненные ужасом глаза Ксейдена и безвольное, изуродованное лицо Дайвике. А потом секундная агония и пустота. *** Дайвике спокойно лежала на койке, которую ей выделили для восстановления своих сил. Она все ещё была без сознания: ранение когтем дракона плохо сказалось на ее здоровье. Несколько дней подряд от ее койки не отходил Нолан – всадник-восстановитель, который уже вышел на пенсию, но продолжает работать в медицинском крыле вместе со своей женой. В первое время ранения что на лице, что на спине начали гноиться, а восстановить их нельзя - сам Мельгрен пришёл к нему и строго-настрого запретил применять свою печать на Дайвике. Через день к ней приходит старый друг Нолана – Эшер Сорренгейл. Восстановитель множество раз спрашивал приятеля, почему он навещает ее – дочь мужчины, убившего его сына. Вопрос оставался без ответа, а глаза товарища заволакивало пленкой горькой печали. Сегодня уже четвёртый день, как Эшер появляется в этом крыле. Между ним и Ноланом завязался обычный диалог о состоянии Лилит, Миры и Вайолет. После известий о смерти Бреннана здоровье жены подкосилось, у Миры появились проблемы с психикой, а Вайолет все больше молчала в библиотечном кабинете отца, да и самочувствие самого Эшера ухудшилось. Сорренгейл прошёл за шторку, сел рядом с койкой и взял девичью руку, покрытую меткой Восстания. Мужчина посмотрел на ее лицо и недовольно покачал головой. С последней встречи ее щеки ещё больше ввалились, кожа ещё сильней побелела, а губы посинели. Область, где должны быть глаза, была обмотана белым чистым бинтом. Ему было больно смотреть на несостоявшуюся невестку в таком состоянии. По сути, она – последняя ниточка, связывающая его с сыном. Ниточка, которая в любой момент может не выдержать и лопнуть. Все три прошлых визита Эшер надеялся, что ладошка в его руке сожмётся в ответ, из горла вырвется тихий хрип, а щеки покраснеют, как и губы. Но этого не случалось, а в этот раз кожа стала ещё холодней. Перед ним лежал живой труп. Через некоторое время Эшер почувствовал движение ладошки, а потом услышал хриплый голос: — Воды,— через мгновение бутыль с водой уже держали над ртом девчонки, а ее голову поддерживали рукой, чтобы не захлебнулась. Ей дали выпить воды столько, сколько она хочет. — Болит что-то?— Нолан почти сразу вскочил за ширму, помогая товарищу поддерживать Дайвике. — Где мой отец? И Ксейден?— в ответ ей только молчание,— значит, это был не сон... Девушка как-будто сразу поникла и потускнела ещё больше. Эшер понял, что она не поняла ещё, что в комнате есть кто-то. — Здравствуй, Дайвике,— неожиданно хриплый голос разрезал минутную тишину. Девушка дернулась, а потом повернула голову в его сторону. Мышцы лица напряглись: видимо, она хотела улыбнуться, но не могла. — Наверно, мне нужно закончить отношения с Бреннаном, Вы так не считаете? — Вике, я должен тебе кое-что рассказать... — Это «кое-что» меня уже напрягает. Что-то случилось с Ксейденом? Или с... — Бреннан погиб. По сведениям выживших бойцов, это был твой отец. Опять Эшер видит, как ломается эта девушка. Он наблюдал, как потемнело ее лицо, осунулись плечи и дыхание стало таким медленным, что можно было подумать – его вообще не было. Эта девчушка потеряла многое за столь короткое время. — А Ксейден?— ее голос как-будто проходил через тонну наждачной бумаги. — Он воспитывается в семье герцога Линделла. — Понятно. Бреннан Вам ничего не рассказал? — А было что рассказывать? — Было,— было видно, что слова произносить ей было сложно, а в душе осознание смерти возлюбленного тяжело оседало,— в ночь перед восстанием мы проснулись в одной кровати. Когда я проснулась, он уже лежал довольный, с улыбкой от уха до уха. Дайвике было тяжело вспоминать это утро. В тот день Бреннан был будто сам не свой: дергался, почесывал переносицу и кусал свои губы. Много хмурился и летал в облаках. У Риорсон в корпусе пехоты начинались две недели выходных перед подготовкой ко дню Новобранца. Первый курс прошёл относительно спокойно. Бреннан ещё вчера получил увольнительную на два дня. Да и этот день прошёл как-то сумбурно: кто-то вечно суетился вокруг, кто-то постоянно подходит то к Дайвике, то к Бреннану, а кто-то просто приходил поболтать в обоими. Только ближе к ночи их оставили в покое, и то потому что Риорсон не выдержала и захлопнула дверь своей новой комнаты для второгодок перед носом нового желающего поговорить. Эта ночь прошла волшебно: нежность, страсть и любовь витали в комнате. Дайвике испытывала совершенно новые ощущения и не знала почему. Может быть, потому что рядом любимый человек? Или потому что Бреннан стал первым ее мужчиной? Ответа она не знала. На следующее утро Риорсон проснулась поздно – было уже десять часов дня. Первое, что она почувствовала: рука на ее талии и мощные мышцы груди, прижимающиеся к спине. — Доброе утро. Или уже лучше говорить день?— голос Бреннана был низким и хриплым. Видимо, он только недавно проснулся или слишком долго лежал молча. — Говори «доброго времени суток». Тогда точно не ошибёшься,— она повернулась к нему лицом и увидела самую красивую картину в своей жизни. Сорренгейл смотрел на неё своими янтарными глазами, которые отливали золотом на солнечном свете. Растрепанные рыжеватые волосы собирались в небольшие волны. На лице сияла такая улыбка, что на уголках глаз появились мелкие морщинки. На прямом носе совсем слабо проглядывались веснушки. — Мне радоваться, что я угодил кадетке Сорренгейл своей внешностью? — „Кадетке Сорренгейл"? Что-то я не припоминаю момент, где ты одеваешь на мой палец кольцо или просишь у моего отца разрешение на свадьбу. — Я это предвидел. — Да что ты. — Я серьезно, посмотри на руку,— Дайвике хотела продолжать смотреть в эти бесстыжие, но до ужаса красивые глаза. Жаль, что любопытство взяла верх над желанием продолжить эти гляделки. На пальце было небольшое золотое колечко. Простое, без каких-либо камней или узоров. — Согласна ли леди Риорсон выйти замуж за старшего лейтенанта Сорренгейла по окончанию военно-учебного заведения Басгиат? — видимо, он хотел сказать что-то ещё, но смех девушки отвлёк его. — Ты дурак или да? Мог бы просто спросить. Если бы ты сделал мне предложение в каком-то нелицеприятном заведении или месте, то я все равно ответила согласием. — Значит, сейчас ты отшиваешь? — Ну, это решится по твоему поведению. — А если так?— он уложил Дайвике на спину, а сам оказался на ней, опершись руками рядом с ее головой. — Ну, этого мало.... — Плутовка,— с легким смешком Бреннан наклонился ближе к ее лицу,— пока я тебя не поцелую - не согласишься? — Ну, допустим, соглашусь...— она не успела договорить, потому что на неё обрушились мягкие губы Сорренгейла. А сейчас ничего этого больше не будет. Не будет его поцелуев, объятий, слов и взгляда. От осознания, что в этом мире у неё остался только брат и его ближайшие друзья, хотелось реветь и биться головой о стенку, пока все мозги не вытекут из черепа. А сейчас она не могла элементарно даже смотреть на своего собеседника, видеть стену или то, что происходит во дворе через небольшое оконце. — Ненавидишь Фена? — Нет. Соверши он самые ужасные поступки в этом мире, я бы никогда не смогла ненавидеть его. Я никогда не смогла бы ненавидеть своего отца. По сути, вина за произошедшее лежит на правительстве Наварры, которое решило вычеркнуть из истории вэйнителей и виверн. Кто знает: может, если бы они боролись с Темной магией, а не грифонами, то этого восстания и не было. А может оно все равно бы свершилось, ибо было прописано кем-то сверху. — Может быть, Дайвике, может быть. Разговор сошёл на "нет". Каждый погрузился в свои мысли на долгое время. Эшер даже не заметил, как из этого уголка вышел Нолан. — Сколько сейчас время? И сколько я тут пролежала? — Сейчас уже ночь. Ты пришла в себя на восьмой день. — Вы ненавидите меня? — Нет. Почему я должен ненавидеть девушку, которую любил мой сын? — Может потому что ее отец убил того самого сына? — За это стоит ненавидеть Фена, но никак не тебя. — ...Спасибо,— Эшер еле услышал тихий шёпот Дайвике. Он встал со стула, постоял немного, чтобы боль в груди немного улеглась, и ушёл, легко сжав ладонь Риорсон в руках. Ушёл, не прощаясь.