Моё полуденное счастье

Едва переступив порог, Юнги прижал Чимина к стене, и его горячие ладони принялись исследовать тело омеги под одеждой. Чимин буквально таял под этими прикосновениями, как шоколад на раскалённом солнце. Его колени дрожали, голова запрокинулась, и он издал тихий, сдавленный стон, когда пальцы альфы впились в его упругие ягодицы. — Мин Юнги… — прошептал он, не требуя, но с мольбой в голосе. В ответ альфа лишь низко заурчал, прижимаясь лицом к шее, вдыхая его аромат полной грудью. Для Юнги этот запах был как наркотик — он окунался в него с головой, тонул в нём, и это заставляло кровь бежать быстрее, а член — напрягаться до боли. В такие моменты его одержимость достигала пика, заглушая тихий, надтреснутый голосок в глубине сознания, который шептал: «Держись за него. Докажи, что ты лучший. Единственный». И он доказывал. Телом, душой, каждым вздохом. Первый раз он взял его тут же, стоя, прижав к едва захлопнувшейся двери, даже не раздев, а только приспустив шорты с упругих ягодиц. Чимин успел только ойкнуть и упереться лбом в ладонь Юнги, подставленную к двери для мягкости. Кончили оба быстро: слишком сильно хотели друг друга, слишком длинным был день. Воздух стал таким густым и сладким от запаха пота, секса и их переплетённых феромонов, что его хотелось есть ложкой. Юнги, не говоря ни слова, легко подхватил Чимина на руки, и его влажное от пота тело обвилось вокруг альфы с привычной доверчивостью. Он отнёс его в ванную, где тёплая вода из душа омыла их с головы до ног, но не смогла смыть напряжение, лишь разожгла его с новой силой. Прижав Чимина спиной к прохладной кафельной стене, Юнги захватил его губы в поцелуй, властный, требовательный, без намёка на привычную мягкость. Чимин ответил с такой же жадностью, и его пальцы впились в мокрые волосы альфы. Потом он медленно сполз по его телу, опустился на колени на резиновый коврик и, не отрывая взгляда от горящих глаз Юнги, взял его член в рот. Наполненная паром ванная комната усилила все ощущения. Когда Чимин опустился перед Юнги на колени, он делал это с осознанной дерзостью, глядя снизу вверх в тёмные, полные желания глаза альфы. Он взял его в рот, и мир сузился до солоноватого вкуса на языке, до податливой тяжести, заполнявшей его рот, до сдавленных стонов Юнги, которые были для него самой сладкой музыкой. Он работал губами и языком с отчаянным энтузиазмом, пока альфа не оторвал его от себя с рыком. — Довольно, — его голос прозвучал хрипло. Он поднял Чимина и, не дав опомниться, развернул и резко перегнул через широкий бортик джакузи. — Я не выдержу. Он вошёл в него с одного мощного, безжалостного толчка, заставив Чимина вскрикнуть — не от боли, а от шквала ощущений. Ритм, который он задал, был неистовым, почти грубым. Каждый удар отзывался глухим шлепком кожи о кожу, эхом разносившимся по всей ванной. Чимин, беспомощно вцепившись пальцами в акрил, стонал, захлёбывался, его тело напрягалось и выгибалось навстречу каждому движению. Юнги проследил, чтобы Чимину было удобно, подложив свою ладонь под живот омеги, не давая ему натираться о край ванной. В этом был весь альфа — страстный, но такой заботливый, думающий о каждой мелочи. Перегнутый через прохладный борт джакузи, Чимин полностью отдался ощущениям. Его спина выгнулась, когда Юнги вошёл в него с одним резким, безжалостным толчком, заполнив его до предела. — Да! Ещё! — его собственный голос сорвался в высокий, почти истеричный крик. Он чувствовал каждый сантиметр, каждую прожилку внутри себя. Его тело вздрагивало и пылало. Юнги довёл Чимина до яркого оргазма и сам с рыком кончил, но ему этого было мало. Выйдя из упругой попки, он снова подхватил Чимина на руки — тот обвился вокруг него, как лиана, — и отнёс обратно в спальню, к массивным кованым качелям с мягкими кожаными ремнями. — Хочу тебя видеть, — прошептал Юнги, укладывая его на спину и закидывая его ноги на специальные подвесные петли. — Всё. Каждый твой вздох. Настоящая магия ждала Чимина в спальне, на специальных кожаных качелях, которые он просто обожал. Когда Юнги закинул его ноги на подвесы, Чимин ощутил себя полностью обнажённым и открытым. И уязвимым. И он обожал это чувство. — Юнги… пожалуйста… — молил он, не в силах вынести медлительности, с которой альфа вновь входил в него, заставляя каждый нерв трепетать в предвкушении. Ритмичное покачивание качелей доводило его до безумия. Каждое движение рождало новую волну наслаждения, которая накатывала, отступала и снова накатывала, выше и сильнее. Он кричал, не стесняясь, срывая голос, его пальцы впивались в кожу альфы, притягивая его ближе. Он прогибал спину, инстинктивно подставляя свою упругую попку навстречу каждому толчку, желая принять его глубже, полностью. Юнги входил в него снова, но теперь медленно, до конца, заставляя Чимина выть от переполнявших его чувств. Качели, подчиняясь их ритму, начали мерно раскачиваться, превращая каждое проникновение в бесконечную волну наслаждения. Юнги не сводил с него глаз, наблюдая, как лицо омеги искажалось от страсти, как губы раскрывались в крике, а по вискам стекали струйки пота. Он трахал его не спеша, глубоко, с животной нежностью, доводя до исступления. Когда наступила развязка, сознание Чимина помутнело от переизбытка чувств. Он лежал, обессиленный, в объятиях альфы, чувствуя, как бьётся его сердце. Но Юнги, казалось, не знал усталости. Его язык скользнул по влажной коже, и Чимин вздрогнул, чувствуя, как угасающая искра желания снова разгорается в огонь. Он слабо застонал, когда альфа перевернул его и снова усадил к себе на колени, лицом вниз. — Юнги… я не могу… — пытался он протестовать, но его тело уже предательски выгибалось навстречу. — Можешь, — прорычал альфа ему в ухо, и это была не просьба, а констатация факта. — Для меня всегда сможешь. Юнги не отпускал его долго. Потом, не говоря ни слова, он перевернул Чимина и принялся вылизывать его разгорячённое, чувствительное тело. Его язык скользил по влажной коже, смакуя вкус их смешанных соков, заставляя Чимина снова и снова вздрагивать и постанывать, словно из него вытягивали последние остатки сознания. И когда, казалось, всё было кончено, Юнги усадил обессиленного Чимина к себе на колени и без предупреждения снова вошёл в него — на этот раз с такой первобытной силой, что Чимин лишь беззвучно открыл рот. Юнги держал его за бёдра, отдаваясь инстинкту, его тело работало как слаженный механизм, а из груди вырывалось низкое, победное рычание, которое, казалось, сотрясало стены. Он трахал его, заливаясь потом, с той самой «всей дури», о которой говорил, — отчаянно, яростно, без остатка, пока мир за окном не перестал для них существовать вовсе. Юнги брал его снова, с той самой животной, всесокрушающей силой, от которой темнело в глазах. Чимин уже не кричал, а хрипел, его тело трепетало в мощных руках Юнги, полностью отдаваясь этой буре, пока они оба не рухнули в изнеможении, слившись воедино в море счастья, усталости и безграничного доверия. Когда они оба достигли кульминации, это было похоже на маленькую смерть — взрывную, опустошающую. Они замерли, измождённые, обнявшись в затухающем ритме качелей, их сердца отбивали одну и ту же частоту. *** Чимин лежал на спине, его взгляд был стеклянным и несфокусированным, расплывавшимся где-то под потолком. Тело было мягким, ватным после множества оргазмов, затраханным до полного, счастливого изнеможения. На его влажных, припухших губах блуждала глупая, блаженная улыбка. Юнги, опершись на локоть, смотрел на него. Обычно в такие моменты его переполняла нежность, и он давал омеге заснуть, укрыв его и прижав к себе. Но сегодня что-то было не так. Тугой, холодный узел в районе солнечного сплетения сжимался всё сильнее, мешая дышать. Перед глазами встали ухмылка Хосока, мускулистая фигура Чонгука, прилипшего к Чимину на площадке. Во рту появился горький, металлический привкус ревности. Он потянул Чимина за подбородок, заставив того встретиться с ним взглядом. — Скажи, что ты любишь меня, — тихо, но настойчиво произнёс Юнги. — Скажи, что ты только мой. У Чимина в ушах шумело от гула собственной крови, пульсирующей в венах. Он лениво обвил руками шею альфы и привычно уткнулся носом в его потное плечо, всем видом показывая, что собирается немедленно уснуть. — Я спать хочу, — капризно выдохнул он, не открывая глаз. — Отстань, животное. — Скажи, что ты любишь меня, — повторил Юнги, и в его голосе впервые зазвучала хрупкость. — Ты никогда не говорил. — Я люблю твои деньги, твой большой дом и твоё положение, — буркнул Чимин, надув губы и отворачиваясь, подставляя альфе спину. — Отвали. Внутри у Юнги что-то ёкнуло, переходя в холодную ярость. — Я тебя сейчас выпорю! — прорычал он, хватая омегу за локоть. — Я сейчас заору, и сюда сбегутся все твои друзья спасать бедного невинного омежку! — парировал Чимин, но его голос уже дрогнул. Наступила тревожная тишина, нарушаемая лишь их тяжёлыми дыханиями. Юнги сдался. Его плечи обвисли. — Пожалуйста, — он прошептал усталым, почти жалобным голосом, которого Чимин никогда раньше не слышал. — Мне нужно это услышать. Спина Чимина напряглась. Он медленно, нехотя повернулся и посмотрел на мужа. Его взгляд стал собранным, протрезвевшим. Он взял лицо Юнги в свои ладони и пристально заглянул в глаза, выискивая в них причину этой внезапной бури. — Что-то случилось? — спросил он уже совсем другим тоном — мягким, тревожным. Потом его лицо озарила понимающая, нежная улыбка. Он потёрся носом о нос альфы, как делал это в самые сокровенные моменты. — Дурачок, — прошептал он. — Такой взрослый, а такой дурак. Конечно, я тебя люблю. Да я без ума от тебя!!! Ты самый потрясающий альфа на свете, и мне не нужен никакой другой ни за какие коврижки… Юнги шумно, с облегчением выдохнул, как будто его держали под водой. Он обнял омегу, крепко прижав к своей груди, чувствуя, как холодный узел внутри наконец-то начал расслабляться. — Хотя… За пару килограммов медовых коврижек, — с хитрым прищуром начал Чимин, когда почувствовал, что его сейчас раздавят, он замолчал, но не стал сопротивляться. — Ты мой, — услышал он шёпот на ухо. — Твой, только твой и никак иначе, — прошептал Чимин в ответ проникновенно, понимая, что время шуток прошло. — Я никому тебя не отдам, — выдохнул Юнги в его волосы. Чимин прижался щекой к его горячей коже. — Я никогда тебя не предам. И в этот момент, в тишине опустошённой спальни, среди смятых простыней и запаха их любви, Юнги опять почувствовал это. Не страсть, не одержимость, не желание. А тихое, полное, послеполуденное счастье.