Моё полуденное счастье

Спустя два года.

Загородный дом пах по-другому. Не углями, шашлыком и пивом, а свежей выпечкой, молочной смесью и тонким, сладковатым ароматом, который источал Чимин. Ароматом беременности. Он восседал на шезлонге на веранде, подложив под спину три подушки, а под ноги — ещё две. Его живот был большим, круглым и торжественным. И он был капризнее, чем когда-либо, в сто крат. — Мин Юнги! — его голос, звонкий и требовательный, пронзил умиротворённую атмосферу. — Мне жарко! Отнеси меня в тень. Только не тряси! Юнги, который как раз пытался разжечь мангал, тут же отложил щепки. На его лице не было и тени раздражения, только лёгкая, счастливая озабоченность. — Сейчас, солнышко, — он мягко, с невероятной осторожностью подхватил Чимина на руки, как самую хрупкую вазу, и перенёс его под раскидистый клён. — Не туда! Тут муравьи ползают! — Хорошо, куда скажешь? — Туда, где в прошлый раз сидел. И чтобы сок был. Тот, с гранатом. Ты купил тот, с гранатом? — Купил, конечно, — Юнги уже бежал к дому, и его спина была мокрой от усердия и летней жары. С веранды за этой суетой наблюдали двое. Джун сидел, рассеянно покачивая на коленях маленький, завёрнутый в голубое одеяльце комочек — их сына, шестимесячного Сохиля. А Джин стоял рядом, и его взгляд, прежде полный раздражения и осуждения, теперь светился совсем иным чувством — пониманием и безоговорочной поддержкой. — Юнги-я, не беги, вспотеешь! — крикнул Джин, а затем обернулся к мужу, и его голос приобрёл привычные командирские нотки. — Джун, не пялься на облака, ребёнка же качаешь! Разве так можно? Видишь, он губу выпятил, сейчас расплачется! Иди лучше помоги Юнги сок найти, а то он на кухне всё перевернёт вверх дном. Джун послушно, даже с какой-то радостной готовностью, поднялся. Он бережно передал сына Джину, и их пальцы на мгновение встретились — твёрдые, уверенные пальцы Джина и большие, спокойные руки Джуна. — Беги, беги, а то опять начнётся: «Джин-а, он у меня срыгивает, что делать?» — буркнул Джин, но его глаза смеялись. Он прижал сына к плечу, и та тревожная складка, что раньше всегда была у него на лбу, окончательно разгладилась. Джун спустился с веранды и направился к дому, по пути встретив возвращающегося Юнги с бутылкой сока. — Где у вас тут гранатовый сок? — спросил Джун, хлопая друга по плечу. — Мой-то прислал на помощь, а то ты один с двумя принцессами не справишься. Юнги фыркнул, вытирая лоб. — В холодильнике, на нижней полке. Только смотри, не перепутай, Джин с мякотью не любит. Джун кивнул и зашёл в дом. Через несколько минут он вышел, неся на подносе два стакана сока — один прозрачный гранатовый для Чимина, другой — с мякотью апельсина для Джина. Он поставил стакан перед Джином с тихим, почти церемонным «держи», на что тот лишь благосклонно кивнул, не отрываясь от лица сына. Вечер выдался на удивление спокойным. Даже капризы Чимина воспринимались как нечто само собой разумеющееся. Когда Юнги, заслышав очередное: «Мин Юнги, ногу свело!», бросался делать массаж, Джин лишь одобрительно кивал. — Правильно, на поздних сроках это часто бывает. Спину тоже надо растирать. — Я знаю, — улыбался Юнги, а Чимин, поймав взгляд Джина, вдруг подмигнул ему, как заговорщик. Позже, когда Джин унёс Сохиля спать в дом, а Чимин наконец задремал на шезлонге под присмотром Тэхёна и Чонгука, двое альф оказались одни у озера. Они сидели на том самом причале, где два года назад Джун пытался вразумить Юнги. Джун взял две банки пива, протянул одну Юнги. Но пил он теперь не залпом, отчаянно, а медленно, смакуя. — Тихий у вас тут вечер, — произнёс Джун, глядя на отражение луны в воде. — Да уж, — усмехнулся Юнги. — Тихий. Только за день он двадцать раз менял расположение подушек, трижды грозил родить прямо здесь, если я немедленно не найду ему мороженое со вкусом солёных огурцов, и чуть не расплакался, когда я случайно чихнул. Джун тихо посмеивался, качая головой. Потом его смех стих. Он повернулся к Юнги, и его лицо стало серьёзным. — Слушай, Юнги… — он замолчал, подбирая слова. — Я тогда, год назад, сидел на этом же причале и думал, что ты… ну, что у тебя не всё дома. Честно. — Помню, — Юнги улыбнулся. — И советовал к психиатру сходить. — Ага, — Джун вздохнул. Он крутил банку в руках, и алюминий поскрипывал. — А теперь… теперь я смотрю на тебя и понимаю, что это я был не в своём уме. В своём спокойном, предсказуемом, унылом уме. Он посмотрел прямо на Юнги, и в его глазах была редкая, почти детская прямота. — Спасибо тебе. — За что? — удивился Юнги. — За тот выходной. Тот, прошлогодний. Ты своим… своим «помешательством» изменил нашу жизнь. Джун сделал глоток пива и продолжил, глядя на тёмную воду. — После того как мы уехали, Джин не разговаривал со мной два дня. А потом ночью просто сказал: «Я не хочу быть для тебя предсказуемым озером. Я хочу быть морем. Хоть раз», — Джун снова усмехнулся, на сей раз с лёгким смущением. — Я не спал всю ночь. А утром… утром мы впервые за пять лет не поехали на дачу к его родителям. Вместо этого я сорвал с него этот его идеально отглаженный костюм и… — он замялся, — в общем, через девять месяцев у нас появился Сохиль. Он обернулся к Юнги, и его лицо озарила широкая, счастливая улыбка, которую Юнги не видел у него много лет. — Так что спасибо. Вы с Чимином открыли нам глаза. Я теперь этот самый сок ношу ему в постель, понимаешь? И слушаю, как он ворчит, что я неправильно пеленаю ребёнка. И это… это лучшее, что есть в моей жизни. Это не спокойствие. Это счастье. Настоящее. Юнги смотрел на друга, и его переполняла тёплая, глубокая радость. Он протянул свою банку, и Джун звонко чокнулся с ним. — Ничего, — сказал Юнги, и его глаза блестели в лунном свете. — Я рад, что наш пример… заразителен. В этот момент с веранды донёсся голос Джина: — Джун! Ты где? Ребёнок проснулся, а ты тут пиво распиваешь! Иди сюда, он у меня ручку вывернул, не могу распашонку надеть! И Джун, не скрывая больше счастливой улыбки, тут же поднялся. — Бегу! — крикнул он в ответ и, похлопав Юнги по плечу, быстрым шагом направился к дому, навстречу своему шумному, капризному, совершенно прекрасному счастью. А Юнги остался сидеть на причале, слушая, как с веранды доносилось ворчание Джина, смех Тэхёна и тихий, сонный голос Чимина, зовущий его по имени. Он улыбнулся. Безумие оказалось самой разумной вещью в его жизни. И, как выяснилось, оно было заразным. В самом лучшем смысле этого слова.