Наша маленькая страшная история

      В такси по дороге домой Руслан снова и снова прокручивал последние события как чуждую, сюрреалистичную сцену: как легко поставили подпись вместо правды, как быстро с него сняли статус свидетеля и оставили только «пострадавшего», которому «повезло». Чем дальше ехала машина, тем яснее становилось: его не выписали – его аккуратно вытолкнули наружу, чтобы он перестал быть неудобным вопросом.       И хуже всего было даже не это «несчастный случай», а то, как легко система предлагала ему жить дальше, словно в лесу остались не люди, а какая–то статистика. Там были его друзья – те, с кем он делил дорогу, еду, шумные вписки, домашние ночёвки, глупые разговоры и планы на завтра. Не чужие. Не «прочие участники группы». Он помнил их голоса, привычки, кто как смеялся, кто ворчал по утрам, кто всегда шёл чуть впереди, а кто отставал, чтобы помочь. И мысль, что он должен просто закрыть это бумажкой с печатью и выбросить из головы, вызывала почти физическую злость.       Руслан смотрел в окно, но пейзаж расходился пятнами, он ловил себя на том, что пытается перечислять их по именам, удержать каждого отдельно, чтобы они не превратились в безликое: «Пропали». Стоило ему отвлечься хоть на минуту – и они исчезнут. Их сотрут из отчётов, из разговоров, из памяти. Руслан сжал пальцы так, что побелели костяшки, и понял простую вещь: он может быть выжат и напуган, может сомневаться в себе, но оставить друзей там, в лесу, «в прошлом» у него не получится. Не имеет права.       В родительской квартире Диана уже спала – или делала вид, что спит. Её дверь была закрыта, и Руслан не стал её тревожить, потому что даже не представлял, что сказать. Как объяснить, что произошло в лесу? Что его друзья... Нет. Ей не обязательно знать об этом. Лучше просто лечь спать и надеяться, что утром всё будет иначе.       Глубокой ночью его вырвал из сна приглушённый звук из ванной – неровный, влажный, тревожный. Руслан сел в кровати, прислушался: пауза, потом снова. Не показалось.       Он натянул штаны и пошёл по коридору. Дверь в ванную была приоткрыта, внутри горел свет.       Диана сидела на полу у унитаза, поджав ноги. В старой футболке, растрёпанная, бледная, с напряжённой линией губ. Она держалась за обод одной рукой, как за поручень, другой прикрывала рот.       Руслан сделал шаг ближе.       – Диана? Тебе плохо?       Она не ответила сразу. Только резко вдохнула, сглотнула и наклонилась вперёд. Руслан машинально потянулся к её плечу, но она дёрнулась, отпрянула и, не поднимая глаз, бросила:       – Не трогай.       Руслан стоял в дверном проёме, растерявшись нелепо, почти по–детски. Его сестра выглядела как раненое животное, готовое укусить, если к нему подойти слишком близко. Вроде взрослый, уже не мальчишка, который прячется за чужими спинами и ждёт подсказки, а стоит, как вкопанный, и не может выбрать ни слова, ни жеста. В голове мелькало: надо что–то сделать, надо быть старшим, собранным, спокойным…       – Я… хотел помочь.       – Не надо, – отрезала она и отвернулась, опустив голову.       Её трясло. Она дышала глубоко, ловя равновесие, и вытирала губы тыльной стороной ладони.       Руслан осторожно, как по тонкому льду, спросил:       – Ты вчера была дома?       – Да. Спала.       – Весь день?       – Да, Руслан, весь день, – резко сказала она, и в этом «да» было больше отчаяния, чем уверенности. – Мне плохо. Я болею. Всё.       На секунду она прикрыла глаза, собираясь с силами, и тихо добавила:       – Пожалуйста… уйди.       Руслан сжал губы.       – Я принесу воды, – сказал он ровно. – Если станет хуже – позови.       Руслан отступил в коридор и прикрыл дверь так, чтобы осталась щель. За ней слышалось неровное дыхание и вода из–под крана – Диана пыталась привести себя в порядок, не подпуская никого близко. Он прошёл на кухню, налил воды в стакан, нашёл в аптечке аспирин. Когда вернулся, она уже закрыла дверь ванной. Руслан только оставил стакан и таблетку на полу перед дверью и вернулся в свою комнату.       Сон не шел. Он прислушивался к каждому звуку и одновременно ненавидел себя за это. Если бы она сейчас закашлялась – он бы вскочил. Если бы упала – он бы выбил дверь. Но она просто вернулась в свою комнату и захлопнула дверь. Хлопок отдался в груди, как удар.       Руслан смотрел в потолок, пока глаза не начали слезиться от напряжения. Он переворачивался на другой бок, подминал подушку, пытался считать вдохи, как его когда–то учили, но счёт сбивался: на «четыре» он вспоминал как падает Женя, на «семь» больничный коридор, на «двенадцать» – голос сестры: «Оставь меня». Мысль цеплялась за мысль и тянула дальше: почему она не сказала раньше, почему не позвонила, почему он ничего не понял, когда вернулся. Он пытался оправдать её – устала, заболела, не хотела грузить. Но другое, тяжёлое, упиралось в ребро изнутри: она врёт. И он не знает, о чём. И он врёт. Так же не зная, о чём именно.       Иногда ему казалось, что он всё–таки заснул – на секунду провалился, будто выключили свет. И сразу же выныривал обратно от собственного рывка: прислушивался – тишина. Слишком ровная. Он напрягался, пытаясь уловить хоть что–то из–за стены: дыхание, шорох одеяла, скрип кровати. Но слышал только холодильник на кухне и редкие щелчки батареи, и казалось – дом сам себе что–то говорил.       Руслан встал, оделся, попытался съесть что–нибудь, но еда застряла в горле. Он посмотрел на часы – шесть утра. Ещё темно. Город спит, а Руслан каждый раз, когда закрывает глаза, видит их лица. Витька… Алису… Женю на операционном столе, хотя и не видел его в таком состоянии. Видит Раю с её ледяными глазами. Видит что–то, что движется в темноте леса, что–то, что не должно существовать, но существует.       Он машинально похлопал себя по карманам – привычка, ожидание того, что телефон всё ещё там. Но свой он потерял в лесу. За несколько неудачных попыток Руслан нашел в ящике стола свой старый телефон: экран с царапиной, старый, забытый, но рабочий. Зарядил – лишь бы снова иметь связь.       В восемь утра Руслан нерешительно подошёл к двери комнаты Дианы, постучал.       – Диана? – тише, чем хотел. – Я сейчас позвоню в школу, скажу, что ты заболела.       Молчание.       – Диана, ты слышишь меня?       – Слышу, – её голос был приглушённый, как если бы она говорила в подушку. – Делай что хочешь.       – Мне нужно понять, что говорить. Ты сегодня совсем не встанешь?       – Не встану, Руслан. Мне плохо.       – Это с какого дня так? – он задержал дыхание. – Со вчера?       Пауза. Слишком длинная.       – Да.       – Диана… – он сжал пальцы на дверной ручке. – Ты вчера тоже дома была?       – Да. Я болею, я же сказала.       Он открыл дверь. Диана лежала в кровати, закутанная в одеяло как в кокон.       – Диана, это же серьёзно. Тебе нужно к врачу. Давай вызову… скорую или участкового терапевта.       – Мне не нужен врач! Мне нужно, чтобы все оставили меня в покое! – она вскочила на локтях, и её лицо исказилось от гнева и боли. – Включая тебя!       – Что с твоим лицом? – спросил он, не обращая внимания на её слова.       – Ничего не с моим лицом!       – Диана, это синяк. Под глазом. Как ты его получила?       – Я ударилась! – её голос стал почти истеричным. – О дверцу шкафа! Это так сложно понять?! Поэтому и голова болит!       Он смотрел на неё, и что–то в его груди сжалось. Она лгала. Плохо лгала – с паникой в голосе. Но он не представлял, как её расспрашивать, не имея совершенно никакой информации о том, что с ней случилось.       – Я пойду в аптеку, – сказал он. – Куплю тебе лекарства. Но так это не оставим – если тебе не станет лучше, мы едем к врачу.       Она не ответила.       Руслан постоял ещё секунду, прислушиваясь – не к словам, а к тишине. Потом пошёл в прихожую. Куртка висела на крючке, тяжёлая, пахнущая сыростью и чужими сигаретами. Он влез в рукава, дёрнул молнию до подбородка, нащупал в кармане ключи. На секунду задержался, борясь с желанием оглянуться – проверить, жива ли она там, в комнате, – но не сделал этого. Просто щёлкнул замком и вышел.       У подъезда он остановился под козырьком, вытащил телефон и, не глядя по сторонам, набрал сообщение классной руководительнице Дианы.       «Здравствуйте. Диана со вчерашнего дня сильно болеет, температура, в школу не придёт. Подскажите, пожалуйста, что по урокам/домашнему заданию на сегодня, чтобы не отстать?».       Он отправил сообщение и убрал телефон.       Руслан шёл к аптеке – до неё было минут двадцать пешком. Он не спешил, потому что в голове всё равно теснились мысли, от которых не убежишь даже быстрым шагом. Диана осталась дома, болела. И вроде бы это была её проблема. Или его. Он так и не понял, где заканчивается чужая боль и начинается твоя обязанность быть рядом. Просто знал: оставлять всё как есть – нельзя.       Мимо почерневших пятиэтажек, мимо заколоченного кинотеатра «Октябрь», мимо вечно пьяного деда из круглосуточного ларька «Союзпечать», продающего газеты и сигареты. Город–тюрьма. Город–склеп.       Аптека была крошечной: вывеска с облупившейся краской, тусклый свет внутри, стойкий запах лекарств и антисептика. Фармацевт посмотрела на него скучающе, улыбнулась.       – Мне нужно жаропонижающее, – сказал Руслан, и голос у него сорвался. – И что–нибудь от тошноты. Пожалуйста, срочно.       – Температура высокая? – спросила она, уже вытаскивая коробки из ящика.       – Я не мерил. Сестру ночью рвало, а сейчас она с кровати не встаёт, и я… я не понимаю, что с ней. Может, грипп. Может, отравление. Или… – Выпалил Руслан, чувствуя, как к горлу подкатывает паника.       Фармацевт посмотрела на него – в её лице читалось что–то вроде сдержанного сочувствия.       – Сколько ей лет? – спросила она, кладя на прилавок парацетамол.       – Она в школе учится. То есть, в колледже. Нет, в школе. Она ещё в школе.       Фармацевт поднял бровь.       – Ты не знаешь, сколько лет твоей сестре?       – Я просто на нервах, – быстро выдохнул Руслан, чувствуя себя полным идиотом. – Мне страшно за неё. Не в этом дело. Она ничего не ест, почти не встаёт… и у неё синяк под глазом. Говорит, что ударилась о шкаф, но это как–то… не похоже.       Он остановился. Фармацевт смотрела на него внимательнее, чем раньше. Её скука куда–то испарилась.       – Синяк под глазом, – повторила она медленно. – И тошнота. И она не встаёт.       – Да, но это же не… – начал Руслан, но фармацевт уже доставала ещё одну коробочку – с яркой, слишком нарядной упаковкой.       – Это тоже берут, – сказала она, и в её голосе было что–то, что заставило Руслана насторожиться. Не сочувствие. Скорее – знание. Как у человека, который видел это раньше.       – Если у девочки синяк, тошнота и она не встаёт – это может быть сотрясение. Или что–то серьёзнее. Тебе нужно показать её врачу. Не в аптеке консультироваться, а к врачу.       – Но она говорит, что это просто болезнь, – возразил Руслан, хватаясь за соломинку. – Что она ударилась о шкаф.       – Ударилась о шкаф и получила сотрясение мозга? – спросила фармацевт, глядя ему прямо в глаза. – Возможно. А ещё синяк под глазом появляется от удара в лицо. Или от падения. Или…       Она не закончила фразу, но её взгляд был красноречив.       Руслан почувствовал, как его охватывает паника. Не та, что была раньше – размытая, неопределённая. Эта была острой, конкретной, с острыми краями.       – Вы хотите сказать, что кто–то её… – начал он, но голос сорвался.       – Я хочу сказать, что тебе нужно поговорить с сестрой, – перебила фармацевт, кладя пакет на прилавок. – Серьёзно. И если она не скажет – то к врачу. Обязательно.       Руслан взял пакет дрожащими руками.       – Сколько? – спросил он, не понимая, о чём говорит.       – Триста двадцать, – ответила фармацевт. – И послушай. Если это то, что я думаю… если с ней что–то случилось… не молчи. Не жди. Идёшь в полицию, рассказываешь всё. Понял?       Руслан кивнул, не встречая её взгляда. Он расплатился, сгреб покупки в пакет и вышел, чувствуя себя предателем. Потому что он уже молчал. Потому что он уже знал, что не пойдёт в полицию. Потому что он был слишком слаб, чтобы что–то изменить.       Домой он всё равно не бросился бегом. Диана ждала, но спешка сейчас ничего не решала: важнее было прийти спокойным, не принести с собой тревогу. Он пошёл привычной дорогой, мимо бизнес–центра «Северная звезда» – огромного, неуклюжего здания из стекла и бетона. В голове крутились вопросы, на которые он боялся узнать ответы. Кто? Когда? Почему она не сказала? Почему она врёт?       И тут он заметил движение на периферии зрения.       Руслан поднял голову.       На парапете крыши, на самом краю, стояла девушка.       Она была тонкой, почти невесомой на фоне грязно–серого, быстро темнеющего неба. Ветер, гулявший на высоте, яростно трепал её длинные, светлые волосы. Она стояла совершенно неподвижно, лицом к городу, к его крышам, трубам и угасающим огням.       Руслан замер.       «Самоубийца», – молнией пронеслось в голове, холодной и острой.       Он не был героем. Не был спасателем. В тот момент им двигала не благородство, а что–то более примитивное – отчаянное, животное желание предотвратить ещё одну смерть. Ещё одну потерю. Ещё один груз на свою и без того согбенную спину.       Его тело среагировало раньше, чем мозг. Он рванулся к входу, мимо курящих на пороге сотрудников, взлетел по лестницам. Сердцебиение гулом отдавалось в ушах. Лёгкие горели. Правый бок зашелся ноющей болью.       Но двадцать этажей показались ему секундой. Он выбежал на крышу, задыхаясь, и замер.       Девушка не двигалась. Она стояла на краю, её силуэт был чёрным на фоне неба, которое медленно темнело, переходя из серого в фиолетовый.       – Эй! – его голос сорвался, его поглотил ветер. – Стой! Отойди от края!       Она не шелохнулась.       Он осторожно приближался, бетон под ногами был скользким от влаги и мха. Его ноги скользили, он чуть не упал, но продолжил идти.       – Послушай! Не делай этого! Всё можно решить!       Это была глупая фраза. Он знал, что это глупо. Но это была единственная фраза, которая приходила в голову.       Он подошел почти вплотную, схватил её за руку и замер.       Её рука была не просто холодной – ледяной, как металл в мороз.       Она медленно, очень медленно повернула голову.       Лицо. Оно было бледным, до синевы, с правильными, почти кукольными чертами. Слишком правильными, лишёнными малейшей индивидуальности. Кожа была гладкой, натянутой, как пергамент. Глаза были широко распахнуты, и в них не было ничего – ни жизни, ни отчаяния, ни даже любопытства. Просто – пустота.       И тогда её губы растянулись.       Это была не улыбка. Это была пародия на улыбку, жуткая, механическая гримаса. Уголки рта потянулись к ушам, обнажая идеальный ряд слишком белых зубов. Складки на щеках образовали неестественные, геометрические тени. Её лицо растянулось, как маска, которую натянули на череп.       – Ты пришёл, – её голос был шепотом, но он прозвучал с неестественной чёткостью, пробиваясь сквозь вой ветра. Он звучал не как голос живого человека, а как звук, который издаёт ветер, когда проходит сквозь пещеру. – Я ждала.       Её рука, длинная, костлявая, с тонкими, слишком гибкими пальцами, резко метнулась вперёд. Пальцы впились в ткань его куртки на груди с силой, которой не могло быть у этого хрупкого создания. Хватка была стальной, неумолимой.       – Идём со мной, – прошипела она, и её дыхание пахло сыростью подвала и мокрой, перегнившей листвой. Пахло смертью.       Она рванула его к краю. Руслан упёрся ногами, почувствовав, как низкий гранитный парапет бьёт его по бёдрам. Его ноги соскальзывали на мокром бетоне. Он видел внизу, далеко–далеко, микроскопические огоньки машин, жёлтые точки фонарей, людей, которые ходили по своим делам.       – Отпусти! – закричал он, пытаясь оторвать её пальцы. Кожа под ними была ледяной, словно трупной, и немного липкой, как влажный картон.       Она лишь шире расплылась в своей кошмарной улыбке. Её глаза, мутные и пустые, сейчас казались бездонными колодцами, ведущими в никуда. Он смотрел в них, и ему казалось, что он падает, падает в бесконечность. И в этом падении он видел других – силуэты, лица, людей, которые прыгали раньше него.       – Они ждут тебя, – сказала она голосом Вити. – Они все ждут. Твои друзья… Они ждут, чтобы ты присоединился. Чтобы мы больше не были одни.       Инстинкт самосохранения, древний и неумолимый, пересилил паралич. Он изо всех сил ударил её рукой, пытаясь оттолкнуть. Холод пронзил его до костей – жгучий, обжигающий, от которого рука, та, что ударил, онемела. Он потерял её чувствительность. Но в этот момент он почувствовал что–то ещё – острую, режущую боль в груди. Не физическую.       Вину.       Она обрушилась на него как земля, которой засыпают гроб. Он выжил. Почему он? Почему не они?       – Ты их убил, – прошептала она, и её голос был теперь голосом всех них сразу, хором из могилы. – Ты привёл их туда. Ты выбрал неправильный путь. Ты не смог их спасти. Ты бежал, оставляя их позади, слыша их крики, и ты ничего не сделал.       – Нет, – выдохнул Руслан, но слова звучали слабо, неубедительно. Потому что это была правда. Он оставил их.       Ухмылка призрака стала ещё шире, уже физически невозможной. Уголки её губ растянулись до мочек ушей, кожа натянулась, как пергамент, и порвалась с тихим, похожим на шуршание бумаги звуком. Из–за губ обнажились чёрные, истлевшие дёсны и почерневшие, острые обломки зубов. Её челюсть отвисла, открываясь всё шире и шире, как у змеи, которая проглатывает добычу.       Но это не была просто пасть. Это была пасть, полная голосов. Из неё доносились крики – крики его друзей, крики всех, кто когда–либо прыгал с этой крыши, крики тех, кто остался внизу, в темноте, в холоде, в одиночестве.       – Один, – её голос теперь казался многоголосым хором шёпотов, доносящихся из–под земли, из могил, из тех мест, где люди кричат в темноте и никто их не слышит. – Мы все будем одни. Как я. Как они. Как все, кто прыгал. Но ты не будешь одинок, Руслан. Ты будешь с нами.       Она снова потянула его к краю. Силы покидали Руслана. Холод, исходивший от неё, парализовал мышцы, затуманивал сознание. Не просто физический холод. Это была холодная правда, холодная реальность того, что он выжил, когда они умерли. Что он дышит, когда они задыхаются в земле. Что он видит солнце, когда они лежат в темноте.       И в глубине его сознания, там, где ещё оставалась частица его воли, он понял: может быть, она права. Может быть, это единственный способ искупить вину. Может быть, прыгнув, он наконец–то перестанет быть одинок.       Его руки ослабли. Его сопротивление начало таять, как снег под солнцем.       – Да, – прошептала она, и в её голосе была почти нежность, как у матери, которая укладывает ребёнка спать. – Да, Руслан. Отпусти. Просто отпусти. Больше не нужно бороться. Больше не нужно жить с этим. Просто... отпусти.       Его ноги скользили по мокрому бетону. Он видел только эту бездну внизу, бесконечную и голодную, и это искажённое, нечеловеческое лицо перед собой, это чёрное отверстие, где должна была быть пасть.       Последним, отчаянным усилием воли он упёрся ногами, откинул корпус назад и резко дёрнулся на себя.       И она… рассеялась.       Её пальцы разжались не как пальцы, а как дым. Её рука, её плечо, её ужасающая улыбка – всё это растворилось в воздухе, превратилось в клубящуюся, сероватую пелену, которая на мгновение повисла перед ним, как облако, а затем унеслась ветром. От неё не осталось ничего, кроме липкой влаги на его куртке и ладонях, и того сладковато–гнилостного запаха, что въелся в ноздри и не хотел уходить.       Руслан без сил рухнул на мокрый бетон крыши. Он лежал на спине, не в силах пошевелиться, и смотрел в безразличное, тёмное небо. Его сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться из груди. В ушах стоял оглушительный звон, сквозь который пробивался лишь один навязчивый звук – тихий, влажный хруст, тот самый, что он слышал в лесу, когда бежал от теней.       Он пролежал так, может, минуту, может, десять. Время потеряло смысл. Он просто лежал и дышал, и с каждым вдохом в его лёгкие попадал воздух, пахнущий гнилью и озоном.       Когда он наконец поднялся, его ноги дрожали так, что он едва мог стоять. Он посмотрел вниз, на улицу. Люди ходили, машины ехали, жизнь продолжалась.       Спуск с крыши был похож на выход из склепа. Его ноги были ватными, едва слушались. Он шагал по лестнице, держась за перила, и с каждым шагом холод в его груди становился всё более осязаемым, всё более реальным.       Это не галлюцинация.       Мысль была отчетливой и твёрдой, как речной булыжник. Не вопрос, а констатация.       Это не галлюцинация. Это было реально. Настолько же реально, как его имя, как его дыхание, как боль.       Он всегда знал о странностях своей семьи. Знания, переданные ему матерью обрывками, с неохотой, с опаской. Знания о бабке, которая собирала травы, лечила, но которую в селе побаивались. Говорили, дар передаётся по женской линии. Диана и Руслана получили его в полной мере. Он, Руслан, был мужчиной. Он должен был быть нормальным.       Оказалось, ему тоже перепало. Не целительство, не умение заговаривать кровь. Нет. Ему досталось это – сила прикасаться к тому, что должно было оставаться по ту сторону. Быть проводником между миром живых и миром мёртвых, хотя он никогда не просил об этом.       Он вышел на улицу. Город вокруг преображался. Тени в подворотнях становились гуще, зловещее. Очертания домов казались неестественными, искажёнными. В шуме ветра он слышал шёпот. В скрипе ветвей – скрежет.       Здание городского бюро судебно–медицинской экспертизы стояло поодаль от основного корпуса больницы – не то, чтобы стыдилось, скорее просто держало дистанцию. Здесь не «лечили» и не «спасали». Здесь фиксировали, называли вещи своими именами и складывали их в папки с номерами. Двухэтажное, из шлакоблока, выкрашенное в цвет, который когда–то был бежевым, а теперь стал грязно–пепельным – как выцветшая штукатурка на северной стороне.       Воздух у входа был странный: сыроватый, с примесью хлорки и мокрой одежды. Внутри было тихо, но не стерильно – скорее «служебно»: где–то далеко щёлкнула дверь, на лестнице скрипнула ступень, в соседнем кабинете зажужжал старый принтер.       Руслан остановился у стойки внизу. За стеклом сидела и листала журнал немолодая женщина. Рядом на стуле – мужчина с папкой, уткнувшийся в телефон.       – Здравствуйте, – сказал Руслан, стараясь держать голос ровно. – Подскажите… у вас здесь работает Аннет… фамилия на «Д».       – А вы кем будете?       Вот оно: вопрос, который должен был прозвучать. Руслан на секунду задержал дыхание.       Можно было сказать «студент». Это слово обычно срабатывает: не первый, не последний, ходят, спрашивают, “для практики”, “для курсовой”.       И можно было сказать правду – почти правду: что она осматривала его после инцидента в лесу.       Он выбрал второе, потому что выдумывать на ходу было опаснее.       – Меня осматривали после… инцидента, – сказал он. – В лесу. Осматривала Аннет… фамилия на «Д». Мне нужно с ней поговорить.       Женщина смотрела на него ещё секунду, оценивая не слова, а то, как он держится: не шатается ли, не пьян ли, не пытается ли “просто пройти”.       – По какому вопросу “поговорить”? – сухо спросила она.       Руслан сжал пальцы на ремне рюкзака.       – По тому же. Уточнить кое–что. Это… касается заключения. Я не прошу документов, просто… её.       Мужчина на стуле коротко поднял голову, потом снова уткнулся в телефон. Здесь чужие разговоры не комментировали, но всё слышали.       Женщина вздохнула – не раздражённо, скорее устало – и, не обещая ничего, перелистнула пару страниц журнала.       – Если вам нужно что–то официально – через следователя или через направление. Если вы хотите “поговорить” – это не приёмная психолога. Люди тут работаюn. И ещё: если вас осматривали, вам должны были дать бумагу или сказать, куда обращаться.       – Если вас осматривали, вам должны были дать бумагу или сказать, куда обращаться.       Руслан выдохнул, уже открывая рот – и запнулся, потому что вспомнил слишком поздно.       – Она… оставила мне номер, – признался он тихо. – На листке. Я… не сохранил. Думал, не понадобится. Могу поискать, может не выкинул.       Женщина чуть приподняла бровь – без удивления, скорее с тем самым “ну конечно”.       – Поздно очухались, – сказала она ровно. – Проще уже на месте уточнить, чем сейчас по карманам бумажки искать.       Руслан выдохнул, стараясь не сорваться в раздражение.       – Мне нужно к ней всего на минуту. Просто… это важно. Она сказала, что я могу обратиться…       Она постучала ручкой по столу – не угрожая, а отмеряя терпение.       – Подождите здесь.       Женщина исчезла за дверью с табличкой “Служебный вход”. Руслан остался у стойки, слыша собственное дыхание и тихое гудение ламп. Мужчина на стуле теперь смотрел на него чуть дольше, чем прилично, но ничего не сказал.       Через пару минут она вернулась.       – На втором этаже, конец коридора справа, – произнесла она, не глядя прямо. – Постучите и сразу скажите, кто вы и по какому делу.       Руслан кивнул, и поднялся по лестнице на второй этаж, по линолеуму с затёртым рисунком. Над дверями таблички, в конце коридора – знакомое имя и фамилия.       Дверь открылась ещё до того, как он постучал.       На ней был не халат – простые тёмные штаны и водолазка. И всё равно от неё пахло формалином: запах держался не на одежде, а на коже, в волосах, как въевшийся фон. К нему примешивалось что–то сладковато–тяжёлое, то самое, что Руслан старался не называть.       Лицо у Аннет было усталое и красивое – без театральности, скорее так, как бывает у людей, которые много видят и давно не удивляются. Она не спросила «что случилось». Просто кивнула, отступая в сторону.       – Я слушаю, – сказала она и первой прошла к столу.       Её кабинет оказался неожиданно просторным и светлым – окно выходило на двор, и осенний день, пусть и тусклый, всё равно делал помещение живее, чем любой потолочный свет. Но порядок здесь был не из тех, что показывают в фильмах. Пространство было заставлено: вдоль стены – тяжёлые атласы по анатомии и судебной медицине, стопками, как кирпичи; на подоконнике – коробка с одноразовыми масками и покрытая пылью коробка чая; на шкафу – рулон бумаги, пара папок, прозрачный контейнер с ручками и маркерами.       На стенах висели плакаты: анатомическая схема, таблица повреждений мягких тканей, распечатка с регламентом, приколотая канцелярскими кнопками. Рядом – маленькая фотография, почти спрятанная за календарём: море, чей–то силуэт в капюшоне, подпись неразборчивым почерком.       На столе стояли две кружки: одна – чистая, белая, с трещинкой у ручки; вторая – с тёмным налётом внутри и ложкой, которая звякнула, когда Аннет села. Рядом – компьютер старого образца, монитор с матовым экраном и клавиатура, на которой половина букв была стёрта. Между папками – пачка салфеток, несколько скрепок россыпью, степлер, и небольшая банка с мятными леденцами – крышка приоткрыта.       Лампа под потолком не резала светом, а просто гудела – низко, ровно, почти незаметно, пока не прислушаешься.       Руслан сел напротив. Руки у него дрожали; он положил их на стол, будто надеялся, что так дрожь уйдёт в дерево.       Аннет смотрела спокойно – без сочувственной мины и без профессиональной надменности. Просто ждала, когда он начнёт говорить.       Но Руслан не представлял, с чего начать. Слова застревали в горле, как осколки стекла. Как объяснить женщине, которая видит трупы каждый день, что он видел что–то, чего не должно было быть? Что он прикасался к чему–то, что не было живым и не было мёртвым?       Он открыл рот, закрыл. Открыл снова.       – На крыше, – выдавил он наконец. Голос звучал хрипло, жалко. – Я видел девушку. На крыше торгового центра. Она стояла на краю.       Аннет кивнула, как если бы это была самая обычная информация в мире. Она потянулась к кружке с чаем, сделала глоток, поморщилась – чай явно простоял долго.       – И? – спросила она, не вставая, чтобы налить горячий.       – Я поднялся туда. Я хотел её спасти, я не знаю почему, я просто… – Руслан запнулся, понимая, как это звучит. – Я подошёл к ней, и она…       Аннет терпеливо ждала, переложив ногу на ногу. На её лице не было ни любопытства, ни скептицизма. Просто – профессиональное внимание.       – Она была не совсем там, – закончил он, понимая абсурдность фразы. – Её кожа была ледяной, как… как металл. Её лицо было неправильным. Она говорила голосами моих друзей.       Аннет медленно поставила кружку на стол. Её взгляд заострился, но не в сторону сочувствия.       – Сколько часов ты не спал? – спросила она.       Вопрос был неожиданным. Руслан моргнул.       – Я… не знаю. Вообще я спал… урывками… может, двое суток?       – Ты нормально ешь? – продолжала Аннет, не дожидаясь ответа. – Пьёшь воду?       – Я был в больнице, потом…       – Я знаю, где ты был, – перебила она, но голос остался спокойным. – Вопрос в том, что ты делаешь сейчас. Ты выходишь из дома? Ты видишь людей? Или ты сидишь дома и прокручиваешь в голове то, что произошло в лесу?       Руслан не ответил. Это было достаточно красноречиво.       Аннет вздохнула и встала. Она подошла к шкафу, достала из него термос и налила в чистую кружку горячий чай. Запах был резким, травяным – не совсем чай, скорее какой–то отвар. Она поставила кружку перед ним.       – Пей, – сказала она. – Это не лекарство и не магия. Это просто чай с мелиссой. Успокаивает нервы.       Руслан взял кружку, но не пил. Он смотрел на пар, поднимающийся от горячей жидкости.       – Это была не галлюцинация, – сказал он тихо. – Я знаю разницу между галлюцинацией и реальностью.       – Ты уверен? – спросила Аннет, садясь обратно. – Потому что в твоём состоянии граница между ними становится очень тонкой. Особенно если у тебя есть… предрасположенность.       Она сказала это так, как говорят о генетическом заболевании. Как о чём–то неизбежном, но управляемом.       – Предрасположенность? Ну, моя бабка была ведьмой, – выпалил Руслан. – Диана тоже, и Руслана, наверное. Я это знаю. Я всегда это знал. И я знаю, что это не галлюцинация, потому что я чувствовал её. Я касался её.       Аннет наклонилась вперёд, положив локти на стол. Её взгляд стал внимательнее, но не добрее.       – Расскажи мне точно, что произошло, – сказала она. – От начала до конца. Без пропусков.       И Руслан рассказал. О том, как он шёл из аптеки. О девушке на крыше. О голосах его друзей, доносящихся из её пасти. О том, как она почти затащила его в пропасть. О том, как она рассеялась, как дым.       Аннет слушала, не прерывая. Иногда она кивала, иногда закрывала глаза, как будто визуализируя его рассказ.       – Девушка со светлыми волосами, – наконец сказала она. – На крыше «Северной звезды».       Её пальцы быстро пробежали по клавиатуре – не печатание, а что–то более автоматическое, как будто она открывала файлы, которые уже знала, где находятся.       На экране появилась фотография. Улыбающаяся, румяная девушка с собакой. Спортсменка. На фоне видны медали.       – Карина Иванова, – сказала Аннет, не оборачиваясь. – Чемпионка области по лёгкой атлетике. Прыгала в высоту. Очень хорошо прыгала.       Руслан смотрел на фото. Это была она. Он узнал её, хотя на фото она была живой, настоящей, полной жизни. На крыше она была чем–то другим.       – Когда? – спросил он.       – Три месяца назад. Официально – суицид. Депрессия. В крови – коктейль из психотропов.       Аннет переключила картинку. На экране появилось изображение из судебно–медицинского отчёта. Тело на столе. Карина, но уже не Карина.       Руслан отвернулся.       – Не смотри, если не можешь, – сказала Аннет без осуждения. – Но посмотри вот на это.       Она увеличила изображение запястий. Глубокие ссадины, почти раны, опоясывающие их.       – Следы от связывания, – монотонно произнесла Аннет. – Не от борьбы с петлей. От того, что её держали. Долгое время. За спиной.       Руслан смотрел на эти следы, и его желудок сжался.       – Её отец, Артём Иванов, был поставщиком противопожарного оборудования для муниципальных нужд, – продолжала Аннет, как будто читала из доклада. – Был. До пожара в «Аркадии». После этого у него начались финансовые проблемы. Дочь впала в депрессию. Вердикт – суицид на фоне семейных проблем. Дело закрыто.       Она выключила монитор.       – Закрыто кем? – спросил Руслан.       – Тем, кто закрывает такие дела, – ответила Аннет, не глядя на него. – В этом городе есть люди, которые решают, что видно, а что нет. Что помнить, а что забыть. Карина Иванова была забыта. Официально.       Она вернулась к столу и села, скрестив руки на груди.       – Но ты её видел, – продолжала она, глядя прямо на Руслана. – Это значит, что она не забыта полностью. Что–то в ней ещё цепляется за этот мир. За справедливость. За того, кто её держал.       Руслан почувствовал, как в его груди что–то сжимается.       – Ты хочешь найти того, кто это сделал? – спросила Аннет.       – Да, – ответил он без колебаний.       – Забудь об этом, – сказала она просто. – Забудь о девушке на крыше. Забудь о том, что видел в лесу.       Руслан открыл рот, но она подняла руку.       – Слушай. Не перебивай.       Она встала, подошла к шкафу и достала папку. Не из компьютера – физическую папку, жёлтую, с потёртыми краями. Положила её перед ним, но не открывала.       – Я работаю здесь семь лет, – сказала она, глядя на папку. – За семь лет я вскрыла примерно две тысячи трупов. Из них – сто двадцать три официально зафиксированы как суициды. Из них – сорок два случая имели признаки насилия. Из них – ни один не был переквалифицирован в убийство.       Она открыла папку. Внутри были протоколы. Много протоколов.       – Это Карина. Это Максим Петров, утопился в реке год назад. Это Ирина Сокова, повесилась в подвале. Это Денис Чугунов, прыгнул с моста. Это Виктория Малькова, передозировка. И это…       Она перелистывала страницы, и с каждой новой фотографией Руслан чувствовал, как сердце уходит в пятки.       – Это люди, которые знали что–то. Видели что–то. Или просто были не в том месте в не в то время. И все они – суициды. Все депрессивные. Все с проблемами. Все с веским поводом умереть.       – Это невозможно, – выдавил он. – Это же… это же убийства. Как это может быть?       – Когда я подала жалобу на несоответствия в деле Карины, мне сказали, что я ошибаюсь. Что я вижу то, чего нет. Что мне нужно быть более объективной. Потом начались проверки моей работы. Потом – намёки на то, что я могу потерять лицензию, если буду продолжать «распространять слухи». Потом я поняла: либо я молчу, либо… Я выбрала не лезть на рожон. И я жива. Я работаю. Я сплю по ночам. И тебе того же советую.       Она подошла к столу и положила руку ему на плечо. Прикосновение было тяжёлым, как приговор.       – Теперь слушай внимательно. Твоё дело закрыли не потому, что ты невиновен. Его закрыли потому, что ты – свидетель. Живой свидетель. И пока ты молчишь, ты полезен. Но если ты начнёшь копать, если ты начнёшь задавать вопросы, если ты попытаешься найти доказательства… тогда ты станешь проблемой.       Она отпустила его плечо.       – И проблемы в этом городе решаются просто. Очень просто.       Руслан сидел неподвижно, пытаясь осознать, что она только что сказала.       – Ты говоришь, что Карину убили? – спросил он, хотя уже знал ответ.       – Я говорю, что Карина была связана. Долгое время. И что она прыгнула с крыши, потому что её заставили. Или потому, что это был единственный способ избежать чего–то ещё более страшного.       Она вернулась к столу и налила себе воды из графина. Пила медленно, как будто смывала что–то горькое.       – Выходи отсюда. Иди домой. Позаботься о своей сестре. Живи своей жизнью. И никогда, слышишь, никогда не говори никому о том, что видел на крыше. Не говори о девушке. Не говори о голосах. Не говори ни о чём.       Руслан встал, но не двигался к двери.       – А если я не буду молчать? – спросил он.       Аннет посмотрела на него с жалостью.       – Тогда ты присоединишься к ним, – сказала она просто. – К Карине. К Максиму. К остальным. И я вскрою тебя на этом столе, и напишу в отчёте, что это был суицид. И никто не будет возражать.       Она открыла дверь.       – Иди, – повторила она. – Пока ты можешь.       Руслан шёл домой по улицам, которые вдруг стали чужими. Каждый прохожий казался ему потенциальной угрозой. Каждая машина, припаркованная у обочины – наблюдением. Каждый взгляд – оценкой того, насколько он опасен.       Когда он вернулся в квартиру, Диана уже встала. Она сидела на кухне в теплом халате, пила чай и смотрела в окно. На её лице всё ещё были синяки, но она выглядела более живой, чем вчера.       – Где ты был? – спросила она, не оборачиваясь.       – В аптеке, – ответил он, положив пакет на стол. – Купил лекарства.       – Дошел пешком до аптеки на другом конца города, вспомнил что забыл кошелек и повторил маршрут? Ладно, забудь. Не моё дело. – Она натянуто хохотнула и вернулась к чаю.       Руслан сел напротив неё.       – Диана, мне нужно тебе что–то сказать, – начал он.       Она наконец посмотрела на него. Её глаза были красные, опухшие.       – Не говори, – перебила она. – Я знаю, что ты хочешь сказать. И я знаю, что ты видел. Я чувствую это.       – Мы оба видим то, что видят только мертвецы, – сказала она тихо. – Это не дар, это наше проклятие. И единственный способ выжить – это не использовать его. Не смотреть. Не слушать. Просто жить.       Руслан хотел спросить её о синяках, о том, что произошло, но понял, что это не важно. Или, скорее, это было важно, но не сейчас. Сейчас было важно только одно: они оба знали, что молчание – это единственный способ остаться в живых.       – Я знаю, – сказал он.       Диана допила чай, поставила кружку в раковину, чуть не уронив её от неожиданности, когда столе завибрировал телефон. Она дернулась, но не взяла его сразу. Несколько секунд просто смотрела на экран, мрачно, не моргая, как на что-то живое и опасное. Потом медленно подтянула телефон к себе, перевернула экран вверх — и застыла, читая, не произнося ни слова.