Наша маленькая страшная история

      Камера предварительного заключения в отделении полиции №2 города Н–ска была далека не только от голливудских идеалов, но и от каких–либо санитарных норм, принятых в цивилизованном обществе. Скамья, тянувшаяся вдоль стены, была изъедена временем и надписями. Кто–то острым предметом вывел «Здесь был Вася», другой, более философски настроенный, добавил: «И всё». Третий, циничный – «Сдохни, мусор». Четвёртый, видимо, в припадке лирики, начертал сердце с инициалами, но потом кто–то перечеркнул его с такой яростью, что сделал ямку.       Саша и его свора – Диана Вишневская, Глеб Пантелеев, сын начальника районного ЖЭКа, и Алина Маслова, дочь владелицы местного салона красоты «Любимая» – сидели на этой лавке, стараясь не касаться спинами облупившейся краски, которая, вероятно, была нанесена ещё в советские времена и с тех пор только темнела и слоилась. Алина, с трудом устроив свою стройную фигуру на жесткой поверхности, прислонила к скамье изящную трость из тёмного дерева с серебристой фурнитурой. Несмотря на боль, которая вечно гнездилась в правой ноге последние пару лет, она выбрала трость с таким же тщанием, как сумочку – она должна была быть не уродливым медицинским приспособлением, а стильным аксессуаром, подчёркивающим её уникальность. Сейчас эта трость выглядела жалко и неуместно в этом подвале, как хрустальный бокал в руках пьяницы.       Их взяли за «незаконное проникновение на объект» – заброшенный детский сад «Солнышко» на окраине Н–ска, и как шайку котят забросили в одну камеру. Стандартная подростковая глупость, попытка убить время в городе, где время, казалось, давно остановилось, застыв в вечном ожидании чего–то худшего. Они даже не успели толком испугаться, когда их задержали – всё произошло слишком быстро, слишком профессионально. Когда свет погас, в темноте несколько ребят успели разбежаться, и под лучи полицейских фонарей попали только упавшие на пол Диана с Глебом и Саша, который подхватил Алину на руки, но не успел удрать. Глупо, но в глазах младших он стал самым настоящим рыцарем в сияющих доспехах.       В углу, под той же лавкой, на голом бетоне, свернувшись калачиком, спал некий неопознанный объект в драной телогрейке цвета грязи. Он тихо, прерывисто сопел, не обращая внимание ни на что. Даже вездесущие рыжие, упитанные тараканы, деловито сновавшие по полу, обходили его стороной.       – Бля, мне папаша устроит... – бормотал Глеб, ёрзая на месте. Его пухлое, румяное лицо, обычно выражавшее нагловатое самодовольство, теперь было бледным и испуганным. Пот выступил на его лбу, несмотря на прохладу в камере. – Он же меня с говном смешает и на стену вывесит. Клянусь. Мама обморок получит, а папа... убьёт просто!       – Успокойся, – Саша говорил тихо, почти беззвучно, но так, что все невольно замолкали, прислушиваясь. Он сидел неподвижно, его спина была прямой, а взгляд, устремленный в зарешеченное оконце в двери, – холодным и анализирующим. Но Диана видела, как его пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются – признак того, что он тоже напуган, просто лучше это скрывает.       – Скажешь, что был со мной. Твоему отцу это понравится. Он знает, что я учусь в универе, что я «за умного слыву». Сочтет, что я тебя от большего греха уберег. Это правда, в общем–то. Мы же не крали, не избивали никого. Просто посмотрели на старое здание.       Пока они ждали неизбежных разборок, Глеб, чтобы заглушить страх, начал нести в слух всё, что приходило в голову. Его болтовня была нервной, бессвязной, как стук колес на разбитой дороге.       – А у моего бати, кстати, в конторе нечисть завелась, – вдруг выпалил он, ломая гнетущее молчание. Его голос дрожал, но он продолжал, как будто слова сами по себе могли защитить его от реальности. – Серьёзно, блядь, не шучу. Ночной дежурный, дядя Коля, видел – невысокое такое, тенеподобное, шмыгает по коридорам. А утром приходишь – всё полито, убрано, даже мусор который остался на столах с вечера аккуратными стопочками сложен, бумажки к бумажкам. А склочных сотрудников – бухгалтершу одну, стерву, – оно, типа, выжило. Она на больничный ушла с испугу и не вернулась. Говорила, мол, по вечерам кто–то в окно стучит и шепчет: «Уходи–и–и... у нас тут свои порядки...». Я серьёзно, ребята, это не выдумка. Дядя Коля – нормальный мужик, не пьёт, не наркоман. Он же видел это своими глазами! И его та самая постоянно просила её до забора провести, мол, страшно ей.       – Чушь собачья, – фыркнула Алина, отводя взгляд от своих начищенных, но теперь запыленных кроссовок. Её тонкое, почти кукольное личико было искажено брезгливостью, но в её глазах мелькал страх. – Это уборщица ваша, Светка, тихо ненавидит бардак и всех вас, дармоедов. И шепчет она, наверное, не «уходи», а «пошла отсюда, козлина, а то шваброй по роже получишь».       Диана, сидевшая с закрытыми глазами, прислонившись головой к стене, вдруг заговорила. Её голос прозвучал глухо, отрешенно, без той привычной ей едкой колкости. Он был ровным, почти заговорщическим, и от этого – вдвойне жутким в этом подвале.       – Это не чушь. Только это и не нечисть в привычном смысле. Домовые... они адаптивные. Эволюционируют вместе со средой. Бывают офисные, складские, заводские, даже подъездные. Не знаю, что они такое – сгустки накопленной человеческой энергии, эгрегоры места, или древние, досолярные духи, научившиеся жить среди бетона и Wi–Fi. Они не злые. Они... от среды зависят. Питаются правда не крошками, не молоком как принято считать, а как сказать... покоем. Гармонией. Стабильностью. А склока, зависть, алчность, гнев – для них как отрава, как радиация. Вот они и чистят своё место. Аккуратно. Методично. Пока есть возможность быть аккуратными. Пока отрава не проела их до дыр. А если проела... тогда они меняются. И начинают чистить уже по–другому. Не убирая мусор, а убирая тех, кто его производит. И тогда в окно уже не шепчут. Тогда просто открывают его нараспашку зимней ночью для бухгалтерши, у которой «случайно» отказало отопление. Или подставляют ногу начальнику, спускающемуся по лестнице, которую только что натерли до блеска. Они – иммунная система места. И если место больно, как наш город, то и иммунитет у него становится... жестоким.       Она открыла глаза и посмотрела на Глеба.       – Так что твоему бате, Глеб, стоит не бухгалтерш бояться, а задуматься, почему дух его конторы решил начать наводить порядок. Может, потому что сам он – главный источник отравы?       Глеб открыл рот, но на секунду завис, словно ему в горло воткнули вилку.       – Ты вообще берега попутала? – выдохнул он наконец. – Мой батя – начальник ЖЭКа. Он, между прочим, город на плечах тащит, пока некоторые всякие мутные дела… мутят!       Алина хмыкнула, и в её голосе впервые за вечер появилось что‑то живое – злое, но не враждебное.       – Ой, давай без «тащит». Начальник ЖЭКа – это не «тащит», это сидит на потоке. Прямо ЖЭКовский принц, – она кивнула на его куртку. – А мама у тебя кто? Домохозяйка? То есть дома сидит, а ты потом людям рассказываешь про «город на плечах»? Кто у нас тут дармоед, интересно.       – А ты, значит, трудяга? – огрызнулся Глеб, но уже чуть тише, как будто тоже понял, что переборщить сейчас опасно. – У тебя мама салон красоты держит. Ноготочки, реснички – экономика страны! Сколько там из этого в налоги идёт, а?       Алина прищурилась.       – Не переживай, ЖЭК всё равно больше мимо кассы гоняет. И вообще, моя мама одна меня тянет, если тебе так хочется меряться «кто кого». Не то что «папа–начальник, мама дома, сынок страдает от недостатка внимания».       Диана чуть наклонила голову, холодно, будто отмечая факт на полях.       – Забавно, как вы быстро свели разговор к тому, кто чей. Как будто это индульгенция. – Она перевела взгляд с Алины на Глеба. – Если уж на то пошло, вы оба – дети людей, которые «не пропадут».       Алина фыркнула:       – О, началось. Диана у нас сейчас скажет, что она из простого люда, да?       Диана пожала плечом.       – Я хотя бы не делаю вид, что это делает меня лучше.       Глеб уже сделал шаг вперёд, сжав кулаки.       – Ты на что намекаешь? – прошипел он. – Что мой батя…       – На то, что ты не умеешь слушать, – отрезала Диана.       Саша резко встал между ними, ладони – открытые, без угрозы, но так, что и Глеб, и Алина вынужденно остановились.       – Хватит, – сказал он тихо, но так, что в подвале это прозвучало громче крика. – Не здесь. Не сейчас. Нашли время…       В камере повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием спящего бомжа. Даже тараканы, казалось, замерли. Логика Дианы казалась страшнее любой сказки о привидениях.       Минут двадцать они сидели в молчании. Никто не говорил. Алина смотрела в пол, её тонкие плечи периодически вздрагивали. Глеб нервно грыз ногти. Саша неподвижно смотрел на дверь, его челюсть была напряжена.       Тяжелая дверь с лязгом отворилась. На пороге стоял невысокий, коренастый участковый, Сержант Орлов.       – Ну что, молодежь, отдохнули? – просипел он, и его голос был скрипучим, как несмазанная дверь. – Вставайте, пошли. С вами хочет побеседовать наш начальник. Кажется, у вас серьёзные проблемы.       Он оглядел их с видом человека, который наблюдает, как тонут котята, и получает от этого удовольствие.       – Очень серьёзные проблемы.       Кабинет начальника отделения капитана Зимина был полной противоположностью камере – просторный, с новым ремонтом, пахнущий дорогой полировкой для мебели и кофе. На стене висели грамоты, фотографии Зимина с местными чиновниками, даже одна с мэром. Но эта чистота была обманчивой, липкой. Она была не для комфорта, а для демонстрации власти. Это была сцена, декорация, и они – актёры в спектакле, исход которого уже был предрешён.       Зимин, мужчина лет пятидесяти с аккуратной седеющей щёточкой волос и бесстрастным взглядом, сидел за массивным столом из красного дерева. Он не смотрел на них, изучая какую–то папку с выцветшей надписью. Рядом, прислонившись к стене, стоял лейтенант Морозов, молодой, атлетичного сложения, с пустым, безразличным взглядом.       – Ну–с, – Зимин отложил папку и наконец поднял на них взгляд. Его глаза медленно скользили по каждому, оценивая. – Александр, значится.... Студент. Отличник. Будущее нашего города. Глеб Пантелеев. Алина Маслова. Диана Вишневская. Интересная компания. Что же вас, таких благополучных, свело вместе в таком, мягко говоря, неприглядном месте?       Саша сделал шаг вперёд. Его поза была вызовом, но Диана видела, как его руки дрожат.       – Мы ничего не нарушали. Двери были открыты. Это давно заброшенное здание.       Зимин медленно встал из–за стола. Он был выше, чем казалось сидя. Его движения были неторопливы, расчётливы.       – Заброшенное, – повторил он, и на его губах появилась тонкая, безжизненная улыбка. – Акт о техническом состоянии подписан? Решение о сносе принято? Нет. Объект числится на балансе города. А значит, проникновение – это административное правонарушение. В лучшем случае. – Он сделал паузу, давая словам просочиться в их сознание, как яд в воду. – Но мы нашли кое–что интересное.       Он кивнул Морозову. Тот достал из стола прозрачный полиэтиленовый пакет. Внутри лежало несколько скрученных из фольги свёртков.       – Героин, – коротко сказал Зимин. – Обнаружен в помещении, где вас задержали. В непосредственной близости от ваших личных вещей. Вещдоки. Отпечатки пальцев. Свидетели. Всё есть. Что, детки, зажрались и захотели острых ощущений?       В кабинете повисла гробовая тишина. Даже Саша потерял дар речи. Его лицо побледнело. Глеб ахнул, издав звук, похожий на задыхание. Алина вскрикнула, её трость упала на пол с громким стуком.       – Это не наше! – вырвалось у Саши. Его голос был громким, отчаянным. – Подбросили! Это же очевидно! Мы не...       – Да все так говорят. Вам всем нет восемнадцати, так? Ну тебе, Сашка, понятное дело есть. Тебе грозит уже не детская колония, а настоящая. Статья 228. Крупный размер. Лет восемь. Минимум. А может, и десять. Зависит от настроения судьи. А судья – мой старый друг.       Зимин откинулся на спинку кресла, сложив руки на животе.       – В лучших традициях жанра, есть и другой вариант.       Он посмотрел на Глеба, Диану и Алину.       – Ваши родители – уважаемые люди. Я уверен, они не захотят, чтобы их дети слыли наркоманами и уголовниками. Полагаю, они смогут найти... средства, чтобы замять этот неприятный инцидент. Скажем, пятьсот тысяч рублей. С каждого.       Глеб побледнел как полотно. Его губы задрожали. Пятьсот тысяч? Его отец, как и все порядочные люди, воровал, но не такими суммами. Это была вся его годовая взятка, может быть, даже больше. Что уж там о зарплате говорить.       – Но у нас нет таких денег! – Алина тихо заплакала. Её голос был хриплым, отчаянным. – Пожалуйста, это неправда. Мы же ничего не делали. Пожалуйста...       Морозов оттолкнулся от стены и подошёл к Алине. Его движения были медленными, хищными. Он положил руку ей на плечо, и она вздрогнула, как от удара током.       – Тогда затянут пояс или кредит возьмут, иначе ваша судьба – это камера, детка, – прошептал он, его голос был сладким, как отравленный мёд. – А там народ простой. Не любят мажоров. Не любят умников. А таких, как ты, слабых, тоненьких, с большими глазами... они любят. Очень. Сначала по очереди. Потом – за пачку чая передадут в соседнюю камеру. К концу срока ты будешь благодарить судьбу, если просто заразишься сифилисом, а не СПИдом. Если вообще живой выйдешь. А собственно выйдешь ли? Сомневаюсь. Твоя мама даже тело не получит.       Его дыхание было горячим и липким на её лице. Алина задрожала всем телом, её лицо перекосилось от страха. Слёзы потекли по щекам, оставляя тонкие дорожки на припудренной коже.       Саша пытался сохранить самообладание, но Диана видела, как дрожит его подбородок.       – Руки убери от неё, ублюдок! – зарычал он, делая рывок вперед. – Ты в курсе сколько ей лет?       Его голос был низким, гневным, не похожим на его обычный спокойный тон. Диана никогда не видела его таким. Он не думал о себе, о своём приговоре, о колонии. Он видел только Алину, её испуганное лицо, её слёзы.       Но Орлов, стоявший позади, мгновенно схватил его сзади, скручивая руку. Саша попытался вырваться, но мужчина, не смотря на разницу в росте, был сильнее, опытнее. Он прижал парня к себе, согнув его руку под болезненным углом.       – Тихо, студент, – прошипел Орлов ему в ухо. – Ещё слово – и я сломаю тебе обе руки. Потом ты не сможешь даже в туалет сам ходить.       Саша задыхался, его лицо покраснело от напряжения и ярости. Он пытался пинаться, но Орлов просто прижимал его крепче.       Морозов между тем продолжал стоять над Алиной, его рука всё ещё лежала на её плече.       – Или может быть, договоримся по–другому? Я ведь могу поговорить с начальником. Сделать так, чтобы тебя отпустили. Авансом даже прослежу, чтобы дружку твоему оставили хоть одну целую руку. А ты... будешь ко мне хорошо относиться. Иногда. По выходным, например. Не смотри так, это тут я такой – долг, знаешь ли, а так я очень–очень нежный.       Глеб стоял, как окаменелый, его лицо было серым. Он открывал и закрывал рот, но звука не издавал.       Диана чувствовала, как её сердце бешено колотится в груди. Её мозг работал лихорадочно, ища выход. Визитка. Грубая, шершавая карточка в кармане её джинсов. Номер телефона. Влад как его там… он сказал, что если ей понадобится...       Но как? Как ей позвонить отсюда? Телефон конфисковали вместе с остальными вещами.       Диана посмотрела на Зимина. Он сидел в своём кресле, наблюдая за происходящим с видом человека, который смотрит телевизор. На его лице была скука и лёгкое отвращение – не к происходящему, а к их слабости.       … как набрать номер с визитки? Это точно не останется без внимания, но возможно…       – Капитан, – сказала Диана, стараясь, чтобы её голос звучал как можно более жалко и испуганно. Это не было трудно. – Пожалуйста... можно мне позвонить отцу. Он... он не поверит мне, если попрошу столько денег... Он должен услышать всё от вас. Лично. Пожалуйста.       Зимин медленно повернул голову в её сторону.       – Умная девочка. Понимает суть дела. Я б такой доченьке тоже не верил. Орлов, дай ей телефон. Пусть звонит.       Орлов, не отпуская Сашу, кивнул Морозову. Тот достал из его кармана мобильный телефон, чёрный и потёртый – и протянул его Диане.       – Только недолго, – сказал Морозов, его голос был холодным. – И громко говори, чтобы мы слышали. Никаких шифров, никаких условных сигналов. Поняла?       Диана кивнула. Дрожащими руками, она взяла протянутый телефон. Экран светил ей в лицо. Контакты. Недавние звонки. Её палец завис над списком: «Вл», «Влад», «Викторо». Уже почти на пределе, её взгляд зацепился за список недавних звонков – знакомое имя, только написанное через «о», то же самое отчество, но вот фамилия… впрочем, уже было не важно. Это был единственный вариант. Сигналы шли мучительно долго. Её палец повис над кнопкой отбоя. Может, он не ответит? Может, это вообще не тот номер?       Наконец, на том конце сняли трубку.       – Алло, – голос был спокойным, узнаваемым. Владислав Викторович.       Диана почувствовала облегчение, такое сильное, что чуть не упала на колени.       – Пап... папа, – сказала она, стараясь, чтобы её голос звучал как можно более отчаянно. – Это я. Диана. Я... я в отделении полиции. На улице Горького. Мы… у нас проблемы. И Капитан Зимин хочет с тобой поговорить лично. Пожалуйста, приезжай. Пожалуйста. И мои друзья…       Её голос дрожал, но это было искренне. Страх был настоящим. Но она заметила, как Морозов слегка наклонился, прислушиваясь, и её сердце упало. Он что–то заподозрил? Или просто следил, чтобы она не произнесла какой–нибудь код?       – Отделение на улице Горького? – перебил он, без тени удивления в голосе.       – Да.       – Сиди тихо. Ничего не подписывай. Ни в чем не признавайся. Буду через десять минут.       Он положил трубку.       – Он... он сказал, что сейчас же приедет, – прошептала она.       Диана положила телефон на стол медленнее, чем нужно. Её пальцы дрожали – не от страха, а от расчёта. Десять минут. Может быть, двенадцать или пятнадцать, если Влад будет ехать в пределах разумной скорости. Может быть, восемь, если он уже был где–то рядом. Она не знала, где он был. Не знала вообще ничего о нём, кроме того, что он знал её имя, её бабушку, и что его голос звучал так, будто не случилось ничего из ряда вон выходящего.       Зимин откинулся в кресле, удовлетворённо кивнув.       – Отлично. Пока папочка едет, мы можем поговорить с остальными. Менее сговорчивыми. – Он посмотрел на Глеба и Алину. – Вы же хотите звонить своим родителям, верно?       Морозов улыбнулся. Это была не улыбка – это была оскал хищника.       Он отошёл от Алины только для того, чтобы подойти к Глебу. Тот стоял, как парализованный, его лицо было серым, как у трупа.       – Ну, позвони папе, – сказал Морозов, протягивая ему телефон, на секунду у Дианы остановился пульс, но он не взглянул на экран. – Расскажи ему про героин. Про восемь лет. Про пятьсот тысяч. Смотри, не заикайся, а то решит, что ещё и пьяный.       Глеб взял телефон дрожащими руками. Его палец несколько раз промахнулся по экрану, прежде чем он смог набрать номер. Когда отец ответил, голос Глеба сломался на первом же слове.       – П–папа? Я... я в полиции. Они говорят, что я... что мы... – Его голос превратился в рыданье. – Папа, помоги, пожалуйста! Они говорят про наркотики, про колонию, про пятьсот тысяч...       Морозов стоял рядом, слушая, его лицо выражало скуку. Когда Глеб закончил, он забрал телефон и отошёл.       Теперь очередь была за Алиной.       Она стояла, прижавшись спиной к стене, её глаза были красными от слёз. Её трость лежала на полу, забытая. Морозов подошёл к ней медленно, как кот, приближающийся к мышке.       – Твоя очередь, красавица, – сказал он, протягивая ей телефон. – Позвони маме. Расскажи ей, что её дочка – наркоманка и уголовница. Посмотрим, как она это переживёт.       Алина взяла телефон с рук, которые едва слушались её. Она набрала номер, и когда мать ответила, в её голосе была такая боль, такое отчаяние, что даже Диана почувствовала, как у неё сжимается горло.       – Мама... мамочка, я не знаю, как это объяснить... – Её голос был едва слышен. – Я в отделении полиции. Они говорят... они говорят, что я наркоманка...       Морозов не отходил от неё. Его рука лежала на её спине, и когда она говорила, он медленно скользил ладонью вниз, к её бёдрам. Алина вздрагивала при каждом его прикосновении, но продолжала говорить, её голос становился всё тише и тише.       – Пожалуйста, мама, приезжай... пожалуйста... быстрее…они… они…       Не успела Алина сформулировать мысль, как Морозов забрал телефон и сбросил вызов.       – Хорошая девочка. Теперь твоя мама знает, что её дочка – шлюха и наркоманка. Интересно, как она это переживёт? Может, инфаркт? Инсульт? – Он наклонился к её уху. – А может, она просто повесится? Из–за тебя?       Алина издала звук, похожий на всхлип. Её ноги подкосились, и она упала на пол, прижимаясь к стене.       Морозов стоял над ней, глядя вниз, его лицо выражало презрение и голод одновременно. Потом он развернулся и подошёл к Саше, который всё ещё был в хватке Орлова – тот держал его в болезненной позе, его колено было упёрто ему в спину. Саша дышал тяжело, его лицо было повёрнуто в сторону, прижато к паркету. Его глаза были широко открыты, горящие ненавистью и бессилием.       – Теперь твоя очередь, студент, – сказал Морозов. – Любишь быть правильным. Героем? Ну давай посмотрим, как ты держишь удар.       Диана смотрела на это всё, и в её груди росла ярость. Не паника. Не страх. Чистая безрассудная ярость.       Она знала, что у неё есть десять минут. Может быть, меньше. Она знала, что Влад приедет. Она не знала, что он сделает, но его голос был таким спокойным, таким уверенным, что она верила – он сделает что–то.       Но десять минут – это долго. Десять минут – это вечность, когда твоя подруга рыдает на полу, а мужик стоит над ней и говорит о том, как её мать повесится, а друга вот–вот без зазрений совести покалечат.       Диана сделала шаг вперёд.       – Перестань! – Тихо выкрикнула она, но в кабинете это прозвучало как выстрел. Её голос дрожал, выдавая браваду. – Прямо сейчас.       Морозов медленно повернул голову в её сторону. На его лице появилась улыбка.       – Ах, вот как? Героиня нашлась? Интересно. Очень интересно. Может, ты думаешь, что если папочка приедет, он тебя спасёт? Что он какой–то герой?       – Я думаю, что ты – мудак, – сказала Диана. Слова вылетели резче, чем она хотела, и она сама это почувствовала по тому, как сжалось горло. – И трус. Трус, который срывается на слабых, потому что ни одна нормальная тёлка не даст такому… уёбку!       Морозов замер. На его лице отразилась не обида, а скорее интерес к чему–то неожиданному. Потом его лицо медленно исказилось в улыбке, и это было хуже, чем если бы он замахнулся или закричал. План дерьмо, и исполнение ничуть не лучше.       – Мудак? – повторил он, как будто пробуя слово на вкус. – Мудак, уёбок и трус? Что ещё скажешь? Каких словечек понабралась от своих дружков?       Он сделал шаг в сторону Дианы.       – Знаешь, девочка, я обычно люблю, когда такие как ты молчат. Когда плачут, просят, умоляют. Это... успокаивает. Но ты... ты интересная. Ты думаешь, что можешь со мной разговаривать так? Ты думаешь, что у тебя есть право?       Саша дёрнулся, пытаясь подняться, и хрипло выдохнул:       – Диан, не надо…       Орлов тут же прижал его сильнее, заломив плечо так, что у Саши на секунду потемнело в глазах.       – Сиди, – вплотную, без эмоций сказал Орлов. Саша рванулся ещё раз – уже молча, яростно, – но его держали крепко, как собаку на коротком поводке.       Диана чувствовала, как её сердце колотится в груди. Каждый её инстинкт кричал ей бежать, прятаться, молчать. Но она не могла. Глеб моргнул, будто очнулся, и судорожно сжал кулаки, но так и не двинулся – только губы побелели.       – Я думаю, что ты – ничто, – сказала она, и её голос был ровным всего лишь настолько, насколько она смогла заставить его не дрожать. – Ты носишь форму, потому что без неё ты – просто моральный урод. Без этого кабинета и этого начальника ты – просто грязь.       Морозов остановился в шаге от неё. Его глаза сузились.       – Последний шанс, девочка. Закрой рот.       – Нет, – сказала Диана. – Я не закрою рот. Я расскажу про тебя всем. Про то, как ты поступаешь с детьми. Про то, как ты угрожаешь им. Про то, как ты...       Она не успела закончить. Морозов ударил её так, что она потеряла равновесие. Во рту мгновенно расплылся металлический привкус. Диана шмыгнула носом и по привычке вытерла его рукавом – на ткани тут же осталась широкая алая полоса. В ушах звенело; она тупо смотрела на рукав свитера, как красных кружочков становится больше, и не могла понять, что происходит. Где–то сбоку Алина тихо всхлипнула, как ребёнок, и тут же зажала рот ладонью.       – Эй! – Саша сорвался на крик, рванулся так, что Орлову пришлось навалиться. – Ты охренел?!       Орлов сквозь зубы выдохнул:       – Саша, не дёргайся.       Но в его голосе впервые мелькнуло раздражение – не к Саше, а к тому, что пошло “не по плану”.       Морозов потянул её за волосы – то ли пытаясь оценить ущерб, то ли просто чтобы ещё больше унизить. Диана зашипела сквозь зубы и машинально схватилась за его запястье, пальцы соскальзывали от собственной крови.       – Достаточно, – сказал Зимин. Голос у него был спокойный, но в нём звенела сталь. – Это и так будет проблемно объяснить.       Морозов нехотя опустил руку. Дышал он часто, глаза горели.       – Да я ж едва коснулся, – буркнул он, будто оправдываясь, и отвёл взгляд.       Зимин посмотрел на Диану без капли сочувствия и вздохнул – скорее от раздражения.       – Интересная девочка, – сказал он. – Очень интересная. Но глупая. Думаешь, что папочка спасёт тебя? Что он какой–то герой?       Диана поднялась на ноги, держась за нос. Зрение всё ещё плыло, но она хотя бы снова вспомнила, где находится и что случилось. Ноги на секунду стали ватными, и она упёрлась ладонью в край стола, оставляя на дереве смазанное красное пятно. Она вдохнула – и тут же поморщилась от новой вспышки боли.       – Он хотя бы не такой, как ты, – сказала она. – И этого достаточно.       Голос у неё всё–таки сорвался на конце, но она не отвела взгляд.       Зимин медленно кивнул.       – Орлов, отпусти студента. Пусть встанет.       Орлов выполнил приказ. Саша с трудом поднялся, потирая спину. В глазах у него смешались ярость и беспомощная благодарность. Он не сразу пошёл к Диане – на секунду дёрнулся в сторону Морозова, будто хотел броситься, но остановился: один взгляд Орлова – и всё стало ясно.       – А теперь… Саша, возьми салфетки. Приведи Диану в порядок.       Он кивнул в сторону тумбы.       – Глеб с Алиной пусть сидят. Как бы их сейчас отпаивать не пришлось.       Саша молча взял салфетки и шагнул к Диане. Руки у него дрожали так заметно, что салфетки шуршали громче, чем надо.       – Дай… – выдохнул он, стараясь не смотреть на кровь и всё равно глядя. – Сейчас.       Он осторожно, почти нежно приложил салфетку к её носу, и от этой осторожности у Дианы внутри что–то болезненно дёрнулось.       – Итак, первым мы ждём твоего папочку, Диана, – продолжил Зимин. – Давайте посмотрим, что он скажет. Может быть, он окажется ещё интереснее, чем его дочурка.       Минуты тянулись, как часы. Никто не говорил. Морозов стоял у окна, стиснув челюсть. Орлов остался у двери. Зимин сидел в своём кресле, что–то читая на компьютере, но Диана видела: его глаза не бегают по экрану. Он ждал.       Глеб и Алина сидели на полу, обнявшись. Алина всё ещё плакала, но уже тише, будто у неё закончились слёзы.       Владислав Викторович вошёл в кабинет капитана Зимина так, как входят в собственный дом – без спешки, без лишних движений, с видом человека, который знает, что здесь каждый сантиметр пространства принадлежит ему по праву. Он не был высоким, но когда он переступил порог, кабинет вдруг показался маленьким, тесным, как клетка.       На его лице было выражение такой глубокой, такой искренней усталости, что даже Диана, несмотря на боль в лице и страх, почувствовала себя виноватой. Это был не гнев. Гнев был бы проще. Это была та самая усталость человека, который уже тысячу раз видел эту сцену, тысячу раз слышал эти оправдания, и каждый раз приходилось начинать всё сначала.       Он посмотрел на Диану – на её кровь, на её опухший нос, на её дрожащие руки – и что–то в его глазах стало ещё холоднее, если это было вообще возможно.       – Капитан Зимин, – сказал он, и в его голосе не было ни капли уважения, хотя формально он обратился по должности.       Зимин медленно встал из–за стола. На его лице появилась натянутая улыбка.       – Владислав Викторович, – сказал он, протягивая руку. – Честь имею.       Влад не пожал ему руку. Он просто стоял, глядя на протянутую ладонь, как на что–то неприятное, что случайно упало на пол.       – Честь, – повторил он, и в его голосе было столько презрения, что Зимин медленно опустил руку. – Интересное слово. Давайте поговорим о чести. Или, может быть, сначала поговорим о том, что здесь происходит?       Его взгляд скользнул по Морозову, потом по Орлову, потом вернулся на Диану.       – Вышли, – сказал он. – Все. Нечего уши греть, когда взрослые общаются.       – Но... – начал Зимин.       – Диана, Александр, и… вы двое, – сказал Влад, и на этот раз в его голосе было что–то мягче. Не сочувствие, а просто усталость. – Вышли.       – Идём, – сказал Саша. Его голос был хриплым, но решительным. – Это уже не наша компетенция.       Глеб помог Алине подняться с пола, прижимая к себе. Диана быстро подхватила одиноко лежащую на полу трость, а Саша – её саму, когда от резкого наклона мир снова поплыл. Они медленно направились к двери.       Дверь за ними закрылась, судя по звуку на замок.       Снаружи, в коридоре, они стояли в молчании. Никто не говорил. Даже Глеб, который обычно не мог закрыть рот, молчал. Алина прислонилась к стене, её тонкие плечи вздрагивали от рыданий, которые она больше не могла сдерживать.       Из кабинета доносились голоса. Сначала голос Влада – низкий, ровный, но с какой–то ужасающей вежливостью. Потом голос Зимина, Морозова, который пытался что–то объяснять, но Влад его перебивал, и его голос становился всё громче.       Прошло минут десять. Может быть, двадцать. Потом дверь открылась, и из кабинета вышел Влад. На его лице было то же выражение глубокой усталости, но теперь к нему добавилось ещё что–то – удовлетворение, может быть, или просто облегчение от того, что неприятная работа сделана.       – Значит так, ваши родители едут, – сказал он, обращаясь к Алине и Глебу. – Они будут здесь минут через десять. Вы не будете рассказывать им про наркотики, про угрозы. Вы скажете, что произошла ошибка, что полиция перепутала вас с кем–то другим, и что всё уже разрешилось. Вы поняли? Всё остальное объясню я лично.       Алина и Глеб кивнули, не глядя на него.       – Молодцы, – сказал Влад. – За последней дверью справа туалет. Там есть вода. Приведите себя в порядок.       Они молча направились в указанную комнату.       Влад повернулся к Саше.       – Дальше. Твоя рука, – сказал он, глядя на то, как Саша держал правую руку. – Вывихнута?       Саша кивнул.       – Вправить?       – Нет, спасибо, – сказал Саша, инстинктивно отстраняясь. – Я до травмпункта дойду.       Влад смотрел на него несколько секунд, потом кивнул.       – Как хочешь. Но помни – если ты скажешь кому–нибудь, что произошло здесь, если ты попытаешься подать жалобу, если ты вообще откроешь рот, то… Ты понимаешь?       – Да знаю, не дурак. Скажу, что упал неудачно. – Его лицо было бледным, но в глазах горела ненависть. Не к Владу – Диана видела это. Ненависть была к себе, к своему бессилию, к тому, что он не смог ничего сделать.       – Иди, – сказал Влад.       Саша ушёл, не оглядываясь.       Влад повернулся к Диане.       – Ты остаёшься тут, – сказал он. – Пока твои друзья уходят со своими родителями. Не высовывайся чтобы людей своим видом не пугать.       Мать Алины была женщиной лет пятидесяти, с тонким лицом и строгим выражением, которое, однако, мгновенно растаяло, когда она увидела свою дочь. Она не кричала, не рыдала – она просто обняла Алину и держала её, как будто боялась, что та растворится, если отпустить. Её руки дрожали, но голос был ровным, когда она спросила, что произошло.       Алина рассказала ей про ошибку, про путаницу, про то, что всё разрешилось. Её голос был монотонным, как у робота. Мать Алины слушала, кивая, но в её глазах было что–то, что говорило: она знает, что это ложь. Она знает, что произошло что–то ужасное. Но она не спрашивает, потому что понимает – если Алина не хочет говорить, значит, есть причина.       Родители Глеба были совсем другими.       Его отец вошёл в коридор, как генерал, входящий на поле боя. Он был толстым, краснолицым мужчиной с агрессивным выражением лица.       – Я тебе говорил сидеть дома и учиться, а ты... в полиции! В полиции! Как уголовник! Что скажут люди? Что скажут коллеги? Я же начальник! Я же...       Его жена, полная женщина с испуганным лицом, пыталась его успокоить, но он не слушал. Он схватил Глеба за ухо и потянул его к себе.       – Я тебе устрою, – шипел он. – Всё, доигрался! Домой придём, и я удаляю твой интернет.       Влад вышел из кабинета. Он не спешил. Он просто вышел и встал рядом с отцом Глеба.       – Вы можете идти, – сказал он. – Вместе с сыном. И пожалуйста, не трогайте его на глазах у полиции. Это может быть неправильно истолковано.       Отец Глеба повернулся к нему, его лицо было красным от ярости.       – Это мой сын! Делаю что хочу!       – Нет, – сказал Влад. Его голос был тихим, но в нём было что–то такое, что заставило отца Глеба отпустить его ухо. – Вы не делаете с ним что хотите. Потому что, если вы это сделаете, я узнаю об этом. И тогда я приду к вам домой. И мы поговорим о том, как вы воспитываете своего сына. И о том, откуда у вас при зарплате начальника ЖЭКа такой большой загородный дом. Вы понимаете?       Отец Глеба побледнел. Его жена схватила его за руку.       – Пошли, – сказала она. – Пошли домой. Глеб, идём.       Они ушли, не говоря ни слова.       Мама Алины замедлила шаг.       – Спасибо, – сказала она. – За то, что помогли дочери.       Влад кивнул.       – Берегите её, – сказал он. – И убедитесь, что она понимает – то, что произошло здесь, это не её вина.       Мать Алины смотрела на Влада с выражением, которое Диана не могла расшифровать. Благодарность? Сочувствие? Или просто признание того факта, что этот человек только что спас её дочь от чего–то, чего она даже не хочет себе представлять?       Когда все разошлись, коридор быстро опустел. Остались только гул ламп под потолком и редкие шаги где–то далеко. Диана так и сидела у стены – в стороне, подальше от друзей и их родителей, будто пыталась слиться со стеной.       Влад подошёл не сразу. Сначала огляделся, проверил, нет ли рядом лишних ушей, потом присел напротив. Посмотрел на неё – и лицо у него смягчилось. Совсем чуть–чуть, но это было заметно.       – Зачем ты вообще полезла его провоцировать? – голос ровный, почти спокойный, но в этой ровности сквозила злость. И уже не «вообще на ситуацию», а конкретно на Диану и её поступок. – Ты думала, это перепалка во дворе? Это человек при должности.       Диана сглотнула.       – А как ещё было от ребят его отогнать?..       Влад коротко выдохнул – почти смешок, только без веселья. Он наклонился ближе, взял Диану за кисть и, не спрашивая разрешения, развернул ладонь к свету. Достал из кармана пачку салфеток, смочил одну водой из бутылки и начал аккуратно вытирать кровь.       – Слушай внимательно, – сказал он, не поднимая глаз. – Он ублюдок, да. Но ублюдок с корочкой. И самое неприятное: ублюдок, которому за многое ничего не будет. Понимаешь, что ты сделала? Ты не «отогнала» его – ты просто отвлекла его внимание на себя. И к тому же очень–очень бездарно.       Диана молчала. Смотрела, как Влад тщательно очищает ей пальцы, потом сдвигает салфетку к подбородку, вытирает тонкую полоску крови, которая почему–то не останавливалась.       – Ты полезла в конфликт, где правила не одинаковые, – продолжил Влад. – У тебя – эмоции и справедливость. У него – власть, привычка, что ему всё можно. И если бы он решил, что ты ему «нагрубила»… – Влад на секунду замолчал, будто проглотил окончание фразы. – Диана, в таких историях правоту потом не доказывают. В таких историях потом отмываются.       Она дернулась, хотела возразить, но Влад поднял ладонь, останавливая.       – Не перебивай. Я не говорю, что ты виновата. Я говорю, что ты обязана думать о последствиях. Нравится тебе это или нет – мир не награждает за смелость. Особенно если смелость без мозгов.       Он бросил окровавленные салфетки в урну, сжал пальцами переносицу, как будто у него болела голова.       – Есть правила выживания, Диан. Ничего личного или нового, – сухо сказал он. – Первое: если рядом человек с властью, который ведёт себя как зверь, ты не становишься вторым зверем. Ты запоминаешь. Ты фиксируешь. Ты ищешь взрослых, камеры, свидетелей. Ты не кидаешься грудью на амбразуру, потому что это красиво только в кино.       Диана тихо выдохнула:       – Я просто… я не могла стоять и смотреть.       Влад посмотрел на неё прямо.       – Могла. И должна была. Потому что «стоять и смотреть» – это не всегда равнодушие. Иногда это единственный способ потом помочь. Помощь – это не обязательно драка и слова в лицо. Помощь – это вызвать тех, кто имеет право вмешаться, а не доказывать что–то человеку, которому плевать на доказательства.       Он сделал паузу, чтобы она успела это проглотить.       – Второе правило: ты не жертвуешь собой, чтобы кому–то показать характер. Никаких «я сильная, я выдержу». Ты не обязана быть героем. Ты обязана быть живой и целой. «Умная» – тоже обязанность, кстати.       Диана опустила глаза.       – Но если бы я не…       – Если бы ты не, – перебил Влад, – то сейчас бы не выглядела как побитая собака.       Он взял ещё одну салфетку, вытер свои пальцы, потом медленно сложил её и выбросил.       – А ещё… Я не волонтёр, – сказал он наконец, уже тише, но жёстко. – Я не спасаю людей «потому что жалко». Я помог тебе и теперь ты мне должна. И деньгами это не решается. Мы обязательно это обсудим. Позже. Когда я буду менее злой и у меня будет время говорить, а не держать себя в руках, чтобы не сорваться.       Диана подняла голову:       – Я… поняла.       – «Поняла» – это когда в следующий раз ты сделаешь по–другому, – отрезал Влад. – А не когда ты киваешь, чтобы я отстал.       Он встал, закинул куртку на плечо и, уже отходя, бросил через плечо:       – И ещё. Если ты снова решишь, что справедливость – это сказать что–то в лицо тому, кто сильнее… остановись. Подумай. Найди меня, найди любого взрослого. Позвони. Напиши. Но не лезь одна. Никогда. Ты не обязана доказывать миру, что у тебя есть характер.       Влад повернулся к ней.       – Пошли. Я отвезу тебя домой.       Машина у него была не новая, но ухоженная – чёрный Ford Focus второго поколения: чистый салон, без лишнего хлама, запах пластика и слабого табака, который не выветривается до конца.       Дверь квартиры открылась знакомым щелчком, и Диану встретила пустота.       Не та приятная пустота, когда «один дома» – и можно включить музыку погромче и засесть за игры или сериалы. Тут пустота была другая: застоявшийся тёплый воздух от закрытых окон, и слишком отчётливые бытовые звуки – гул холодильника, редкие щелчки батареи, тихое тиканье часов, которые обычно никто не слышит из‑за чужих голосов.       Уюта вокруг было много, но больше он не грел. На спинке стула висел мамин мягкий кардиган, который она бросала «на минутку». На кухонном столе – аккуратно сложенные салфетки и кружка с засохшим чайным ободком, как будто кто–то только что вышел и вот–вот вернётся. На подоконнике – цветок, политый перед отъездом «на всякий случай». Пахло кондиционером для белья и чем–то мучным из коробки в шкафу.       Диана стояла в коридоре и вдруг ясно поняла: сейчас в этой квартире нет ни одного человека, который бы видел её лицо, слышал, как она дышит, знал, где она и что с ней. Никто не спросит из комнаты: «Ты поела?» Никто не крикнет из ванной: «Не забудь выключить свет!» Даже мамины быстрые шаги – те, что обычно мелькали между кухней и спальней, пока она на ходу обсуждала что–то по телефону, – исчезли. И папин привычный, раздражённый полушёпот: «Да вы издеваетесь? Я же сказал…» – тоже. Иногда ругались оба, просто по–разному: он – с чужими людьми, она – с расписаниями, доставками, «ну сколько можно переносить».       Раньше это казалось свободой. Тишина без вопросов, нескончаемой болтавни. Время без контроля.       Сейчас эта же тишина давила, как слишком плотное одеяло, под которым не хватает воздуха.       – Ну и где твой брат? Или теперь в институтах ночью учатся? – спросил Владислав глухо.       – Он… в лес пошёл. С друзьями, – Диана запнулась, сама услышала, как это звучит. – Я не маленькая. Справлюсь.       Влад медленно кивнул. Лицо стало ещё более закрытым, словно он снова надел на себя железную маску.       – Понял. Ты будешь в порядке?       Она хотела автоматически сказать «да», но тело решило за неё. Горло сжало, желудок поднялся волной – и Диана едва успела добежать до ванной.       Её вырвало так резко, что в глазах потемнело. Белая эмаль унитаза, холодный кафель, запах хлорки – всё смешалось в одном унизительном, липком ощущении. Сзади, в дверном проёме, Влад лишь вздохнул:       – Ну пиздец.       Он не тронул её, не стал хлопать по спине – просто молча протянул рулон бумаги, потом ещё. Потом исчез на секунду и вернулся с полотенцем и стаканом воды, поставил на край раковины.       – Всё нормально.       – Раз нормально, тогда давай, собирай мозги в кучу, – бросил он через плечо, не оборачиваясь полностью. – Я поехал. Если станет совсем плохо – звони в скорую. Поняла?       Дверь закрылась. Не хлопнула – просто аккуратно встала на место, как крышка коробки.       И всё. Ни шагов на лестнице, ни лифта – ничего, кроме тишины, которая теперь стала плотнее.       Диана умывалась долго. Она смывала с губ привкус желчи, сплёвывала снова и снова, пока не перестало подташнивать. В зеркале отражалась не она: опухший нос, синяки под глазами, чужая бледность, слипшиеся волосы. Она почистила зубы один раз, потом второй, потом третий – механически, с отчаянным упорством, будто можно стереть не вкус, а весь этот вечер. Но кровь всё равно оставалась где–то на задней стенке горла, напоминая о себе.       В комнате было так, как всегда: заправленная кровать, ровная стопка чистого белья на стуле, на полке – книги по списку, которые мама покупала «чтобы было», и коробка с зарядками, подписанная маркером. На подоконнике – суккулент, который выживал сам по себе. Родители называли это «порядком». Диана раньше называла это «можно самой». Сейчас это выглядело как декорация, в которой забыли актёра.       Она не раздеваясь рухнула на кровать, куртка и кроссовки остались на полу. Даже не закрыла шторы. Свет от фонаря резал глаза, полосами ложился на стену, и у неё не осталось сил подняться и убрать его.       Телефон светил в темноте, как маленький экран в кино – единственный источник света в комнате. Диана лежала на боку, уставившись в экран, и медленно прокручивала ленту сообщений. Ни одного сообщения от Алинки или Глеба, Саши. Только вика написала: «Надеюсь, вас там не поймали? Мы…» остаток сообщения мог подождать до утра, и Диана даже не открыла его полностью. Руслан… Конечно, ничего. Он был в лесу, с друзьями, в какой–то палатке, где сигнал ловился через раз.       Сообщения от родителей были старыми – папа писал утром про то, что всё в порядке, мама отправила фото блюда из ресторана.       Диана открыла чат с Русланом. Её палец завис над клавиатурой. Что писать? «Привет, я сегодня была в полиции»? Нет. Это вызовет панику, звонки, вопросы, которые она не сможет нормально объяснить. Да и зачем ему знать? Всё ведь обошлось.       Она набрала: «Привет. Всё хорошо. Как в лесу?»       Отправила. Потом открыла чат с мамой.       «Мам, я заснула с телефоном и написать забыла. Всё нормально. Спи спокойно❤️»       И папе: «С ребятами так вымоталась, что заснула прям с телефоном. Всё хорошо если что.»       Сообщения отправились, и Диана положила телефон на подушку рядом с собой. Экран погас. Комната снова стала чёрной, кроме полосок света от фонаря.       Она закрыла глаза.       Но закрытые глаза не помогли. Внутри всё ещё крутилось, как в центрифуге. Диана видела лицо Морозова, слышала его голос, видела его руку на спине Алины. Видела, как Саша прижат к полу, как его лицо искажается от боли. Видела кровь на своих пальцах – свою кровь, которая казалась чужой. И ведь вправду это был удар едва ли вполсилы.       Она повернулась на другой бок. Потом на спину. Потом снова на бок. Подушка была то слишком горячей, то слишком холодной. Одеяло давило, как свинцовое. Она сбросила его, потом снова натянула. Ноги лежали неудобно. Руки тоже. Голова гудела.       Минут двадцать она ворочалась, пытаясь найти ту волшебную позицию, в которой можно уснуть, но её мозг не хотел выключаться. Он крутил сцены, как старый проектор, снова и снова воспроизводя один и тот же фильм.       …И в какой–то момент плёнка дала сбой.       Диана открыла глаза и не сразу поняла, открыла ли вообще: свет от фонаря всё так же полосами лежал на стене, но комната казалась чужой, чуть сдвинутой, как картинка в плохо настроенном телевизоре.       Ей послышалось движение. Не шаги – скорее намёк на них, шорох, который мог быть и соседями, и батареей, и собственным пульсом. Она напряглась, пытаясь ухватить звук, и вдруг подумала: а закрыта ли дверь? Она даже не проконтролировала это.       Диана спустила ноги на пол. Холод сразу пробрал через ступни – как будто квартира была не прогретой, а выстуженной. Она поднялась, держась за край кровати, и сделала два шага в коридор. Пол под ней чуть качнулся, и на секунду показалось, что стены тоже двигаются – медленно, вязко, как в воде.       Дверь в прихожей темнела прямоугольником. Она попробовала повернуть ручку – осторожно, почти без нажима, боясь услышать не щелчок, а то, как дверь вдруг легко поддастся.       Не поддалась.       Она проверила ещё раз: потянула на себя, потом толкнула, потом снова взялась за ручку – сильнее, до белых костяшек. Замок был закрыт. От этого не стало легче: закрытая дверь не обещала безопасности, она просто означала, что если что–то и есть, то оно уже внутри.       Диана задержала дыхание и вернулась в комнату, но на пороге замерла.       Чёрная фигура стояла перед ней на фоне окна, там, где свет фонаря вырезал прямоугольник, делая всё остальное почти невидимым. Ни лица, ни рук – просто плотное пятно, слишком ровное, слишком спокойное, будто человек замер и ждёт, пока она моргнёт.       Диана не моргала.       У неё в горле снова поднялась желчь. Голова качнулась, как у куклы, и комната поехала в сторону. Она попробовала вдохнуть – и вдохнула чужой запах: резкий, взрослый, не её. Пот и табак? Или металл? Её живот сжался.       Потом до неё дошло: не чужой.       Это её свитер. Пропитанный улицей, потом, всем этим вечером. Запах тянулся от воротника, от ткани, которая давила на шею. Диана сглотнула и тут же споткнулась о другую мысль – слишком ясную и от этого страшную: но ведь никто её не трогал. Никто не прижимал к себе. Она никого не касалась.       Силуэт у окна не двигался.       Диана попыталась сказать что–то – хоть звук, хоть «кто там», – но язык был ватный. В ушах заколотило громче, чем должно. Она моргнула один раз, второй – и тёмное пятно распалось на полосы света и тень от стула.