Наша маленькая страшная история

      Утро пришло не с рассветом, а с тупой, ноющей болью в перебинтованной руке. Диана открыла глаза и несколько секунд не могла понять, где находится. Серый свет просачивался сквозь грязные окна кабинета, превращая знакомые очертания мебели в зловещие, расплывчатые тени. Бутылка из–под коньяка, окровавленные бинты на столе, ссутулившаяся фигура Влада на диване – всё это навалилось на неё, как бетонная плита.       Она села, зажимая раненую руку, и мир качнулся. Голова гудела, к горлу подкатывала тошнота. Влад спал мёртвым сном человека, перешагнувшего последнюю черту. Диана смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни ненависти, ни страха, ни жалости. Только пустоту. Выжженную, абсолютную пустоту там, где раньше была она сама. Она тихо поднялась, стараясь не шуметь. Рука висела плетью, два пальца онемели навсегда. Она заставила себя не смотреть на неё. Взяла рюкзак, застегнула куртку. Подошла к двери. Остановилась. Обернулась.       Влад не шевелился.       Она открыла дверь и вышла.       Улицы встретили её холодом и тишиной. Город ещё спал – тем тяжёлым, беззащитным сном, который бывает только на рассвете, когда тьма уже отступила, но свет ещё не победил. Фонари горели тускло, разбрасывая жёлтые круги на мокрый асфальт. Где–то вдалеке завыла собака – тоскливо, надрывно, будто чуяла что–то, недоступное человеческому уху.       Диана шла, не разбирая дороги. Ноги несли её сами, по привычке, по памяти, по тому единственному маршруту, который был выучен наизусть с детства. Дом. Нужно дойти до дома. Там – тишина, там – знакомые стены, там – Руслан, который, наверное, уже ушёл на учёбу, но оставил записку на столе, как всегда. Там можно будет упасть на кровать, закрыть глаза и сделать вид, что ничего не случилось.       Она шла, и каждый шаг отдавался в руке острой, пульсирующей болью. Повязка, которую наложил Влад, пропиталась кровью насквозь и теперь казалась чёрной в тусклом свете утра. Диана сжала зубы и пошла быстрее.       Она не знала, чего именно боялась. Но страх был с ней – липкий, холодный, въевшийся в кожу за эти дни так глубоко, что стал частью её существа.       Родной подъезд встретил её запахом сырости. Лифт не работал – как обычно. Диана начала подниматься по лестнице, стараясь не перегружать раненую руку, но на втором этаже ей пришлось остановиться. Боль стала невыносимой. Она прислонилась к стене, чувствуя, как штукатурка царапает спину, и несколько раз глубоко вдохнула. Перед глазами поплыли тёмные пятна.       – Ну давай же, – прошептала она себе. – Ещё немного.       Она поднялась на свой этаж. Дверь в квартиру была закрыта, как всегда. Диана достала ключи, и они выпали из ослабевших пальцев, звякнув о бетонный пол. Она выругалась сквозь зубы, нагнулась, и в этот момент услышала звук.       Сначала она подумала, что ей показалось. Просто утренний гул – машины, редкие голоса, далёкий лай собак. Но звук не исчез, а, наоборот, стал чётче. Гул моторов. Много моторов. И не где–то далеко, а прямо под окнами, во дворе.       Диана замерла, не разгибаясь. Сердце ухнуло вниз, в пустоту, и забилось где–то в горле. Она осторожно, крадучись, подошла к окну на лестничной клетке и выглянула.       Внизу, у её подъезда, стояли две полицейские машины. Не патрульные – чёрные, без опознавательных знаков, с тонированными стёклами. Из них выходили люди в штатском, но двигались они с той особенной, отлаженной синхронностью, которая выдавала профессионалов. Один из них, коренастый, в кожанке, поднял голову и посмотрел прямо на окно, за которым она стояла.       Диана отшатнулась, прижалась спиной к стене. Дыхание перехватило. Её нашли. Быстрее, чем она думала. Быстрее, чем она могла себе представить.       Она метнулась к двери квартиры, но замерла с ключом в руке. Нет. Нельзя. Если они пришли сюда, значит, знают адрес. Значит, будут обыскивать. И первое, что сделают, – вышибут дверь. А она – раненая, обессиленная, безоружная – окажется в мышеловке.       Диана сунула ключи в карман и, крадучись, начала подниматься выше. На третьем этаже она выглянула в окно: во дворе прибавилось машин. Чёрный внедорожник, ещё один, с мигалкой, но без сирены. Люди рассредоточивались по двору, перекрывая выходы. Профессионально. Без суеты.       – Нужно выше, – подумала она. – На крышу. Там есть чердак. Старая решётка, щель, через которую мы лазили в том году. Если она ещё там…       Она побежала. Ноги не слушались, рука пульсировала огнём, перед глазами плыли круги, но она бежала. Пятый этаж. Шестой. Седьмой. Дальше лестница кончалась, и начинался люк на чердак. Тяжёлая, ржавая крышка была придавлена чем–то сверху. Диана навалилась здоровым плечом, заскрежетала металлом, содрала кожу о заусенцы – и люк поддался.       За ним была темнота. Глубокая, плотная, пахнущая пылью и голубиным помётом. Она влезла внутрь, нашарила руками скользкие доски, подтянулась и захлопнула крышку за собой. В полной темноте она несколько секунд лежала неподвижно, слушая, как колотится сердце, как кровь пульсирует в раненой руке, как где–то внизу, в подъезде, гулко хлопают двери и раздаются голоса.       Диана зажала рот рукой, чтобы не закричать. Внизу грохнуло – сначала удар, потом треск ломающегося дерева. Её дверь. Дом, в котором она прожила всю жизнь, распахнулся перед чужими людьми.       Она слышала их шаги – тяжёлые, уверенные, топавшие по коридору, заходившие в комнаты, переворачивавшие вещи. Кто–то крикнул: «Чисто!» Кто–то ответил: «Она заходила в подъезд. Проверьте чердак и подвал».       Сердце пропустило удар. Диана, не чувствуя боли, рванулась вглубь чердака, нашаривая путь здоровой рукой. Старые балки, трубы, вентиляционные короба – она пробиралась сквозь них, цепляясь за что попало, царапая лицо о провода. В дальнем конце чердака, у вентиляционной шахты, была решётка, за которой начинался технический проход к крыше. Её заварили ещё в девяностых, но в одном месте прутья проржавели настолько, что можно было протиснуться.       Она нашла это место по памяти. Сунула руку – ржавые края впились в кожу, но щель была. Диана втянула голову, плечи, бережно протащила раненую руку – и в этот момент внизу, под ней, лязгнула крышка люка.       – Темно, – сказал чей–то голос. – Фонарь дайте.       Она замерла, зажатая между ржавыми прутьями, чувствуя, как рвётся повязка на руке, как тёплая кровь стекает по пальцам. Луч фонаря метнулся по чердаку, выхватывая из темноты пыльные балки, старые ящики, силуэты труб.       – Пусто, – сказал тот же голос. – Могла через подвал уйти.       Луч погас. Крышка люка с глухим стуком опустилась. Шаги затихли.       Диана, не веря, что её не нашли, просидела в щели ещё несколько минут. Потом, дрожа всем телом, вывалилась на другую сторону, в узкий, заваленный мусором проход, и поползла к выходу на крышу.       Крыша встретила её ветром. Холодным, пронизывающим, полным запахов города – дыма, бензина, сырости. Диана выползла на плоский, покрытый рубероидом скат, и несколько минут просто лежала, глядя в серое, низкое небо. Рука горела. В ушах звенело. Где–то внизу, во дворе, хлопали двери машин, перекликались голоса.       Она осторожно подползла к краю и выглянула. Двор был полон людей. Несколько машин, человек десять в штатском, двое в форме. Они выносили из подъезда какие–то коробки – её вещи? – грузили их в багажник. Один из мужчин говорил по телефону, кивая и что–то записывая в блокнот.       Диана отползла назад, прижалась спиной к холодной стене вентиляционной шахты. Слёзы – нет, не слёзы, а какая–то солёная, едкая влага – потекли по её щекам. Она не плакала. Она просто сидела, обхватив себя здоровой рукой, и смотрела на серое небо, которое, казалось, давило на неё всей своей тяжестью.       – Что же делать, – прошептала она. – Что же теперь делать.       Ответа не было. Только ветер свистел в антеннах, и где–то далеко, за городом, чернела стена леса – та самая, куда она когда–то ходила с друзьями, не зная, что там, в глубине, ждёт нечто, ради чего её сейчас ищут.       Она просидела на крыше несколько часов. Может, два. Может, три. Время потеряло смысл. Боль то отступала, то накатывала новой волной, и тогда Диана вжималась лицом в холодный рубероид, кусала губы, чтобы не закричать, и ждала, когда это пройдёт.       Она не знала, когда они ушли. Просто в какой–то момент тишина стала другой – не той, напряжённой, полной чужих голосов и шагов, а настоящей, пустой, оставленной. Она снова подползла к краю. Двор был пуст. Машины исчезли. Даже следов не осталось – только примятая трава у подъезда да сорванная дверь, которую кто–то наспех приладил на место, но не закрыл.       Диана спустилась вниз. Дверь в квартиру висела на одной петле. Внутри было темно – шторы задёрнуты, свет выключен. Она шагнула в коридор и остановилась.       Квартира была разгромлена. Не так, как в фильмах – не выворочены шкафы, не разбита посуда. Просто всё было перерыто, переставлено, открыто. Ящики комода выдвинуты, содержимое вывалено на пол. Книги с полок сброшены, лежат вперемешку с бумагами. На кухне – пустые упаковки из–под еды, которые они с Русланом оставили, теперь валялись на полу, перемешанные с мусором.       Диана прошла в свою комнату. Кровать была смята, подушка разрезана, пух разлетелся по всей комнате, прилипая к мокрым следам на полу. Её школьный рюкзак валялся у стены, из него высыпались тетради, учебники, какая–то мелочь. На столе, там, где стоял её ноутбук, было пусто.       Она не плакала. Она стояла посреди этого хаоса и смотрела, как пух медленно оседает на пол, и думала: «Зачем? Зачем им мой ноутбук? Зачем им мои тетради? Они же ищут не это. Они ищут меня».       Она подошла к окну. Со двора, если прижаться лицом к стеклу, был виден край парковки. Там, за углом дома, стояла ещё одна машина. Чёрная, с тонированными стёклами. Одна. Но она стояла так, что перекрывала выезд со двора.       Диана отшатнулась. Они не ушли. Они просто затаились. Ждут, когда она выйдет. Или когда тот, кто скажет им, где она, придёт и укажет пальцем.       Она не могла оставаться здесь. Не могла ждать, пока они вернутся. Но и выйти – значило попасть прямо к ним в руки.       – Нужно уходить, – прошептала она. – В лес. Только в лес. Там… там меня не найдут.       Она не знала, правда это или нет. Но другого выхода не было.       Она вышла через чёрный ход – старую, давно не используемую дверь со стороны мусоропровода. Там, за углом, была узкая улочка, которая выводила к парку, а оттуда – к окраине, к лесу.       Она шла, и каждый шаг давался всё тяжелее. Боль в руке стала тупой, ноющей, пульсирующей в такт сердцу. Ноги подкашивались. Перед глазами плыли тёмные пятна. Где–то на полпути к парку она споткнулась и упала на колени, разодрав джинсы. Попыталась встать – не смогла.       «Ну давай же, – приказала она себе. – Вставай. Не здесь. Не сейчас».       Она поднялась, цепляясь здоровой рукой за стену ближайшего гаража, и пошла дальше. Парк встретил её тишиной. Голые деревья тянули к небу чёрные, скрюченные ветви, и казалось, они шепчут что–то, переговариваются между собой на языке, который она не понимала, но чувствовала каждой клеткой.       Она вышла на окраину, когда солнце уже клонилось к закату. Лес был рядом – через поле, через пустырь, заваленный строительным мусором. Но Диана остановилась. Она не дойдёт. Она это знала. Рука распухла, стала горячей, и даже через повязку чувствовалось, как кожа натягивается, готовая лопнуть.       Нужно было место, где можно переждать, где есть вода, где… где есть кто–то, кто не выдаст.       И тогда она вспомнила. «Флора». Цветочный магазинчик, где работает та странная девушка – Рая. Подруга Руслана. Та, которая смотрит так, будто знает что–то, чего не знают другие.       Диана развернулась и пошла обратно, в город.       Она добралась до «Флоры», когда уже начало темнеть. Магазинчик стоял в своём привычном месте – между серым корпусом общежития и глухой стеной учебного корпуса, маленький, уютный, с тусклым светом в витрине, который казался сейчас единственным живым огоньком во всём городе.       «Флора» была не магазином, а последним убежищем, крошечной, отчаянно сопротивляющейся клеткой жизни, втиснутой меж двух громад – серого, облупленного корпуса институтского общежития и глухой стены учебного корпуса. Воздух здесь был густым, почти осязаемым, им можно было дышать, как бульоном, – и этот бульон состоял из испарений грунта, дыхания растений и того неуловимого смрада тления, что просачивался с улицы, но здесь, в этом святилище, перерождался во что–то иное, не смертное, а лишь готовящееся к долгой, подземной спячке.       Диана сделала шаг, и дверь за ней закрылась, отрезая шум города, холод, весь тот внешний мир, который стал для неё враждебным. Внутри было тепло. Не так, как в натопленной комнате, а как–то иначе – глубже, естественнее, будто тепло шло не от батарей, а от самой земли, от корней растений, от тех древних, спящих сил, что таились в грунте горшков и сухой листве.       Из–за стойки, заваленной рулонами оберточной бумаги и ящиками с удобрениями, поднялась Рая. Она не выглядела удивлённой. Её движения были плавными, лишёнными суеты, будто она ждала этого визита – не сегодня, не сейчас, но в принципе ждала, как ждут неизбежного поворота в долгой, предсказанной кем–то болезни.       – Добрый вече… – начала она, и голос её, обычно мелодичный и глуховатый, сорвался на полуслове. Он затих, втянутый обратно, в горло, будто Рая увидела не просто гостя, а само воплощение надвигающейся бури. – Боже, что с тобой?       Диана сделала шаг вперёд, и свет, падающий с потолка от единственной лампочки под абажуром из пожелтевшей газеты, выхватил её из полумрака. Лицо её было землистым, под глазами залегли фиолетовые тени, губы потрескались. Одежда – некогда дорогая куртка, джинсы – была в грязи, в каких–то бурых, засохших разводах, и на рукаве, у левого запястья, зияла рваная дыра, из–под которой виднелась грубая, самодельная повязка, пропитавшаяся тёмным, багровым пятном.       – Привет… прости за такой вид… – прошептала она, и голос её был хриплым, сорванным, словно она долго и безуспешно кричала. Она попыталась сглотнуть, но горло, пересохшее от страха и бессонных ночей, издало лишь сухой, непродуктивный звук. – Я сестра Руслана, может, ты помнишь меня… Я не знаю, куда идти.       Она стояла, пошатываясь, и взгляд её, широко раскрытых, неестественно блестящих глаз, метался по комнате, выхватывая знакомые приметы нормальности – горшки с цветами, вязанки трав, старую кассу – и не находя в них опоры. Это был взгляд загнанного зверя, который уже отчаялся найти спасение, но инстинкт всё ещё гнал его вперёд, сквозь чащу страха и боли.       Рая не задавала вопросов. Не спрашивала, кто её преследует, почему нельзя к врачу, что случилось с рукой. Она отложила секатор на стойку с тихим, металлическим стуком. Её лицо, обычно невозмутимое, словно высеченное из старого, морёного дуба, дрогнуло. В глазах, цвета тёмного, почти чёрного мха, вспыхнула искра – не страха, а чего–то иного, глубокого и печального, словно она увидела в этой искалеченной девочке не просто чужую беду, а отражение собственной, давней и неизбывной тоски.       – Ничего, – сказала она, и её голос снова обрёл свою бархатистую, убаюкивающую глубину. – Ничего. Проходи.       Диана шагнула вперёд, и ноги подкосились. Рая подхватила её раньше, чем она успела упасть – стремительно, беззвучно, словно была не человеком, а тенью, умеющей двигаться быстрее света. Её рука легла на спину девушки – нежно, но с такой силой, что та почувствовала: это прикосновение не позволит ей упасть, не позволит рассыпаться здесь, на пороге, в кучу дрожащих нервов и окровавленных тряпок.       – Тебе нужен врач, – тихо, но настойчиво сказала Рая, переводя взгляд на перевязанное запястье. – Твоя рука… Это серьёзно.       – Никаких врачей! – вырвалось у Дианы, и в её голосе прозвучала та самая, знакомая Рае нота животного, панического ужаса. Она попыталась отдернуть руку, но боль, острая и жгучая, пронзила её, заставив скривиться. – Они везде. Мне нужно лишь переночевать. Утром я уйду. Обещаю.       Рая смотрела на неё, и в её взгляде читалась не просто жалость. Это было понимание. Она видела этот ужас прежде – в глазах животных, попавших в капкан. В глазах тех, кто знает, что бежать некуда, но всё равно бежит, потому что остановиться – значит умереть.       Она медленно кивнула.       – Хорошо, – сказала она. – Никаких врачей.       Рая провела Диану в подсобку – крошечную комнатку, заставленную мешками с грунтом, ящиками и старыми, пахнущими пылью и типографской краской книгами по садоводству. Здесь было ещё теплее, чем в магазине, и пахло мятой, лавандой и чем–то ещё – сладковатым, дремотным, как сон.       Она усадила Диану на единственный стул с протёртым сиденьем, принесла воды в глиняной кружке. Диана пила жадно, вода стекала по её подбородку, смешиваясь с грязью и слезами, которые она, казалось, даже не замечала.       – Ты как? – спросила Рая, садясь напротив на перевёрнутый ящик. Её голос был ровным, но в нём чувствовалось напряжение – не страх, а что–то другое, похожее на ожидание. – Что случилось с рукой?       Диана покачала головой. Слова застряли в горле, превратившись в тугой, болезненный ком.       – Не могу, – прошептала она. – Не сейчас.       Рая кивнула, не настаивая. Она достала из–под стола старенькую, потрёпанную аптечку из жёсткого зелёного пластика. Открыла. Внутри пахло йодом, бинтами и временем. Она достала вату, бутылёк с перекисью, рулон стерильного бинта.       – Дай я посмотрю, – мягко, но не допуская возражений, сказала она, протягивая руку к повреждённой кисти Дианы.       Та сжалась, в её глазах вновь мелькнул страх, но теперь в нём была и тень доверия, та хрупкая, едва зародившаяся надежда, что делает человека ещё более уязвимым.       – Не бойся, – прошептала Рая, и её пальцы, удивительно нежные и точные для руки, привыкшей к грубой работе, принялись разматывать грязную, импровизированную повязку.       Бинт отходил с трудом, прилипая к ране. Когда последний слой был снят, Рая на мгновение замерла. Дыхание её прервалось. То, что она увидела, было не просто порезом, не результатом несчастного случая или дворовой драки.       На тыльной поверхности кисти Дианы зияла глубокая, рваная рана. Края её были чёрными, запёкшимися, а внутри – белесые, натянутые нити повреждённых сухожилий. Кожа вокруг распухла, стала багровой, почти синей, и даже сквозь слой запёкшейся крови было видно, как глубоко вошло лезвие. Два пальца – безымянный и мизинец – неестественно выгибались, не слушаясь, и при малейшем движении Диана морщилась от боли.       – Кто? – тихо спросила Рая, не отрывая взгляда от раны. В её голосе не было осуждения, только холодное, профессиональное любопытство, смешанное с чем–то древним и мрачным.       Диана лишь покачала головой, сжав губы. Слёзы наконец потекли по её щекам беззвучно, как дождь по грязному стеклу.       Рая не настаивала. Она смочила вату перекисью. Жидкость зашипела, вступая в реакцию с запёкшейся кровью. Диана вскрикнула, пытаясь отдернуть руку, но Рая удержала её с той же мягкой, но несгибаемой силой.       – Потерпи, – сказала она, и в её голосе звучала не просьба, а констатация неизбежного. – Боль – это цена за то, что ты ещё жива. Запомни это.       Она обработала рану, наложила свежую, чистую повязку. Движения её были выверенными, почти автоматическими, будто она проделывала это много раз – не с людьми, возможно, но с ранеными птицами или животными. Диана выпила таблетку обезболивающего, которую Рая нашла в аптечке; боль притупилась до тупого, далёкого гула.       Когда всё было закончено, Рая откинулась назад, всё ещё сидя на корточках перед Дианой, и посмотрела ей прямо в глаза.       – Слушай, – сказала она, и в её голосе вдруг прорезалась та самая, нечеловеческая нотка, которую Диана смутно помнила по их первой встрече в лесу. – Я не знаю, что ты натворила и кто тебя так. Но я знаю одно: те, кто это сделали, не остановятся. Они будут искать, пока не найдут. И когда найдут – тебя уже никто не спасёт.       Диана смотрела на неё, чувствуя, как ледяная волна страха поднимается изнутри.       – Что ты предлагаешь? – прошептала она.       Рая помолчала. Её глаза, в тусклом свете лампы, казались бездонными, чёрными, и в них, на самом дне, мерцало что–то – не огонь, не свет, а какое–то древнее, спокойное знание.       – Есть место, – сказала она наконец. – В лесу. Там живут… другие. Они не такие, как мы. Они старше. Сильнее. И они ненавидят тех, кто сейчас охотится на тебя, так же сильно, как и ты.       – Камилла? – выдохнула Диана.       Рая усмехнулась – коротко, безрадостно.       – Камилла – это просто пешка. Шестерёнка в большом механизме. Там, в лесу, есть те, кто помнит, как этот механизм запускали. И кто знает, как его сломать.       Она встала, и её тень на стене подсобки вдруг стала огромной, неестественной, будто за спиной женщины стояло нечто гораздо большее, чем просто человек.       – Я отведу тебя туда, – сказала Рая. – Но не сейчас. Сейчас ты не дойдёшь. Тебе нужно отдохнуть, набраться сил. Я посторожу. Если что – разбужу.       Она указала на старый, продавленный диван в углу. От него пахло пылью, мятой и лавандой.       Диана, побеждённая усталостью, болью и этой странной, непререкаемой уверенностью, исходившей от Раи, молча кивнула. Она подошла к дивану и рухнула на него, как подкошенная. Глаза её сами собой закрылись. Сознание, державшееся сутки на призрачных нитях адреналина и страха, наконец отпустило поводья. Она провалилась в сон – тяжёлый, без сновидений, похожий на обморок.       Рая наклонилась и поправила одеяло на Диане.       Она выпрямилась и прошла в магазин. Встала у витрины, глядя на тёмную улицу. Ветер гонял по асфальту сухие листья, и в свете единственного уличного фонаря они казались стаей чёрных птиц, кружащих в безумном танце.       Рая чувствовала их. Они были ещё далеко, но приближались быстро. Запах бензина, железа и чужой, неестественной злобы, которая не была человеческой, но использовала человеческие тела как сосуды. Она знала этот запах. Она чувствовала его всегда, с тех пор как много лет назад – или, может, веков – выбрала этот город, этот магазин, эту жизнь.       Она улыбнулась. Не той мягкой, уютной улыбкой флористки, которой встречала покупателей. Другой. Той, что пряталась за стеклами очков, в глубине зрачков.       – Ну что ж, – прошептала она, и в голосе её вдруг прорезалось что–то древнее, дребезжащее, как старая пластинка, которую поставили на слишком медленную скорость. – Потешимся, аки встарь.       Она сняла очки. Аккуратно, двумя пальцами, положила их на прилавок рядом с кассой. Мир за окном дрогнул. Или ей показалось?       Рая выдохнула. Долго, тягуче, будто выпускала из лёгких не воздух, а что–то, что копилось там годами, десятилетиями, веками. Свет в магазине начал меняться – не гаснуть, а густеть, становясь янтарным, медовым, тягучим, как смола на сосновом стволе.       Тени в углах ожили.       Они не просто шевелились – они дышали. Пульсировали в такт чему–то, что было старше города, старше леса, старше самой памяти о том, что здесь когда–то было. Рая стояла в центре этого пульсирующего полумрака, и её силуэт начал расплываться, терять чёткость, будто кто–то размывал акварель мокрой кистью.       Первым хрустнул позвоночник. Не её – того, что внутри неё, что было ею настоящей, той, кого люди не видели никогда. Ткань платья на спине натянулась, затрещала по швам, и из–под неё, из разреза, проступило что–то тёмное, лоснящееся, покрытое не чешуёй, а чем–то, напоминающим старую, спёкшуюся кору.       Руки её удлинились. Ногти – нет, не ногти, когти – выросли на глазах, прозрачные, как лёд, и острые, как осколки стекла.       Лицо – последнее, что оставалось человеческим – дрогнуло. Кожа на скулах натянулась, побелела, пошла мелкими трещинами, и из–под этих трещин, из глубин, проступило иное. Не лицо. Маска. Личина.       Очки на прилавке звякнули – тонко, жалобно, – и лопнули. Стёкла покрылись паутиной трещин, а оправа скрутилась, будто её сжала невидимая рука.       В витрине, в тёмном стекле, больше не было отражения девушки в цветастом платье. Там стоял ОН. Не человек. Не дух. Что–то, что помнило, как пахла земля до того, как её вспахали плугом.       Ростом оно поднималось под самый потолок, заполняя собой пространство магазина, хотя по законам физики, по законам этого мира, оно не могло бы здесь поместиться. Плечи – широкие, неестественно, неправильно широкие, с выступающими суставами, которые сгибались не туда, куда нужно. Грудная клетка – распахнутая, как птичья, с рёбрами, проступающими сквозь тонкую, блестящую кожу.       И лицо. Или то, что должно было быть лицом. Гладкая, белая поверхность, на которой не было ни глаз, ни носа, ни рта – только две глубокие, вертикальные впадины от висков до подбородка, из которых тянулось что–то, похожее на дым. Или на пар. Или на то, что остаётся от дыхания в морозный день.       Но самый ужас был в улыбке. Потому что улыбка была. Она проступала на этой гладкой поверхности, как трещина на льду, – широкая, неестественная, растянутая от несуществующего уха до несуществующего уха. В ней не было злобы. Не было жестокости. В ней было предвкушение.       Существо, которое было Раей, шевельнулось, и воздух в магазине загудел, завибрировал, запел на частотах, которые человеческое ухо не должно было слышать, но слышало. От этого звука хрусталь на полках зазвенел, банки с сухоцветами попадали на пол, рассыпаясь облаками пыльцы и тлена.       – Ой вы, гости званые, – не голос в воздухе прозвучал, но как мысль в разуме явилась, тяжёлая, липкая, духом листвы мокрой и радости стародавней, нечеловеческой напоённая. – Как гостей подобает встретить – хлебом–солью ли, аль огнём да мечом?       И оно рассмеялось. Беззвучно. Страшно. Радостно.       Пришли они часом спустя. Не часом – мигом единым, ибо время в пространстве, что Рая сотворила окрест лавки той, перестало быть прямолинейным. Свернулось оно петлёю, спиралью, зациклилось, и секунды растянулись в вечность, а вечность сжалась до удара сердца единого.       Диана проснулась от звука, которого не должно было быть. Тишины. Полной, абсолютной, давящей тишины, в которой даже её собственное сердце билось слишком громко, слишком отчётливо, слишком человечески.       Она села на диване, и мир качнулся. В подсобке было темно, но свет, пробивавшийся из–под двери, был странным – не жёлтым, не белым, а каким–то багрово–золотистым, живым, пульсирующим.       Диана встала, шатаясь, прижалась к двери, заглянула в щель.       То, что она увидела, не укладывалось в сознание.       Лавка преобразилась. Стены её раздвинулись, потолок взмыл ввысь, в бесконечность, и вместо стеллажей знакомых с цветами да горшков с геранью нечто иное явилось. Не лес – память о лесе. О том, каков был он до людей, до топоров, до пожаров, до того, как землю копать и жечь начали.       Древеса черны, с блестящей, аки обсидиан, корою, в вышину уходили, теряясь в багровом небе, коему не место над Н–ском. Ветви их сплетались в узоры сложные, нечеловеческие, и на каждой ветви, на всяком сучке висели цветы. Не истинные – из света сотканы, из теней, из того, что остаётся от снов по пробуждении.       А посреди леса–памяти стояла ОНА.       Не сразу Диана Раю познала. Иль познала, но принять не могла. Существо то, что возвышалось посреди лавки, заполняя собою пространство, выше всякого человека было. Кожа его – бледна, с синеватым отливом – туго обтягивала кости, проступавшие там, где у людей мышцы бывают. Грудная клетка неестественно широка была, распахнута, и рёбра, мембраной тонкой, блестящей покрытые, двигались в такт дыханию, коему не надлежало быть.       Руки – длинны, тонки, с перстами неестественно долгими, кои оканчивались прозрачными, аки лёд, когтями, – раскинуты были в стороны, словно в приветствии. Или в благословении. Или в приглашении.       Главу венчало нечто, подобие короны из рогов оленьих – но не тех, что сбрасывают всякий год, а древних, окаменевших, вросших в череп. Из–под них, из глубины глав дивной, безликой тоя, на Диану очи зрящие. Очи мнози. Открывались прямо на гладкой, бледной коже лица – то тут, то там, – мерцали влажно, аки у зверей лесных во тьме, и вновь смыкались.       – Рая… – прошептала Диана, и это имя прозвучало глупо, неуместно, по–детски.       Глава существа повернулась. На Диану зрящая гладкая, белая личина без черты единой – и в пустоте той, в абсолютной, гнетущей пустоте той, нечто древнее, спокойное, почти… нежное.       – Спи, дитя, – глас прозвучал не в ушах, но прямо в сознании, мягок, убаюкивающ, аки шум дождя по кровле. – Ныне не твой час. Ныне моя потеха.       Диана почуяла, как веки тяжелеют, как мир плывёт, как сознание проваливается в тёплую, тёмную глубину, откуда нет и не надобно возврата. Но в миг последний, собрав остатки воли, укусила себя за щёку изнутри. Боль – остра, жива, человечья – исторгла её из забытья.       Осталась она у двери, сжимая в руке здоровой край косяка, и зрящая.              Вне, за стенами лавки, кои ныне и стены, и лес, и нечто иное суть, с чем человеческий разум дела иметь не хочет, сгущалась тьма.       Не одна пришла она.       Камилла привела с собою два десятка душ. Не тех, кто в участке был – не простых наёмников, не запуганных стражей. Сии иные. Двигались они аки организм единый, аки стая, аки руки тела единого. В очах у них горел хлад нечеловеческий, аки и во взоре предводительницы их. Помечены они. Отмечены силою тою же, что в жилах Камиллы текла – силою, пришедшей из Разлома, из бездн, из места того, идеже спят боги древние, коих лучше бы не будить.       В руках у них оружие. Не токмо то, что стреляет. Но и иное – древнее, ковано не из металла, но из нечто, что помнит жертвоприношения. Ножи с лезвиями из чёрного, аки смоль, камня. И цепи. Длинны, тяжки цепи, кои волочились по асфальту, оставляя след, подобный змеиному полозу.       Камилла впереди шла. В руке её не было оружия – токмо пистолет малый, изящный, кои держала она, аки держат косметичку или ручку дорогую. Легко. Небрежно. Будто сие не орудие смерти, но украшение.       – Рая, – позвала Камилла. Голос её был спокоен, даже вежлив. Как у человека, который пришёл на чай и не хочет показаться навязчивым. – Я знаю, что ты там. Я знаю, кто ты. И я знаю, что девочка внутри. Отдай её – и мы уйдём. Честное слово.       Из глубин магазина донёсся звук. Не голос – смесь треска сухих веток, шороха листвы и чего–то ещё, отдалённо похожего на смех. Он был лёгким, почти невесомым, и от него у людей, стоящих за спиной Камиллы, побежали по коже мурашки.       – Честное слово, – повторил голос, и теперь в нём слышалась насмешка. – Аще ли слово твоё честно, Камилла, почто же ты с собою столько честных привела? Али забыла, как в лесу впервые встретились? Али мнишь, что я слепа?       Камилла улыбнулась. Улыбка её была прекрасной – и совершенно пустой.       – Времена меняются, Рая. Силы меняются. Ты сама выбрала этот город, эту роль. Ты хотела быть цветочницей – будь ею. Не лезь в игры, где ты проиграешь.       В ответ – тишина. Такая плотная, что, казалось, её можно резать ножом. А потом – движение.       Витрина взорвалась.       Не стекло – само пространство. Оно схлопнулось, вывернулось наизнанку, и вместе с осколками того, что когда–то было окном, наружу хлынул золотисто–багровый туман. Он был плотным, почти жидким, и в нём, как рыбы в мутной воде, плавали тени – ветки, листья, цвет, что–то ещё, что не поддавалось определению.       А из этого тумана, из самого его сердца, вышла ОНА.       Люди Камиллы – те, что были ближе всех, – даже не успели закричать. Когти, длинные, прозрачные, как лёд, разрезали воздух с тихим, свистящим звуком, и трое из них рухнули на асфальт, зажимая растерзанные глотки. Кровь хлынула фонтаном, смешиваясь с багровым туманом, и этот туман впитывал её, жадно, с каким–то влажным, чавкающим звуком.       – Именем тех, кто был до нас, – прошептал кто–то из свиты, и люди пришли в движение. Они знали, на что идут. Знали, с кем имеют дело.       Первая волна грянула в молчании. Ножи каменные, чёрные, цепи кованые обрушились на сущность ту, что Раей звалась, с такою сноровкою, яко то у тех, кто не единожды сквозь сие проходил.       Рая же ни на шаг не отступила.       Веяла она в хаосе том аки плясунья, аки стихия, аки то, чему людские понятия о месте да времени чужды суть. Длани её – излишне долги, излишне гибки – чертили в воздухе дуги, и всякий взмах когтей являл по себе не токмо раны рваные, но и ещё что–то. След такой, что не заживал. Раны, что не кровь точили, но цвели буйно. Из них, из посечений глубоких, пробивались ростки – тонкие, бледные, с бутончиками малыми, кои распускались пред очами, дабы в миг единый опасть пеплом.       – Свяжите её! – крикнула Камилла, и цепи взметнулись в воздух.       Они обвили руки Раи, её плечи, её неестественно широкую грудную клетку. Люди тянули, наваливались всем весом, и металл звенел, натягиваясь до предела. На миг Рая замерла.       – Крепко, аки смола вековая, – её голос прозвучал в сознании каждого, и от этого звука у людей кровь пошла носом, из ушей, из глаз. – Токмо смола та – не навеки.       Она дёрнулась. Цепи, кованые, калёные, с выгравированными знаками, разлетелись звеньями, как гнилые верёвки. Осколки металла впились в лица, в руки, в груди тех, кто держал, и они отшатнулись, зажимая раны.       Но они не бежали. Не могли. Сила, что вела их, была сильнее страха. Сильнее смерти.       Вторая волна поднялась из теней. Те, кто стоял позади, сжимая в руках факелы. Пламя – живое, жадное – взметнулось к небу, и воздух наполнился запахом горящего масла и человеческого пота.       – Огонь, – сказала Камилла, и в её голосе впервые прозвучало что–то похожее на торжество. – Ты же помнишь огонь, Рая? Помнишь, как он жрёт твоих? Помнишь, как он очищает?       Люди бросили факелы. Не в магазин – в неё. Пламя обволокло существо, и Рая закричала. Не голосом – всем собой. Стёкла в уцелевших окнах лопнули, асфальт под ногами пошёл трещинами, и те, кто был ближе всего, упали, зажимая уши, из которых хлестала кровь.       Крик был древним. Он помнил пожары, которые выжигали леса дотла. Он помнил, как корчились в огне те, кто был до людей, те, кто не умел бежать. И в этом крике была боль. Настоящая, всепоглощающая, от которой мерк свет и рушится реальность.       Но Рая не упала. Она выпрямилась во весь свой нечеловеческий рост, и пламя, лизавшее её тело, начало… гаснуть. Не снаружи – изнутри. Оно втягивалось в неё, в эти прозрачные когти, в эту бледную кожу, в эти распахнутые рёбра, и она питалась им, как питалась страхом, как питалась болью, как питалась всем, что люди приносили в жертву.       – Огонь, глаголеши? – Голос её стал низким, глубоким, вибрирующим на грани слышимого. – Аз есмь огнь, иже не палит, но плодит. Аз есмь земля, иже не мрёт, но родит. Аз есмь лес, иже помнит, како быти живу.       Она шагнула вперёд, и от этого шага земля под ногами нападающих вздрогнула, пошла волнами, и из трещин, из глубин, полезли корни. Тонкие, острые, как иглы, они впивались в ноги, в лодыжки, поднимались выше, опутывая, связывая, превращая людей в неподвижные мишени.       Камилла, наблюдая за этим, покачала головой. Её лицо было спокойным, почти скучающим.       – Эффектно, – сказала она. – Но неэффективно.       Она вскинула руку, и из–за её спины хлынул свет. Не белый – чёрный, густой, как нефть, как кровь, как та тьма, что спала под землёй тысячи лет. Он ударил в Раю, и та отшатнулась, прикрываясь руками, и кожа на её предплечьях задымилась, пошла волдырями, начала отслаиваться, обнажая под собой что–то белое, костяное, но тоже живое, тоже болящее.       – Ты стара, Рая, – сказала Камилла, делая шаг вперёд. Её голос стал выше, тоньше, в нём зазвучало что–то, похожее на экстаз. – Твоя сила – это память. А моя сила – это будущее. То, что приходит на смену старым богам. То, что не будет помнить ни лесов, ни цветов, ни тебя.       Она ударила снова, и Рая, не удержавшись, рухнула на колени. Её огромное тело, её неестественные пропорции, её корона из рогов – всё это стало вдруг тяжёлым, неподъёмным, и она оседала, как оседает старое дерево с подточенными корнями.       – Ты… не ведаешь, что твориши, – глас её прерывист был, но в нём ещё искра горела. – Сила, юже зовёши… она пожрёт и тя. Якоже пожра прежних. Якоже пожрёт вся.       Камилла наклонилась, оказавшись с Раей почти лицом к лицу. В её глазах горел холодный, лихорадочный блеск.       – Может быть. Но сначала она сожрёт тебя.       Диана не помнила, как оказалась на улице.       Она вылетела из подсобки, перешагивая через обломки, через рассыпанные горшки, через то, что ещё минуту назад было её убежищем. Она видела Раю – огромную, сломленную, стоящую на коленях в луже собственной крови, которая не была кровью, а была чем–то иным, золотистым, густым, как мёд. Она видела Камиллу – прекрасную, спокойную, с протянутой рукой, из которой всё ещё сочилась чёрная тьма. И она видела людей, опутанных корнями, корчащихся на асфальте, тех, кто ещё был жив, и тех, кто уже нет.       – Не трогайте её! – закричала Диана, и голос её прозвучал жалко, по–детски, в этом царстве древних сил. – Я сдаюсь! Я с вами! Только оставьте её!       Камилла обернулась. На её лице промелькнуло что–то, похожее на удивление, а потом – на скуку.       – Ах, да. Девочка.       Она махнула рукой, и двое из её людей – те, что ещё могли двигаться, – рванулись к Диане.       – Я сама! – крикнула Диана, отступая. – Я иду! Только…       Она посмотрела на Раю. Та подняла голову – безликую, прекрасную, страшную – и Диане показалось, что на этой гладкой поверхности, там, где должно быть лицо, проступило что–то, похожее на улыбку.       – Дурная девка, – глас во главе зыбок бяше, но глумления в нём ещё тлело. – И на кой же леший тебе сие потребно?       Рая попыталась подняться, но её тело, израненное, обожжённое, не слушалось. Камилла, не обращая на неё внимания, шла к Диане, и в её руке снова блеснул пистолет.       – Умная девочка, – сказала она. – Иди сюда. Не заставляй меня…       Диана не дала ей закончить. Она рванулась – не в сторону, не назад, а прямо на Камиллу, на этот пистолет, на эту улыбку. В её здоровой руке был осколок стекла, острый, как бритва, и она занесла его, целясь в лицо, в эти холодные глаза, в эту ненавистную красоту.       Выстрел грянул, когда она была уже в двух шагах.       Пуля вошла в плечо – острая, раскалённая боль, от которой мир перевернулся, и Диана упала, не добежав, не успев, не…       Она лежала на асфальте, сжимая плечо, чувствуя, как кровь, горячая и липкая, заливает куртку, и смотрела, как Камилла наклоняется над ней.       – Глупая, – сказала Камилла, и в её голосе не было ни злобы, ни жалости. – Очень глупая девочка.       Рая видела всё это, и внутри неё, там, где ещё теплилась искра того, что когда–то было просто девушкой, продающей цветы, что–то дрогнуло.       – Дурная девка, – повторила она про себя, и в этом слове не было осуждения. Только странная, древняя нежность.       Она попыталась подняться, но тело не слушалось. Сила уходила из неё вместе с кровью, вместе с памятью, вместе с теми веками, что она провела в этом городе, в этом магазине, среди этих людей. Она была стара. Стара, как этот лес. Как эти корни. Как та земля, что помнила времена, когда люди ещё умели слушать.       Она могла бы уйти. Раствориться в лесу, стать ветром, стать тенью, стать тем, кого не найти, не поймать, не убить. Но тогда эта девчонка – дурная, глупая, с разбитой рукой и простреленным плечом – останется здесь. С ними.       Рая сделала выбор. Такой же глупый, как и все её выборы за последние сто лет.       – Что ж, поживём – увидим, – помыслила она, и собрав остатки сил своих, ударила.       Не Камиллу. В землю.       Удар был последним, что в ней оставалось. Земля под ногами нападающих вздыбилась, пошла волнами, и из трещин, из глубины, полезли корни. Толстые, как руки, цепкие, как пальцы, они хватали людей за ноги, за руки, за шеи, утягивая вниз, в ту тьму, откуда пришли.       Камилла отшатнулась, и впервые на её лице появилось что–то, похожее на страх. Но только на миг. Она подняла руку, и чёрный свет снова хлынул из её пальцев, разрывая корни, сжигая их дотла.       – Добить её! – крикнула она, и люди, освободившись, бросились к Рае.       Но Рая уже не могла защищаться. Она стояла на коленях, огромная, израненная, и смотрела на них безликой головой. В её груди, там, где билось что–то, похожее на сердце, пульсировала последняя искра.       – Что ж, гости честные, – глас её едва слышен, но усмешка в нём пребывает. – Коль гостить, так до скончания дней.       Она подняла руку – последнюю, ещё живую – и щёлкнула пальцами.       Пламя взметнулось из–под земли, из магазина, из тех цветов, что ещё теплились на полках. Оно было золотистым, медовым, оно пахло летом и лесом и чем–то ещё, что люди забыли много веков назад. Оно не жгло – оно пело. Песнь эта была древней, как сама земля, и в ней было что–то от колыбельной, что–то от плача, что–то от смеха.       Люди Камиллы отшатнулись, закрывая лица, но пламя не трогало их. Оно обнимало стены магазина, крышу, те жалкие остатки цветов, что ещё не были растоптаны.       – Она поджигает магазин! – крикнул кто–то. – Уходим!       Камилла стояла, глядя на Раю, и в её глазах было что–то, похожее на уважение.       – Ты проиграла, – сказала она.       Рая, оседая, превращаясь обратно в ту, что была когда–то просто девушкой в цветастом платье, прошептала:       – Может статься, и проиграла я. Но красиво же учинилось, а?       Камилла не ответила. Она повернулась и пошла к машине, где двое её людей уже грузили Диану на заднее сиденье. Раненая, бледная, с остановившимся взглядом, она не сопротивлялась. Только смотрела на магазин, на огонь, на Раю, и губы её шевелились беззвучно.       Она села на переднее сиденье, и машина, взревев мотором, рванула с места, увозя Диану в темноту, туда, где её ждала другая судьба.              Магазин горел.       Пламя было странным – не оранжевым, не красным, а золотистым, медовым, и в нём, если присмотреться, можно было разглядеть цветы. Они распускались прямо в огне, жили мгновение и сгорали, рассыпаясь пеплом, который поднимался в небо, смешиваясь с первыми хлопьями снега.       Рая лежала на полу, среди обломков, среди рассыпанных горшков, среди того, что было её жизнью так долго. Её тело – обычное, человеческое, в разорванном платье – было изранено, обожжено, но она ещё дышала.       Над ней, в проёме выбитой витрины, склонилась тень. Один из людей Камиллы, тот, что помоложе, с пистолетом в руке, смотрел на неё, и в его глазах было что–то, похожее на неуверенность.       – Ты… ты что такое? – спросил он.       Рая открыла глаза. Они были снова человеческими – зелёными, с золотистыми искорками, и в них светилась та же странная, нечеловеческая радость.       – Не «что», а «кто», – прошептала она. – А кто я, отрок? Флористка. Цветы продавала. Добро продавала, между прочим.       Она улыбнулась, и в этой улыбке было что–то, от чего рука с пистолетом дрогнула.       – Вали на три девяти земли из града, – ласково сказала Рая, и в этом «вали» было что–то такое, от чего парень попятился. Но не убежал. Замер. Пистолет в его руке задрожал сильнее, а глаза – пустые, стеклянные, чужие – вдруг моргнули. Раз. Второй.       Рая смотрела на него, и в её взгляде, сквозь усталость и боль, проступало что–то ещё. Та самая древняя, нечеловеческая сила, что минуту назад рвала цепи и ломала кости, теперь стала тонкой, как игла. Она тянулась к парню не через плоть – через то, что осталось от его души, зажатой в тисках чужой воли.       – Слышь, – голос её был слабым, но в нём звучало то, что не терпит возражений. – Ты чей?       – Что? – парень вздрогнул, и в его голосе, впервые за эту ночь, прозвучало что–то живое.       – Я спрашиваю, – Рая приподнялась на локте, и пламя за её спиной полыхнуло ярче, отбрасывая на её лицо золотистые, танцующие тени, – ты чей будешь? Своим умом живёшь, али как?       Пистолет опустился. Медленно, неуверенно, будто рука, державшая его, вдруг забыла, зачем он здесь.       – Я… – парень моргнул. Потёр лоб свободной рукой. – Я… как я здесь оказался?       В его глазах, секунду назад пустых и покорных, плескалось непонимание. Настоящее, человеческое, испуганное. Он посмотрел на свои руки, на пистолет, на дымящийся магазин – и лицо его побелело.       – Что… что происходит? Где я? Кто…       – Тихо, – Рая подняла руку, и этот жест, слабый, почти беспомощный, почему–то подействовал лучше любого приказа. – Тихо, глаголю. Не дёргайся. Думай.       Она смотрела на него, и где–то глубоко в её зелёных глазах, на самом дне, мерцало что–то, похожее на нить. Тонкую, серебристую, почти невидимую. Она тянулась от неё к парню, к его вискам, к его затылку, к тому месту, где чужая воля въелась в его сознание, как ржавчина въедается в железо.       – Ты не свой сейчас, – сказала Рая, и голос её стал тише, интимнее, будто они были одни во всём мире. – Чужая воля тобой ворочает. Чужая боль тебя кормит. Чужая ненависть твоими руками машет. А своё–то где? Своё–то хоть осталось?       Парень замер, рухнул на колени. Пистолет выпал из его пальцев, звякнул о бетон, отскочил в сторону. Он стоял, глядя на свои ладони, и по его лицу текли слёзы – беззвучно, неконтролируемо, как вода из прорванной трубы.       – Я не помню… – прошептал он. – Я не помню, как… сколько… Я просто… она сказала, что… что я нужен… что так надо… что…       – Знаю, – перебила Рая. – Знаю, отрок. Не твоя вина. Не твой выбор.       Она протянула руку – израненную, обожжённую, но всё ещё живую – и коснулась его лба. Пальцы её были холодными, как земля в зимнем лесу, и от этого прикосновения по телу парня прошла дрожь – не боли, а освобождения.       – Жизнь долга, – сказала Рая, и в голосе её не было ни осуждения, ни жалости. Только странная, древняя мудрость. – Может, сможешь отмыться. Если захочешь. Если себя найдёшь.       Парень смотрел на неё, и в его глазах, сквозь слёзы, сквозь страх, проступало что–то ещё. Благодарность. Или надежда. Или просто тот самый человеческий свет, что не могут погасить никакие чужие боги.       – Вали, – повторила Рая, и теперь это слово прозвучало не как приказ, а как разрешение. – Вали отсюда. Живи. Пока можешь.       Он не побежал. Он развернулся и пошёл – шатаясь, спотыкаясь, но с каждым шагом всё твёрже, всё увереннее. И когда он скрылся в темноте, Рая, проводив его взглядом, позволила себе упасть обратно на пол.       – Ну, – прошептала она в пустоту. – И то хлеб.       А наверху, в небе, пепел смешивался со снегом. Он падал на землю, покрывая её тонким серым слоем, и в этом пепле, если присмотреться, можно было разглядеть крошечные, едва заметные искры. Они не гасли, а, падая, прорастали. Тонкие, бледные ростки пробивались сквозь слой пепла, сквозь мёртвую землю, и на них, через мгновение, распускались цветы. Не те, что продают в магазинах – маленькие, дикие, с лепестками цвета утренней зари.       Они цвели там, где ещё минуту назад горел огонь. Цвели, чтобы осыпаться через секунду. Но цвели.       Машина, увозившая Диану, скрылась за поворотом, и последним, что она видела в зеркале заднего вида, было зарево над городом. Золотистое, медовое, странное. Она не знала, что это – пожар или то, что бывает, когда старая, добрая, безумная сила уходит, оставляя после себя не пепел, а цветы.       Но где–то в глубине сознания, там, где ещё теплилась искра надежды, она услышала голос. Слабый, насмешливый, похожий на шёпот листвы:       – Ох, девка, глупа вельми твоя голова… Ныне у них еси. А аз, стало быть, отдохну малость. Вечность – не мера. Авось узримся.       И Диана, несмотря на боль, несмотря на страх, улыбнулась. Потому что в этом голосе было что–то такое, от чего даже в самые тёмные времена становится легче. Что–то, что помнило лес, помнило цветы, помнило, зачем она осталась.       Просто хотела.       А что ещё нужно, чтобы сделать правильный выбор?       В машине, которая увозила Диану, было тихо. Камилла сидела на переднем сиденье, листая что–то в телефоне. Водитель, молодой парень с безразличным лицом, сосредоточенно смотрел на дорогу. Диана лежала на заднем сиденье и смотрела в потолок. Её тело не слушалось, но разум работал с пугающей ясностью. Она думала о Рае.       – Она жива? – спросила она, и её голос был чужим, незнакомым.       Камилла обернулась. Её лицо было спокойным, почти скучающим.       – Не добили мы – добьёт пожар, – ответила она. – Без шансов. Ты принесла смерть в её дом, – продолжала Камилла, не обращая внимания на реакцию. – Как принесла смерть в свой собственный. Как принесёшь смерть везде, где появишься. Ты – чума, Диана. И единственное, что ты можешь сделать для тех, кого любишь, – это умереть.       Глаза предательски защипало, но Диана не нашла что возразить. Может быть, у Раи был шанс. Может быть, она успела доползти до чёрного хода. Может быть, её кто–то спас. Может быть…       Но она знала. Знала, что Рая мертва. Знала, что её убили из–за неё. Знала, что это никогда не кончится. Что она будет приносить смерть всем, кто попытается ей помочь, до тех пор, пока сама не умрёт. Или пока не станет такой же, как они.       Она лежала на холодном кожаном сиденье, и слёзы наконец потекли по её лицу. Беззвучно. Беспомощно. Безнадёжно.       Машина ехала в темноту, и в этой темноте, где–то далеко, на окраине города, догорал цветочный магазинчик «Флора», и пепел, лёгкий, серый, поднимался в небо, смешиваясь с первыми хлопьями снега, который, казалось, решил выпасть в этом году раньше обычного, чтобы укрыть землю, уставшую от крови, от боли, от той бесконечной, беспросветной осени, которая никак не хотела заканчиваться.