Наша маленькая страшная история

      Диана плавала в полузабытье, её сознание то проваливалось в черную, беззвёздную бездну, то выныривало, цепляясь за такт двигателя, скрип подвески, навязчивый шорох шин по мокрому асфальту.       Очнулась она от толчка, резкого и беспощадного, отозвавшегося во всех разбитых частях её тела. Машина резко затормозила, замерла. Дверь водителя открылась и захлопнулась с глухим звуком. Грубые мужские голоса, приглушенные, лишенные всякой эмоциональной окраски, обменялись несколькими короткими фразами. Потом дверь пассажирской стороны распахнулась, впуская внутрь порцию холодного, промозглого воздуха, пахнущего остывающим металлом, влажной землёй и далёким, но неумолимым дымом котельных. Кто–то тяжело, с видимым усилием, опустился на сиденье рядом, отягощая собой пространство.       Она заставила себя приоткрыть глаза, затуманенные болью и чем–то ещё, чем–то липким и неживым, что осело на её ресницах. На заднем сиденье, вполоборота к ней, сидел Влад. Он был бледным и помятым, на лбу и скулах проступали свежие ссадины, а левый рукав его куртки был закатан, открывая глубокую, уже запёкшуюся рану от укуса. Он дышал тяжело и ровно, взгляд был устремлен в лобовое стекло, в убегающую тьму, но видел он, казалось, что–то за её пределами, нечто, находящееся в прошлом или, быть может, в том коротком, тёмном будущем, которое им оставалось.       Водитель, один из его безликих людей, тень в форме, тронул с места. Машина плавно рванула вперёд, подхватив их, как река подхватывает щепку, чтобы понести к водопаду. Влад медленно, с видимым, почти физическим усилием, повернул голову к Диане. Его глаза, обычно холодные, сейчас были просто пустыми. Усталыми до самого дна, до той последней черты, за которой уже нет ни ненависти, ни сожаления, лишь тяжесть свершившегося.       – Поздравляю, Диан. Твой рыцарь в сияющих доспехах выбыл из игры, – его голос был глухим и ровным, без единой нотки злорадства или торжества. Просто констатация, подобная диагнозу в истории болезни. – В архиве. Попытался сыграть в героя. Пришлось охладить его пыл. Насовсем.       Диана замерла. Сердце её на мгновение остановилось, превратившись в ледяной ком в груди. Весь мир сузился до этих слов, до этого пустого взгляда. Саня. Имя пронеслось в сознании не словом, а ощущением – тепла, глупой, мальчишеской улыбки, того упрямого огонька, что горел в его глазах, когда он говорил о своём долге, о своих пацанах, о том, что нельзя сдаваться. Она вдруг с невыносимой, режущей ясностью увидела его – каким он был в последнюю их встречу, живым, упрямым, верящим, что правда восторжествует. Его больше нет. И никогда уже не будет.       Она попыталась что–то сказать, но из горла вырвался только беззвучный, сухой всхлип.       Влад усмехнулся – коротко, беззвучно, лишь уголок его рта дрогнул в пародии на улыбку.       – Выкладывался, надо отдать должное, на максимум. Даже цапнул меня за руку. На память.       Он пошевелил предплечьем, и по его лицу пробежала быстрая гримаса боли – укус был глубоким, и каждое движение отдавалось в повреждённых тканях. Диана смотрела на эти следы, и в её груди что–то оборвалось. Саша... Из–за неё. Из–за её глупого, бесполезного упрямства.       Эти слова словно сорвали в её душе какой–то последний предохранитель. Всё, что случилось за эти нескончаемые дни и ночи – боль, леденящий душу страх, смерть Раи, её собственная искалеченная, бесполезная рука – всё это померкло, испарилось перед одним–единственным образом: Саньки, её брата по духу, истекающего кровью в пыльном, пропахшем тлением подвале городского архива. Из–за неё. Из–за её любопытства, её упрямства, её проклятого долга, который она, как дура, взвалила на себя и потащила за собой, волоком, марая всех, кто оказался рядом, всех, кто был достаточно глуп, чтобы поверить в её силу. Глеб, Алина, а теперь Саня и Рая... Все эти люди, втянутые в водоворот её личного, выстраданного ада, раздавленные жерновами системы, против которой они были всего лишь мухами.       Влад, словно угадав ход её мыслей, продолжил, глядя в лобовое стекло, в убегающую тьму:       – Ничего личного. Я бы попросил прощения, но это не будет искренне. – Он помолчал, и в тишине салона его голос прозвучал особенно глухо. – Ты знаешь, что самое смешное? Я ведь говорил тебе. Говорил, что будет, если лезть туда, куда не просят. Говорил, что есть вещи, о которых лучше помалкивать. Но нет, тебе же надо было всё знать. Всё увидеть. Всё исправить.       Он достал из кармана куртки свой телефон, чёрный, холодный, безликий предмет, разблокировал его и, не глядя, с небрежным, почти брезгливым жестом, швырнул устройство Диане на колени. Оно ударилось о переломанную кисть, о её беспомощные, забинтованные пальцы, и она тихо, по–звериному вскрикнула и дёрнулась, сжавшись от новой, ослепительной вспышки боли, что пронзила её, как раскалённая спица.       – Что... – её голос был хриплым, чужим, слабым, как шепот умирающего в пустой комнате.       – Звони. Кому хочешь, – его голос был глухим и безразличным, как голос диктора, объявляющего о завершении трансляции. – Это финал, Диана. Так что прощайся. Или зови на помощь. Мне уже всё равно. Ничто из того, что ты сделаешь сейчас, не изменит ровным счётом ничего.       Он откинул голову на подголовник и закрыл глаза, словно выключаясь, отключая последние источники питания. Его отстраненность, это ледяное, тотальное безразличие, было в тысячу раз страшнее любой угрозы, любого крика. Это был не жест милосердия, не капля жалости в море жестокости. Это была окончательная констатация того, что игра закончена, шахматная доска опрокинута, фигуры смешаны в кучу, и теперь можно позволить пешке, этой жалкой, изломанной пешке, сделать свой последний, абсолютно бессмысленный ход перед тем, как и её смахнут в небытие.       – И кстати, – добавил он, не открывая глаз, – та цветочница, Рая... Она ведь приняла тебя. Спрятала. А ты принесла ей смерть. Вряд ли она выберется из того пожара. Как и всем, кто пытался тебе помочь. Не в упрёк. Просто забавно.       Диана сжала зубы так, что хрустнула челюсть. Слова Влада впивались в неё, как ржавые гвозди, оставляя кровоточащие раны. Она хотела закричать, что это не так, что это он, они, Камилла, Егор – все они виноваты, но голос не слушался. Потому что часть её – та самая, тёмная, липкая часть, что поселилась в ней после видений, после прикосновений к чужим смертям – шептала: «А вдруг он прав?»       Дрожащей, но всё ещё послушной левой рукой Диана подняла телефон. Экран был в паутине мелких трещин, как и всё в её жизни сейчас, как само её сознание. Она неуверенно, тыкая подушечкой пальца, промахиваясь, пыталась найти иконку телефона. Пальцы не слушались, были чужими, деревянными. В глазах стояли слёзы – не от боли физической, а от бессилия, от осознания полной, абсолютной своей ненужности в этот последний, отведённый ей миг.       Её палец замер над цифрами. Она хотела набрать номер Саши. Просто услышать его голос, этот спокойный, уверенный голос, который всегда говорил: «Всё будет хорошо, Диан. Мы что–нибудь придумаем». Но её палец так и не коснулся экрана. Потому что она поняла. Поняла окончательно, бесповоротно, с той страшной ясностью, которая бывает только перед самым концом. Его голоса больше нет. Никогда уже не будет. И некому сказать, что он был для неё главным человеком. Не братом, не другом – чем–то большим, чем вся её короткая, сломанная жизнь.       Она знала, что не может сказать правду родителям. Но услышать их голоса... хотя бы в последний раз... украсть у неумолимого потока времени один–единственный, украдкой сделанный снимок былого счастья... Она набрала номер матери.       – Давай, – глухо сказал Влад, не открывая глаз. – Времени мало.       Она набрала номер матери.       Один гудок. Он прозвучал в тишине салона, как удар колокола по пустоте. Второй. Третий. Каждый – пытка. Диана вдруг с ужасом поняла, что надеется – не ответят. Что телефон упал в ванну, разрядился, потерялся. Что она просто услышит механический голос и сможет повесить трубку, не сказав ни слова, не сделав этот последний шаг.       Но на том конце сняли.       – Алло? – голос матери был сонным, тёплым, таким родным, что у Дианы перехватило горло. Она вдруг остро, до спазма, до рвущей боли в груди, почувствовала, как далеко она сейчас от того мира, где пахнет мамиными духами, где на кухне всегда есть горячий чай, где можно просто лечь на диван и укрыться пледом, и всё будет хорошо.       Она хотела закричать: «Мам, забери меня! Пожалуйста, забери меня отсюда! Я боюсь, мамочка, я так боюсь!»       Но вместо этого она услышала свой голос – чужой, неестественно высокий, дребезжащий, как у плохой актрисы, играющей в школьном спектакле.       – Мам... привет.       – Диан? Что случилось? Почему ты звонишь с чужого номера? Ты плачешь?       Диана зажала рот рукой, чтобы мать не услышала её дыхания. По щекам текли слёзы – горячие, солёные, бесконечные. Она чувствовала, как кровь из раны на ладони смешивается с ними, стекает по подбородку, капает на телефон. Капли были тёплыми, почти горячими. Она посмотрела на них, на эти алые пятна на треснувшем экране, и вдруг поняла, что это, возможно, последнее, что от неё останется. Не слова. Не мысли. Просто кровь. И этот звонок. Этот жалкий, лживый, полный любви звонок.       – Нет, я не плачу, – сказала она, и голос её сорвался на полуслове, превратившись в сдавленный, удушливый всхлип.– Я просто... простудилась когда гуляла. Нос заложен.       – Доченька, ты уверена? Голос у тебя какой–то... странный.       Диана закрыла глаза. Перед внутренним взором всплыло утро – тёплое, солнечное, бесконечно далёкое. Мама на кухне в своём стареньком халате, жарит блины, напевает что–то из восьмидесятых. На плите свистит чайник, отец делает чай для домашних, а себе кофе, такой крепкий, что от одного запаха обои слезают. Руслан дразнит её за столом, тычет вилкой в её тарелку. Обычное утро. Такое обычное, что она никогда его не ценила. А теперь оно казалось раем. Потерянным, недосягаемым, навсегда ушедшим раем.       – Мам, – голос дрогнул, и она не смогла это контролировать. – Мам, я тебя... я тебя очень люблю.       – И я тебя люблю, солнышко. Ты меня пугаешь. Что–то случилось? Скажи честно.       – Ничего не случилось, – она почти выкрикнула это, слишком громко, слишком отчаянно. И тут же испугалась, что мать поймёт. Она попыталась выровнять дыхание, но лёгкие горели, а сердце колотилось где–то в горле. – Просто... просто я вспомнила, как мы с тобой в прошлом году в парк ходили. Помнишь? Ты мороженое купила, и оно растаяло…       – Помню, – голос матери стал мягче, теплее. – Ты ещё сказала, что это я виновата, потому что слишком долго выбирала скамейку.       – Мам... – голос Дианы сломался окончательно. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с кровью, капали на телефон, на её разбитую руку, на сиденье машины. Она уже не пыталась их скрыть. – Мам, я хочу, чтобы ты знала... ты всегда была самой лучшей мамой. Самой–самой. И папа... передай папе, что я... что я его тоже очень люблю. И Руслану... и Руслана... я всех вас люблю. Очень–очень. Вы самое лучшее, что у меня было.       – Диана, что происходит? – в голосе матери появилось напряжение, та нотка, которую ребёнок узнаёт всегда, даже если не хочет. – Ты меня пугаешь. Ты где? С тобой всё в порядке?       «Нет, мам, – подумала Диана. – Всё очень плохо. Я никогда больше не войду в свою комнату, не лягу на свою кровать, не услышу, как ты ругаешь Руслана за то, что он не выключил свет в ванной. Никогда».       – Всё хорошо, мам, – сказала она, и голос её был ровным, спокойным, мёртвым. Она вдруг почувствовала странную, ледяную ясность. Как будто кто–то выключил эмоции, оставив только голую, необходимую для выживания функцию. – Просто я вспомнила, как мало говорила вам, что люблю. И захотела сказать. Прямо сейчас. Не откладывать. Я очень–очень соскучилась.       – Глупая ты моя, – мать всхлипнула – совсем чуть–чуть, но Диана услышала. – Мы тебя любим. Всегда любили. И ты у нас самая лучшая. Даже когда скандалишь. Даже когда двойки приносишь. Даже когда...       – Мам, – перебила Диана. Ей нужно было сказать это сейчас, пока голос не сорвался окончательно, пока она не разревелась в голос. – Прости меня за всё. За то, что я не всегда тебя слушалась. За то, что грубила. За то, что... за то, что не успела стать лучше.       – Диана, ты меня пугаешь, – голос матери стал резче, тревожнее. – С тобой точно всё в порядке? Может, мне приехать? Я могу взять билет на завтрашний...       – Не надо, мам, – Диана сглотнула, чувствуя, как кровь из разбитой губы смешивается со слезами, стекает по подбородку. – Не надо. Я просто... я просто хочу, чтобы ты знала. Ты самая лучшая мама на свете. И папа самый лучший. И я вас очень–очень люблю. Обещай, что будешь помнить это. Что бы ни случилось.       – Диана...       – Обещай.       – Обещаю, доченька. Но ты меня пугае...       – Мне пора, мам. – Голос сорвался, превратился в шёпот, в молитву, в последний вздох. – Я люблю тебя.       Она бросила трубку, не дожидаясь ответа. Не в силах вынести ни секунды этого доброго, ничего не ведающего участия. Телефон выпал из ослабевших пальцев, ударился о пол машины и отскочил куда–то под сиденье.       Диана закрыла лицо здоровой рукой и заплакала. Не так, как плачут взрослые – сдержанно, тихо. А так, как плачут дети – навзрыд. Она вдруг почувствовала себя маленькой–маленькой, лет пяти, когда потерялась в супермаркете и испугалась, что никогда больше не вернется домой. Тогда мама нашлась – вышла из–за стеллажа с крупами, взяла её за руку, сказала: «Ну что ты, глупенькая, я же здесь». Сейчас мама не придёт. Не выйдет из–за стеллажа. Не возьмёт за руку.       – Я хочу домой, – прошептала она в пустоту. – Я хочу домой...       И сквозь этот водоворот беспросветного отчаяния, как ледяной луч прожектора, пробилась чужая, холодная мысль: «Они же теперь поймут, что что–то не так... Бросят всё. Приедут сюда...» Её рыдания на секунду пресеклись, задушенные этой ледяной логикой. Ужас стал двойным: её собственный – от горя, и чужой – от неотвратимости. Она действительно уничтожала всё, что ей было дорого, и даже её отчаяние было уже не совсем её.       Она подняла голову, посмотрела на Влада. Он сидел, отвернувшись к окну, и в тусклом свете приборной панели она увидела, как его челюсть сжата, как на скулах ходят желваки.       И тогда он повернулся. Медленно. Его движение было тяжелым, будто он двигался под водой, преодолевая сопротивление не воздуха, а собственной усталости, собственной, накопленной за десятилетия, грязи. Он смотрел на её содрогающуюся спину, на жалкий изгиб её позвоночника, на её сломанную, перевязанную грязными бинтами руку, беспомощно лежащую на коленях. И вдруг его рука – та самая, что наносила удары, что держала оружие, что душила и ломала – потянулась к ней. Не для нового удара. Не для грубого отталкивания. Он просто положил свою тяжелую ладонь ей на затылок. Жест был почти что утешительным, отеческим, но от этого – лишь более чудовищным. Это было прикосновение палача, предлагающего утешение своей жертве на эшафоте.       – Тише, – его голос прозвучал приглушенно, почти как тот шепот, что доносился из леса. – Всё уже решено.       Его прикосновение было невыносимым. Эта исковерканная, больная пародия на заботу, на участие. В нём не было ни капли истинного утешения, лишь тягостное, липкое разделение общей вины, общего падения. Они были сообщниками в этом аду, двумя грешниками, связанными одной верёвкой, которую вот–вот натянут. И в этом жесте была страшная правда: они оба были обречены, и в своей обречённости они, наконец, стали равны.       – Знаешь, что самое смешное? – его голос был тихим, почти ласковым, и от этой ласки кровь стыла в жилах. – Я ведь пытался тебя спасти. Вначале. Когда ты позвонила из участка, я приехал. Я думал, ты поймёшь. Увидишь, как всё устроено, и смиришься. Будешь умной девочкой, будешь делать что говорят, и, может быть, даже выживешь. Но нет. Тебе же надо было воевать. Со всеми. Со мной. С Камиллой. С самим миром.       Он вздохнул, и этот вздох был полон такой усталости, что, казалось, он несёт на плечах весь вес этого проклятого города.       – Ты думаешь, мне нравится это делать? Тащить на заклание полудохлого ребёнка? – его голос дрогнул, и в этой дрожи впервые прорвалось что–то живое. – Ты думаешь, я не вижу, что ты просто девчонка? Что у тебя вся жизнь впереди? Но ты сама, своими руками, всё это разрушила. Рая могла бы жить, если бы ты не пришла к ней. Саша... – он сделал паузу, и в ней было столько яда, что им можно было отравить целый город. – А твоя сестра... она сбежала. Бросила тебя. А ты осталась. Одна. Со своими принципами, которые никому не нужны.       Он сжал пальцы на её затылке, не больно, но крепко, заставляя её смотреть ему в глаза.       – Ты во всём виновата, Диана. В том, что случилось с Раей. В том, что случилось с Сашей. В том, что мне приходится делать это сейчас. Если бы ты была послушной, если бы ты просто делала, что тебе говорят, ничего бы этого не было. Но нет. Тебе надо было быть героиней. И вот результат. Твоя подруга сгорела заживо. Твой друг истек кровью в подвале. А ты... ты сейчас ляжешь на камень, и я буду резать тебя на куски, пока твоя кровь не напитает землю. И всё это – из–за тебя. Только из–за тебя.       Она не выдержала. Собрав всю оставшуюся волю, все крохи ярости, что тлели в её истерзанной душе, она рванулась, пытаясь сбросить его руку, вцепиться в него, укусить, оцарапать, заставить его почувствовать хоть что–то, хоть искру настоящей, живой боли, а не этого леденящего безразличия.       Её движение было жалким и медленным, движение раненого зверька. Он даже не увернулся. Его рука просто переместилась с затылка на шею. Не сжимая, не душа. Просто обхватила её горло, а большой палец грубо уперся в угол её нижней челюсти, в то место, где под тонкой кожей пульсировала жизнь.       – Я сказал, тише, – его голос прозвучал у неё прямо над ухом, низкий, усталый, лишённый всякого тембра. – Всё уже решено.       Но она не сдалась. Не в этот раз. Не тогда, когда за спиной у неё лежали трупы её друзей, её защитников, её прошлой жизни. Собрав всю оставшуюся волю в комок, она изогнулась, как змея, и, прежде чем он успел среагировать, впилась зубами в его предплечье – прямо рядом с раной от Сашиного укуса, в самое чувствительное место. Она вгрызалась с отчаянием загнанного насмерть зверя, чувствуя на языке солоноватый, металлический, тёплый вкус его крови, ощущая, как её зубы погружаются в уже повреждённую плоть. Влад зашипел сквозь зубы – не крик, а короткий, сдавленный звук удивления и острой боли. Его пальцы на её шее на мгновение рефлекторно сжались, заставляя её отстраниться. Это было жалко, больно, унизительно, но это было хоть что–то. Её месть. Её последний выдох неповиновения. Цена в одну каплю чужой крови за океан, пролитой её друзьями.       – Ну ты и сука... – Он не ударил её. Не оттолкнул. Он смотрел на неё, и в его пустых глазах что–то дрогнуло, пошевелилось – не ярость, не ненависть, а нечто похожее на усталое, почти профессиональное уважение. Как будто он увидел в ней наконец не испуганного ребёнка, а равного противника, достойного того, чтобы нанести свой последний, отчаянный удар. – Ну и псина... Даром, что ли, сестра в лесу завела дружбу с Хранителем? Кровь–то одна.       Он смотрел на неё, и она видела в его взгляде странное, искривлённое понимание. Они были зеркалами, отражающими друг в друге одно и то же падение. В его взгляде было не просто признание её отчаяния, а узнавание. Он видел в её метаниях, в этой смеси детских рыданий и внезапных проблесков безжалостной ясности, то же внутреннее расщепление, что годами грызло его самого.       – Последний шанс. Помоги мне выманить Руслану. Позови её. Скажи, что тебе плохо, что ты в опасности. Она прибежит. Сестры ведь такие, да? – он язвительно усмехнулся, но в усмешке этой была трещина. – Отдай её вместо себя. Её дар... он сильнее. Ритуал с ней сработает быстрее, возможно, даже... менее болезненно. Для тебя это – жизнь. Единственный шанс выжить. Для меня... для меня это хоть какое–то оправдание перед самим собой.       – Иди к чёрту, – выдохнула она без единой секунды раздумий, и в голосе её не было ни капли сомнения.       В его глазах погасла последняя искра. Теперь там осталась лишь усталая, серая решимость и... крошечная, едва заметная искорка ненависти. Ненависти к ней, к ситуации, к собственной беспомощности, к тому, что она не оставляет ему выбора, заставляя снова и снова быть монстром.       – Хорошо, – его голос стал низким и опасным, возвращаясь к привычной, отработанной тональности приговора. – Хорошо. Тогда слушай, что будет... Это не быстрый укол. Я буду резать медленно. Ты будешь в сознании, будешь чувствовать каждое движение. Ты будешь просить о смерти, выть как последняя сука – но не получишь её, пока твоё отчаяние не достигнет пика. Час за часом. И всё это время ты будешь смотреть мне в глаза. А в конце... – он сделал паузу, и в ней было что-то почти задумчивое, – в конце я вырву твоё сердце. Пока оно ещё бьётся. И ты успеешь понять, что это конец.       Она физически почувствовала тошноту, её тело свела судорога. Диана зажмурилась, пытаясь выкинуть из головы рождаемые им образы, но они впивались в мозг, как когти. Её здоровая рука непроизвольно дёрнулась к его кобуре – древний, животный инстинкт: прекратить это любой ценой, даже ценой самоубийства. Схватить пистолет, приставить дуло к виску и нажать. Конец.       Но тут же её пронзила вторая, ещё более леденящая мысль, на этот раз её собственная, выстраданная: а что будет с Русланом? Или с Русланой? Они ведь не остановятся. Потеряв «лёгкий» путь в лице Дианы, они переключатся на её сестру. Или додумаются до того, что их брат такой же «паршивой крови». Её самоубийство не спасёт никого – лишь переключит внимание палачей на её семью. Она была в ловушке, где даже смерть не была выходом. Ловушке, которую она сама и помогла создать своим любопытством.       – Видишь? – сипло прошипел Влад, наблюдая за её метаниями. – Даже умереть по–человечески ты не можешь. Потому что ты, как и я, уже в игре. И правила пишем не мы. Она ведь тебя уже предала, ушла сначала к своей Камилле, потом вообще спряталась в лесу и забыла о тебе! О чём ты беспокоишься? Думаешь, мы её после этого отпустим? Нет. Мы найдём её по твоему запаху, по твоей боли, которая навеки останется в этом месте. Мы возьмём её и проделаем то же самое, просто чтобы посмотреть, будет ли её крик звучать иначе. Это неизбежно. Решай, умрёт ли она одна, или вы обе.       – Иди к чёрту, – выдохнула она, и её голос, полный слёз секунду назад, внезапно стал низким и ясным. В её глазах, помутнённых от боли, вспыхнул тот самый огонёк её истинной натуры – не героический, а упрямый, циничный и готовый сгореть, но не согнуться. Она была тем, кто тащил за собой на дно всех, кого любила, но последнюю, никчёмную черту – черту предательства – она не переступила бы даже под пыткой. И этот выбор, окончательный и бесповоротный, на мгновение выжег чужеродный осколок, вернув её себе – пусть искалеченной, но цельной. – Делай что должен. Ты – мой палач. Так что делай свою работу. Исполни свою часть ритуала. А я исполню свою. И мы посмотрим, чья система окажется точнее.       Диана откинулась на сиденье, и её взгляд, только недавно полный животного ужаса, стал пронзительным и холодным, как лезвие. Она улыбнулась. Это была не улыбка отчаяния, а улыбка триумфа, зловещая и абсолютно безумная.       Влад смотрел на неё, и в его глазах боролись шок, неверие и новая, жуткая догадка. Возможно, она лжёт. Возможно, это последняя уловка загнанного в угол разума. Но тон, взгляд... в них была та самая «истина», которую он научился чуять за годы работы.       – Поздравляю, – наконец произнес он хрипло. – Ты только что подписала смертный приговор.       Он выпрямился, и его лицо снова стало каменным. Взгляд – пустым. Только сжатые челюсти выдавали ту внутреннюю борьбу, что бушевала в нём. Он повернулся к водителю и бросил короткое:       – Едем.       Машина рванула вперёд, подхваченная невидимым потоком, унося их в ночь, навстречу тому, что уже не было ни болью, ни страхом, а лишь неизбежным, холодным финалом.       Они остановились на заброшенном карьере. Диана узнала это место – старые разработки, где когда–то добывали песок и гравий, а потом бросили. Сейчас это была огромная, зияющая рана в земле, заросшая кустарником и заваленная ржавым металлоломом. Место, где город закапывал свои отходы, свои секреты, свои смерти.       Она не сопротивлялась, когда её вытащили из машины. Сопротивление требовало воли, а воля была растоптана, размазана по асфальту у НИИ, по пыльным полам архива, по коже его рук. Её сознание плавало где–то над телом, наблюдая со стороны, как её ноги, эти бесполезные придатки, оставляют борозды на земле, когда её тащат.       Чёрные стены карьера нависали над ними, гигантские, немые свидетели, впитавшие за долгие годы столько отчаяния, что уже сами стали его источником. Воздух здесь был густым и тяжёлым, пахнущим озоном после небывалой грозы, окисленным металлом и чем–то древним, плесневелым, что пробивалось из самых недр. На дне, среди груд щебня и скелетов старой техники, ржавых, как проказа, стояли они. Человек двадцать. Тени в капюшонах, без лиц, без имён. Их позы были неестественными, застывшими в напряжённом ожидании, в смеси животного страха и духовной жажды, что превращала их в единый, многоголовый организм, жаждущий кормления.       В центре этого безликого круга, на утрамбованной площадке, где камень был отполирован до блеска не ветром и дождём, а чем–то иным, стоял алтарь. Просто большой, плоский камень, тёмный, почти чёрный, с выбитыми на нём знаками, которые она видела раньше – в НИИ, в Аркадии, в тех местах, где проливалась кровь.       Рядом с алтарём, опираясь на трость, стоял Егор. Он был островком неестественного, вымученного спокойствия, но его пальцы нервно перебирали край плаща, а в уголке рта дёргался крошечный, неконтролируемый тик. Камилла вышла из тени, бесшумно возникнув рядом с Егором. Её лицо сейчас было пустым. Лишь в глазах, казалось, плясали отблески того кошмара, что она помогала творить.       – Привела, – констатировал Егор. Его голос был ровным, безразличным. В нём не было ни удовольствия, ни сожаления. Констатация факта.       – Она истекает кровью, Влад, – заметила Камилла, окинув Диану оценивающим взглядом.       Влад ничего не ответил. Он подошёл к Диане и, достав из внутреннего кармана куртки шприц в защитном колпачке, коротко, без лишних слов, воткнул иглу ей в плечо, под кожу. Диана даже не почувствовала укола – только то, как мир вдруг дёрнулся, замер, а потом стал слишком ярким, слишком резким, слишком реальным. Сердце, которое, казалось, уже готово было остановиться, дёрнулось в груди, заколотилось с бешеной, нечеловеческой силой. Боль, которая была где–то далеко, за слоем ваты, теперь стала болезненно близкой. В каждой клетке. В каждом порезе.       Камилла подошла ближе, держа в руке длинный, изогнутый серповидный клинок с зубчатым лезвием – ритуальный нож, тёмный, матовый, словно впитавший в себя весь доступный свет. Она протянула его Владу, и их взгляды встретились на секунду. В её глазах не было торжества. Только усталость.       – Начинай, – сказала она.       Влад взял оружие. Его пальцы, сильные, с коротко остриженными ногтями, обхватили рукоять с привычной, профессиональной уверенностью. Он посмотрел на клинок, потом на Диану.       – Смотри на меня, – приказал он тихо. – Только на меня.       И тогда он начал.       Грубо, без лишних церемоний, он одним движением разорвал остатки её свитера, обнажив спину до пояса. Холодный воздух коснулся кожи, и она вздрогнула, забилась, пытаясь вырваться, но двое из его людей – молчаливые тени в капюшонах – уже держали её за плечи и за искалеченную руку, сжимая так, что кости захрустели.       – Не надо, – прошептал Влад. – Не усложняй.       Лезвие коснулось её спины, чуть ниже лопаток. Оно было холодным, обжигающе холодным, и от этого прикосновения она замерла, парализованная не болью, а ожиданием.       Первый разрез был медленным. Не стремительным, милосердным движением, а долгим, методичным, сантиметр за сантиметром. Диана закричала. Крик вырвался из неё сам, без её воли – низкий, утробный, нечеловеческий вой, от которого у стоящих в круге перехватило дыхание. Кровь хлынула из раны не сразу. Сначала была белая, ослепительная вспышка боли, а потом – тепло. Тёплая, густая, липкая кровь потекла по спине, по бокам, собираясь в лужи на холодном камне.       Влад работал быстро и аккуратно – насколько это вообще было возможно в данных обстоятельствах. Его руки двигались с какой–то странной, почти хирургической точностью, но в них не было той ледяной отстранённости, с которой работает мясник. Было что–то другое. Он делал это так, будто пытался причинить как можно меньше боли. Будто искал способ выполнить ритуал, не ломая её окончательно. Это было невозможно. Это было бессмысленно. Но он всё равно пытался.       Когда он закончил с разрезами на спине, он перевернул её на спину. Открытые раны соприкоснулись с холодным камнем – и новая волна боли, острее предыдущей, заставила её выгнуться дугой, захлёбываясь собственным криком. Адреналин делал своё дело: она чувствовала всё. Каждый миллиметр, каждую царапину, каждое прикосновение камня к обнажённым мышцам.       – Смотри на меня, – повторил Влад, и его голос, низкий и ровный, вдруг стал почти ласковым. – Не смотри на это. Смотри на меня.       Он поднял окровавленный нож и вонзил его ей в живот. Не быстрым уколом, чтобы убить. А медленным, разворачивающим движением, чтобы вскрыть. Лезвие вошло в плоть с мокрым, рвущим звуком. Диана почувствовала, как оно разрезает кожу, мышцы. Агония, которую она испытывала до этого, была лишь прелюдией. Теперь она стала вселенской. Её тело выгнулось на камне в судорожной, неконтролируемой дуге – не сознательное движение, а рефлекс умирающей плоти, последний крик нервной системы, отказывающейся верить в происходящее.       Где–то на периферии сознания она услышала голос Камиллы:       – Давление падает. Она уходит.       – Делай.       Ещё один укол. Мир вспыхнул так же болезненно ярко как и в первый раз.       – Видишь? – его голос был рядом, над самым ухом, тихий, усталый, почти сочувствующий. – Видишь, как это работает? Твоя жизнь вытекает из тебя, питает камень, питает ритуал. Твоя боль, твоё отчаяние – всё это топливо.       Она не могла говорить. Горло свело. Только хрип, булькающий, мокрый, вырывался наружу, смешиваясь с кровью, что текла по подбородку.       – Жертва, – сказал он, не оборачиваясь.       Из круга теней выступил юноша. Его глаза были пусты, восторженны, смотрели на происходящее с экстатическим ужасом.       – Первая жертва, – произнёс Егор. – Кровь за кровь.       Влад взмахнул кинжалом. Движение было быстрым, профессиональным, выверенным и абсолютно бездушным. Клинок глубоко вошёл в шею юноши. Алая струя хлынула фонтаном, брызнув на Диану, на Влада, на высеченные на полу символы. Кровь была горячей, почти кипящей. Она смешалась с её кровью.       – Вторая жертва. Плоть за плоть.       Женщина. Она не сопротивлялась. Не закричала, когда нож вошёл в её живот. Только тихо вздохнула и упала на колени.       – Третья жертва. Душа за душу.       Мужчина. Он подошёл сам. Он смотрел на Диану, и в его глазах было узнавание. Он знал, что идёт на смерть. И шёл.       Влад ударил его в сердце. Один удар. Точный, профессиональный.       Егор смотрел на происходящее с профессиональным, почти научным интересом. Камилла стояла в стороне – отвернувшись, кусая губу, чтобы не выдать себя. Возможно, даже у таких, как она, был предел.       А Влад вернулся к ней. Он опустился на колени рядом с камнем, и его рука легла на её лоб. Пальцы были холодными, мокрыми от чужой и её собственной крови, но этот жест был таким человеческим. Таким отчаянным.       – Почти всё, – прошептал он. – Ещё немного. Потерпи.       Диана не могла ответить. Её горло давно сорвало криком, и теперь оттуда вырывалось только хриплое, булькающее дыхание – влажное, чужое, будто не её лёгкие работали, а чьи-то чужие. Но она слышала. Всё слышала.       И видела.       Тьма на краю зрения сгущалась, но не равномерно – она подкрадывалась с боков, оставляя в центре маленький, тающий островок света. Как будто кто-то медленно задвигал шторы, и последнее, что ещё освещалось, – это лицо Влада, склонённое над ней.       Она чувствовала, как его пальцы скользят в ране, раздвигают края, и холодный воздух касается того, что никогда не должно было быть снаружи. Не резкая боль, а глубокое, разрывающее давление, от которого перехватило дыхание окончательно. Лёгкие дернулись, пытаясь вдохнуть, но не нашли воздуха. Только пустоту. Только холод, расползающийся изнутри, как чернильная капля по промокашке.       «Так вот оно как», – подумала она. Удивительно спокойно. Почти буднично.       Его пальцы нащупали то, что искали, сомкнулись вокруг – влажного, тёплого, ещё живого. Она почувствовала этот рывок не телом – сознанием. Где-то там, в глубине, где кончается плоть и начинается то, что называют душой, что-то оборвалось. Не щёлкнуло, не хрустнуло – просто перестало быть.       Последнее, что она увидела, – его руку, поднятую над ней. В пальцах – тёмный, мокрый комок, пульсирующий, ещё живой. Её сердце. Оно билось там, в чужой ладони, отдельно от неё. Один раз. Второй.       «Странно», – подумала она. – «Оно такое маленькое».       И в этот момент, когда зрение уже погасло, когда мир сузился до одного-единственного звука – тяжёлого, неровного дыхания человека, который держал её сердце в руках, – её губы дрогнули.       Это не было улыбкой. Не в привычном смысле. Не было ни радости, ни облегчения, ни даже той горькой иронии, которую она так любила в жизни. Это было просто движение – слабое, едва заметное, почти неуловимое. Уголки губ приподнялись на долю секунды – и замерли.       Так улыбаются, когда засыпают и слышат сквозь сон: «Спокойной ночи, я тебя люблю». Так улыбаются, когда боль наконец отпускает – не потому, что стало легче, а потому, что больше нет сил её чувствовать.       Влад замер.       Он видел эту улыбку. Наверное, ему показалось. Наверное, это судорога, предсмертный спазм мышц. Наверное, ему просто хочется так думать.       Он смотрел на её лицо – бледное, застывающее, уже не принадлежащее этому миру – и не мог отвести взгляд.       – Прости, – прошептал он. – Прости меня.       Она не услышала. Или услышала – кто теперь разберёт?.