stumble into the sun

Хаджиме толкается медленно, постепенно, и изо всех сил старается не шевелиться, когда у Ойкавы перехватывает дыхание. – Черт, – бормочет он в теплую кожу на колене Ойкавы, когда чужие пятки вжимаются в его спину. Сейчас Ойкава всем телом прижимается к Хаджиме, обнимает его за плечи и тяжело дышит, разметавшись по простыням, а его член источает тонкий, сводящий с ума жар. – Ты в порядке? – Подожди, – говорит Ойкава, тяжело дыша, – притормози, замри на секунду. Его глаза стекленеют, устремляясь куда-то вдаль, за напряженное плечо Иваизуми. – Да, да, конечно, – отвечает Хаджиме, снова прижимаясь губами к тонкой коже на коленке Ойкавы. Он слегка поворачивает запястье, большим пальцем поглаживая член Тоору под самой головкой. Они занимались этим всего несколько раз, однако их вполне достаточно, чтобы понять, насколько хорошо им может быть вместе. Впрочем, даже этого иногда бывает недостаточно. Сегодня все происходит медленно, Ойкава напряжен и не сосредоточен, и Хаджиме сжимает пальцы другой руки, той, которая обхватывает чужое бедро. Мышца на ощупь теплая и слегка подрагивает. – Что ты хочешь, чтобы я… – Ойкава сжимается, возможно, непроизвольно, и Хаджиме со стоном замолкает, задействуя все свое самообладание, чтобы не сорваться в пучину оргазма. – Что тебе нужно, чтобы я сделал… Что я могу… – Просто говори что-нибудь, Ива-чан, – отзывается Ойкава требовательным, почти резким тоном, который означает, что ему не хотелось бы, чтобы Хаджиме спрашивал об этом. Его голос звучит почти грубо. – Отвлеки меня. – Хорошо, – выдыхает Иваизуми. – Черт, без проблем. Ты… Ты сделал домашнее задание по литературе на пятницу? Я не могу понять… – Боже мой, Ива-чан, я не имел в виду разговоры о школе, – произносит Ойкава, неровно смеясь, и Иваизуми снова стонет, еще глубже погружаясь в его тугое тепло. Он мог бы провести так остаток своей жизни, глядя на густой румянец, растекающийся по груди Ойкавы, на его затуманенные от удовольствия глаза, трахая его так быстро или так медленно, как только может, заполняя его своим членом, заставляя Ойкаву выглядеть кульминацией всех его сексуальных фантазий лет так с тринадцати, и, боже, он правда так любит его, так любит трахаться с ним, так любит… – Да, – стонет Ойкава, и Хаджиме вдруг понимает, что все это время говорил вслух. Одна из рук Тоору зарывается в его волосы. – Пожалуйста, не останавливайся. Как удачно. – Ты ощущаешься так хорошо, – выдыхает Хаджиме, одной рукой продолжая ласкать наливающийся кровью член Ойкавы. Его бедра двигаются вперед, позволяя члену проникнуть еще глубже, все еще не до предела, но уже близко, так чертовски близко. Никогда еще ему не было настолько плевать на то, какие слова срываются с его губ. – Черт возьми, ты потрясающий, ты такой горячий, ты… Ты такой красивый и как же ты хорош, – он толкается глубже, ему все еще есть, куда двигаться, и Ойкава гортанно стонет, заставляя Хаджиме испытывать целую бурю эмоций. – Ты так хорош, Тоору, ты молодец, ты так прекрасно принимаешь мой член, и поэтому… Ойкава кончает. Это невероятно. И Хаджиме оставляет свои попытки сдерживаться. Когда он выходит из Тоору и падает рядом с влажным пятном на постели, счастливо вздыхая, Ойкава переворачивается на живот и мгновенно прячет лицо в ладонях. Он покраснел до кончиков ушей. – Срань господня, – хрипит Хаджиме. – Боже мой, – шепчет Ойкава. Вот так, по сути, случайно они и обнаружили, что комплименты оказались тайным кинком Тоору.

***

Хаджиме приходится ждать около недели, прежде чем ему выдается шанс остаться наедине с Матсукавой и Ханамаки в раздевалке после тренировки. Ойкава все еще на площадке, читает Кьётани лекцию о дезодорантах и правильном их применении, так что Иваизуми полагает, что у них есть как минимум несколько минут. – Итак, – говорит он, снимая форменную футболку и бросая ее поверх спортивной сумки. – Вы, народ, что-нибудь знаете о людях, которых заводит, когда им говорят приятные вещи? Матсукава резко захлопывает свой шкафчик. – Боже мой. Хаджиме игнорирует его, пытаясь не выдать волнения в своем голосе. – Вроде как, знаешь, когда им говорят, что они… Матсукава поднимает руки вверх, как будто ему не хотелось бы ни прикасаться, ни хоть как-то быть затронутым темой, которая обсуждается в этот самый момент. – Боже мой, – повторяет он ровным голосом. – Боже мой. – Да как ты смеешь, – подает голос Ханамаки, приподнимаясь со своего места на скамейке между парнями, где он до этого лежал. – Эй… – начинает Хаджиме, чувствуя себя так, будто его немножечко, самую малость начинают загонять в угол. – Боже мой, – руки Матсукавы все еще подняты. – Да ты просто больной ублюдок, – Ханамаки прищуривается. На нем нет штанов. Матсукава продолжает расхаживать взад-вперед перед шкафчиками. – Боже мой, – повторяет он. Голос Хаджиме срывается на рычание. Ханамаки прижимает руку к груди, словно от ужаса. – Да ладно вам, я даже не… – Прямо перед моим салатом! – шипит Ханамаки, выглядя глубоко преданным. Матсукава медленно направляется к выходу из раздевалки, продолжая повторять свою мантру. На них обоих нет футболок. – Боже мой, – Матсукава уже почти вышел за дверь. Ханамаки уверенными движениями приближается к нему. – Боже мой? – Боже мой, – соглашается Ханамаки, пятясь к двери и не сводя глаз с Хаджиме. На Такахиро, в общем-то, только трусы и спортивные гольфы. Он все еще выглядит искренне оскорбленным, когда дверь захлопывается, оставляя Иваизуми стоять в одиночестве рядом с грудой их униформы. – Боже мой! – эхом раздается из коридора. Хаджиме впечатывает кулак в дверцу шкафчика.

***

Им есть над чем работать, и пусть на это уходит пара попыток, они добиваются определенного успеха. Смущение Ойкавы из-за его открывшегося кинка не проходит бесследно, хотя ему, очевидно, невыразимо нравится происходящее. И теперь, когда они оба знают, что могут использовать этот маленький трюк, Ойкава начинает страстно желать этого. Он потребует, чтобы Хаджиме начал говорить, покраснеет до корней волос, а потом вызывающе улыбнется и будет встречать каждый новый комплимент ироничным признанием своей гениальности в жизни, в любви и в том, как нужно принимать член. Хаджиме довольно скоро понимает, что Тоору напуган. В этом нет ничего удивительного; Ойкава боится многих вещей, и будет по-особенному избегать признания каждой из них, если представится такая возможность. Первый раз, когда Хаджиме зажимает Ойкаве рот ладонью, продолжая настаивать на том, что он хороший человек, что он достоин любви, и что Иваизуми никого еще не любил так сильно, ощущается как великое откровение. Словно небеса разверзлись, а моря расступились. Все тело Ойкавы становится ярко-розовым, и он кончает в Хаджиме так несдержанно, будто у него не оставалось выбора. И вот однажды вечером, когда родители Ойкавы уехали на выходные в Токио, настоятельно порекомендовав сыну хотя бы на этот раз перестирать чертовы простыни (сам Тоору отнесся к этой просьбе спокойно, а вот Хаджиме – совсем нет), Иваизуми опустился на колени на кровати Ойкавы, притягивая его к себе за лучший школьный галстук, большая часть которого умудрилась уместиться в зажатый кулак. Иногда он все еще чувствует себя странно из-за того, что они трахаются в спальне Ойкавы. У Хаджиме с этим местом связано даже больше детских воспоминаний, чем с его собственным домом, и нельзя отрицать, что есть нечто особенное в том, чтобы заниматься сексом там, где по стенам развешаны плакаты Ойкавы (по одному на каждую из последних пяти волейбольных команд, выходивших на Олимпиаду), валяется его грязное белье (растянутая футболка с изображением парижского Диснейленда, подаренная сестрой еще в начальной школе) и его рабочий стол с креслом на колесиках (Хаджиме вытер об него козявку, когда ему было восемь, и до сих пор не уверен, заметил ли это Ойкава). Секс в таком месте заставляет почувствовать, будто они каким-то образом переступают границы дозволенного. Конечно, спальня Ойкавы – это еще и то место, где они спали рядом под одеялами с динозаврами, когда им было по шесть лет и они вместе заболели гриппом, и где они впервые поцеловались, нерешительно, боясь испортить то, без чего не могли представить свою жизнь. Ойкава признался ему в любви, когда был одет в растянутую футболку с изображением парижского Диснейленда, и Хаджиме ответил ему взаимностью. Так что, возможно, у них больше не осталось каких-либо границ дозволенного, которые они еще могли бы переступить. – Ты абсолютно уверен в этом, да? Ойкава сидит напротив него на кровати, прислонившись к изголовью. Он внимательно наблюдает за Хаджиме. Когда их взгляды встречаются, он улыбается так ослепительно, будто намеревается затмить собой солнце. – Ну конечно, Ива-чан, – тянет он. Тоору сидит, скрестив ноги и обхватив ладонями лодыжки. Хаджиме пялится на его руки. – Кто бы не хотел, чтобы их прекрасный парень весь вечер осыпал их комплиментами? Костяшки его пальцев побелели. Хаджиме снова поднимает на него взгляд и хмурится. – Я серьезно, придурок. Я не стану делать это, если ты на самом деле этого не хочешь. Он терпеливо дожидается, пока ухмылка сползет с лица Ойкавы. Вместо этого он краснеет и немного сжимается, и можно услышать, как тяжело он дышит. Как будто прикидывает свои шансы. Даже Хаджиме нечасто удается увидеть такое, и он крепче сжимает чужой галстук. – Я хочу этого, – произносит Ойкава более твердым голосом, чем мог ожидать Хаджиме. – Только еще… Свяжи мне руки. Не позволяй прикасаться к тебе. Брови Хаджиме поднимаются. – Уверен? Это не похоже на то, чем они занимались раньше. Иваизуми бы и в голову не пришло поднимать эту тему. Ойкава напряженно кивает. – Уверен. Я пну тебя, если решу, что нам пора остановиться. Иваизуми тоже нравится мысль об этом. Он ловит себя на том, что кивает, и образ Ойкавы, высокого, улыбающегося, уведу-твою-девушку Ойкавы, связанного, с кляпом во рту и руками Хаджиме на лице, это просто… Хаджиме соскальзывает с кровати, чтобы подхватить еще парочку галстуков. Ойкава тихо смеется за его спиной. – Вот, – говорит он, снова становясь на колени на кровати и держа в руках второй лучший школьный галстук Тоору. – Свяжем спереди или сзади? Его член уже начинает наливаться. Член Ойкавы тоже краснеет, поднимаясь между его бедер. Тоору прикусывает губу. – Сзади, – говорит он через мгновение и поворачивается, чтобы Хаджиме мог добраться до низа его спины, чуть выше ягодиц, где он скрестил запястья. Иваизуми завязывает галстук петлей, оставляя концы свободно свисать. Для большей уверенности он подкладывает Ойкаве под спину еще одну подушку. – Удобно? – спрашивает он, когда Тоору откидывается назад, и получает в ответ кивок. – Хорошо. Я собираюсь заткнуть тебе рот кляпом. От этого слова в комнате, кажется, становится еще жарче. Ойкава высовывает язык и облизывает губы. Его взгляд прикован к последнему галстуку, зажатому в кулаке Хаджиме. Он снова кивает. Член Хаджиме пульсирует. Иваизуми медленно наклоняется вперед, переводя взгляд с темных глаз Ойкавы на его шею, словно он дикая лошадь, которую нужно удержать, чтобы она не сбежала. Он протягивает руки, позволяя кончику галстука скользнуть по ключице Тоору. Большим пальцем он проводит по чужой ушной раковине. Горячее дыхание Ойкавы касается его щеки. Капитан аккуратно сжимает зубами галстук, и Хаджиме проводит рукой по его раскрасневшейся щеке, туго натягивая его и бережно завязывая. Ойкава шумно выдыхает через нос. Иваизуми не уверен, в какой именно момент он закрыл глаза. Хаджиме садится на корточки. Ойкава выглядит так… Иваизуми не знает, что делать с тем, как выглядит Ойкава. Его глаза по-прежнему закрыты, грудь вздымается, ноздри широко раздуваются, а краска заливает плечи и шею. Его кожа вся горит, словно достаточно всего одного прикосновения, чтобы вспыхнул настоящий пожар. Галстук врезается ему в щеки. Его ноги по-прежнему скрещены в лодыжках, выставляя на всеобщее обозрение его темно-алый член, поднимающийся к пупку. Для Хаджиме всегда было маленькой загадкой, какие части себя Ойкава решит показать, а какие – скрыть. Он хотел что-то сказать. Сейчас уже не может вспомнить, что именно. – Ойкава… – нет, не так. – Тоору… – вот теперь все верно. На челюсти Ойкавы дергается мускул. – Когда во вторник на уроке истории ты почувствовал, что засыпаешь, я не стал тебя будить, потому что был слишком занят, наблюдая за тем, как ты спишь. Глаза Ойкавы широко распахнулись, позволяя ему вперить непонимающий взгляд в лицо Хаджиме. Между его бровей залегла морщинка, как будто эти слова были совсем не тем, что он ожидал услышать. У Иваизуми нет для него объяснений. – Свет играл в твоих волосах, – говорит Хаджиме. Он снова подается вперед, и теперь его колени почти касаются поджатых пальцев ног Ойкавы. – Я мог видеть каждую твою ресницу. Матсукава наговорил мне столько дерьма за это, но ты был таким красивым, Тоору. Меня едва не выгнали из класса, но черт возьми. Ты такой красивый, какими просто не могут быть настоящие люди. Твоя щека так прижималась к твоей руке… – он подносит ладонь к щеке Ойкавы, и она такая теплая, как он и думал. Ойкава не отстраняется, но снова закрывает глаза и прерывисто выдыхает. – …И ты был похож на плод моего воображения, потому что ты не мог быть действительно настолько красивым и все еще любить меня. Он оставляет поцелуй чуть ниже закрытого глаза Ойкавы. Кожа почти горячая и слегка влажная, и Тоору издает неясный звук из-за кляпа во рту. – Ты заслуживаешь меня, ты же знаешь, – произносит Хаджиме, приближая свое лицо к чужому. В мире сейчас не существует других звуков, кроме неровного дыхания Тоору, пальцами цепляющегося за подушки под поясницей. – Ты… Хах, ты, вероятно, заслуживаешь куда большего, чем я, но ты хороший человек, Тоору. Ты верный. Ты добр, когда это важно. Ты так заботишься о команде, и обо мне, и о своем будущем, и… Хаджиме и не подозревал, как много ему хотелось сказать. Его висок соприкасается с виском Ойкавы, а ладонь двигается, пока ей не удается обхватить теплый затылок Тоору и прижать их лбы круг к другу. Капитан не открывает глаз. Иваизуми чувствует, как напряглись сухожилия на его шее. – Ты самый трудолюбивый человек, которого я когда-либо встречал, – говорит он, проводя другой ладонью по груди Ойкавы. Мышцы его живота напрягаются от прикосновения Хаджиме. – Ты заслуживаешь каждой нашей победы. Ты заслуживаешь каждой награды, которую ты получил. Черт, Тоору, ты заслуживаешь попасть в национальную сборную, поехать на Олимпиаду, надрать задницу Ушиджиме и быть счастливым… Тоору, ты правда заслуживаешь быть счастливым, и я люблю тебя, я любил тебя столько, сколько тебя знаю, и… Чужая нога ударяет его по бедру. Хаджиме отшатывается, сердце его замирает. Ойкава свирепо смотрит на него поверх кляпа, его щеки раскраснелись и мокрые от слез. Его плечи напряжены до предела из-за того, что он не может прекратить теребить галстук на своих запястьях. – Черт, – бормочет Хаджиме. – Прости, черт, позволь мне… Он освобождает заведенные за спину руки Ойкавы, и Тоору в ту же секунду сдергивает с себя кляп. Он срывает галстук с шеи и хватает Хаджиме за лицо. Теперь Иваизуми оказывается очень, очень близко к Ойкаве. – Поцелуй меня, – рычит Тоору, пока по его щекам скатываются дорожки слез. – Поцелуй меня, а потом трахни и не прекращай говорить. Лицо Ойкавы покраснело от ярости и бешеного возбуждения. Хаджиме не видит ничего, кроме тьмы в его глазах, изгиба губ и блеска острых зубов за ними. Он думает, что это, должно быть, похоже на то, как если бы он смотрел на солнце. Он думает, что, должно быть, он гребаный тупица, раз посмел влюбиться в него. Ну, что поделать. – Ты это получишь, – ухмыляется он и тянется вперед. Когда их губы встречаются, Ойкава падает на подушки, хватая Хаджиме за волосы и больно оттягивая их, каждое прикосновение его языка сквозит отчаянностью. Он выгибается навстречу Иваизуми, постанывая ему в рот, когда Хаджиме двигает бедрами и их члены на мгновение соприкасаются, и боже, какие же они твердые. Они оба возбуждены, член Ойкавы скользкий от предэякулята; Иваизуми слишком хорошо чувствует это, когда наконец пропихивает руку между их телами. Он готов поклясться, что мог бы кончить в эту самую секунду. Он тяжело дышит в шею Ойкавы, прикусывая скользкую от пота кожу, и снова толкается вперед, пока Тоору впивается пальцами ему в затылок. – Я не… – задыхается Ойкава, вздрагивая, когда костяшки Иваизуми задевают его набухший член. – Я не готовился заранее, Ива-чан. Подай смазку. Хаджиме смеется. Он ничего не может с собой поделать. Он запечатлевает горячий поцелуй на щеке Ойкавы, бормоча: «Люблю тебя, даже когда ты такой невыносимый», – и вслепую шарит рукой по полу рядом с кроватью. Ноги Ойкавы обхватывают его, разводясь еще шире в стороны, когда он садится. Хаджиме не может удержаться от еще одного взгляда. Ойкава смотрит на него горящими глазами, одной рукой вцепившись в свои темные каштановые волосы, а другой поглаживая член. Его полуоткрытые губы влажные и покрасневшие, и когда Хаджиме благоговейно проводит ладонью по его бедру, Ойкава вздрагивает, словно его ударило током. – Ты слишком хорош для меня, – говорит Иваизуми, не в силах остановиться, и Ойкава шипит. – Нет, я идеален для тебя. Трахни меня, Хаджиме, немедленно. Как будто у него есть выбор. Хаджиме выдавливает смазку на свой член, позволяя нескольким каплям упасть на простыню. Когда он поднимает ноги Ойкавы, они мгновенно обхватывают его за талию, пятками упираясь в позвоночник. Он прижимает палец к дырочке Ойкавы, чувствуя, как сокращается мышца, и приподнимает свой член. Тоору втягивает воздух сквозь зубы, горячо и нетерпеливо выдыхая на ухо Иваизуми. Хаджиме оставляет мокрый поцелуй на кадыке Ойкавы, и когда он медленно и поступательно входит в него, то слышит стон Ойкавы у себя на губах. Идеально, идеально, идеально – и это так правильно. Спина Ойкавы выгибается, будто лук. Хриплое, задыхающееся «черт» – это все, что удается сказать Ойкаве, прежде чем Хаджиме снова находит его рот, жаждущий его, изголодавшийся по нему, скользит языком внутрь и стонет, когда Тоору позволяет ему. Он толкается вперед короткими, прерывистыми рывками, которые с каждым разом проникают все глубже, заставляя Ойкаву неровно вздыхать, что опьяняет почти так же, как его губы, его задница или жар его груди, вплотную прижатой к груди Иваизуми. Одна его рука зарыта в волосы Хаджиме; другой он двигает на своем члене так, будто у них осталось не больше пяти минут до уничтожения мира. – Поговори со мной, – выдыхает он, и в его голосе слышится отчаяние, когда Хаджиме снова входит в него, еще глубже, чем прежде. Его щеки снова мокрые, и Иваизуми прижимается к ним губами, резко дыша на кожу. – Да, – шепчет он. – Конечно. Его бедра ноют от нагрузки, но он просто не может двигаться мягче и уж точно не будет замедляться, не тогда, когда Ойкава упирается пятками в его спину, безмолвно умоляя о большем. – Я хочу проводить с тобой каждый день. Хочу просыпаться и засыпать с тобой и делать тебя счастливым, даже если ты придурок… Ойкава тихо смеется, утыкаясь носом в щеку Хаджиме. Он сжимает его член внутри себя, невольно демонстрируя, что уже близок, и его бедра, прижимающиеся к бокам Иваизуми, начинают подрагивать. Хаджиме толкается сильнее, медленно выходит, а потом снова резко входит, заставляя спинку кровати с грохотом ударяться о стену, а руку Ойкавы тисками сжимать его волосы. Между их телами собралась уже небольшая лужица пота. Предэякулят скользит по животу Ойкавы. Хаджиме все еще что-то бормочет ему на ухо. – Я мечтал о тебе, всегда знал, что с тобой будет хорошо трахаться, но даже не представлял, насколько; ты потрясающий, с тобой так хорошо, и ты… Мнгх… Ты был создан, чтобы принимать мой член… Ойкава издает горловой стон, и Хаджиме начинает терять самообладание, его бедра напрягаются сильнее и слегка подрагивают. Он все еще может отстраниться, попытаться продлить сладкую пытку еще немного, но этого не произойдет. Глаза Тоору округляются, как большие блюдца. Его рука на затылке Хаджиме горит, будто клеймо на коже. – Ох, черт, Тоору, – выдыхает Иваизуми. – Я безумно влюблен в тебя, кончи для меня сейчас. Именно это он и делает. Ойкава замирает, каждый его мускул напрягается, когда сперма выстреливает ему на живот и грудь и слегка попадает на подбородок Хаджиме; сквозь длинные каштановые ресницы видны лишь белки его глаз. Его дырочка сжимается почти до боли, и Иваизуми, выругавшись, опускается вслед за ним, прижимаясь носом к изгибу шеи Ойкавы и вдыхая пахнущий потом воздух, когда удовольствие раскаляет его нервы до предела. Его ноги шарят по простыни в поисках опоры, но так и не находят ее. Когда он кончает, они оба стонут; член Ойкавы все еще пульсирует между их телами. Это мгновение повисает между ними жаркой до звезд в глазах секундой, но в конце концов Хаджиме выходит из Ойкавы, вырывая из его груди последний слабый стон, и откатывается в сторону. Глаза Тоору закрыты, но когда Иваизуми проводит костяшками по мокрым следам на щеках, он поворачивает голову и ловит его взгляд. – Не могу поверить, что я влюбился в тебя, – бормочет Хаджиме, чувствуя, как румянец заливает его уши. Он не уверен, что должен говорить подобные вещи теперь, когда они больше не трахаются, но, похоже, это больше не имеет значения. Ойкава смеется и поворачивается лицом к Хаджиме, ухмыляясь, как чеширский кот. – Как будто у тебя был шанс не сделать этого, Ива-чан, – говорит он, и их губы соприкасаются.

***

На следующее утро, когда напряжение Хаджиме достигло пика и он отправил уже вторую подачу прямо в лицо Ойкавы, он вдруг услышал голос Киндаичи с боковой линии. – Капитан и вице-капитан кажутся… более энергичными сегодня? Вы так не думаете, ребята? Ойкава подмигивает и высовывает язык, стоя по другую сторону сетки. Иваизуми собирается его задушить. – О, ты не знал? – раздается скучающий голос Ханамаки. – Ты не знал. Они трахались прошлой ночью, и это их вроде как «акт заботы после». Хаджиме замирает. Мяч, который он держал в руках, ударяется о паркет, звонко подпрыгивая. Голос Матсукавы звучит устало: – Они так милы друг с другом во время секса, что всегда компенсируют это тем, что пытаются прикончить друг друга во время тренировки. Полагаю, это возвращает им, эмоционально отсталым мудакам, некоторое равновесие. Когда Хаджиме наконец перехватывает взгляд Ойкавы, он полон ужаса. Они на самом деле..? – Ого, вау, – восклицает Ханамаки громче прежнего. Когда Хаджиме наконец поворачивается, чтобы посмотреть на него, он обнимает Киндаичи за плечи, указывая на пылающие лица Ойкавы и Иваизуми, словно рейнджер на сафари. – Ого, вау, посмотри. Они тоже не знали. – Мы не… – начинает Ойкава сдавленным голосом, но Матсукава перебивает его. – Боже мой, – шепчет он, поднимаясь со скамейки. Его руки подняты вверх. – Боже мой. – Послушай, Киндаичи, они думали, что это нормально, – продолжает Ханамаки. Киндаичи, все еще удерживаемый рукой семпая, выглядит растерянным и полным сожаления. – Они думали, что это никак не связано с их сексом. Ойкава покраснел, как помидор, цепляясь за свой волейбольный мяч как за последний оплот в этом мире. Хаджиме собирается задушить кого-нибудь до конца дня, и теперь ему уже по большому счету без разницы, кто именно это будет. – Ханамаки, богом клянусь, это не… – Это порно, Киндаичи, – невозмутимо говорит Ханамаки. – Посмотри на их лица. Прямо сейчас ты смотришь порнуху. Киндаичи выглядит так, будто находится на грани смерти. Ойкава как никогда не может подобрать подходящих слов. Матсукава с разбегу врезается в дальнюю стену зала и отскакивает назад. – Боже мой? – вопрошает он, описывая круг вокруг скамеек. Ханамаки глубокомысленно кивает. – Боже мой. – Боже мой, – стонет Ойкава и, позабыв о волейбольном мяче, закрывает лицо руками. – Боже мой, – восклицает Киндаичи. Поблизости не обнаруживается никаких шкафчиков, поэтому Хаджиме отлипает от волейбольной сетки и вместо них бьет Матсукаву.