Растворяясь друг в друге.

      Пасетон уже плыл по течению, почти не отдавая себе отчета в том, куда и зачем направляется. Мощный хвост сам нёс его по знакомой тропе, а в голове стучала одна-единственная навязчивая мысль — туда, к тому месту.       Он бы и рад был сопротивляться этому тихому, но неумолимому зову, однако внутреннее упрямство в конце концов сломалось, уступив место смутному, но сильному желанию.       Прежде чем окончательно осознать свой порыв, он уже наловил целую охапку тех самых крупных, полупрозрачных креветок, что так обожал Кейл. С этим нехитрым трофеем, словно с оправданием для самого себя, он и поплыл вперед, разрезая прохладную воду.       Тихий уголок, как он и ожидал, оказался занят. На огромном, отполированном годами воде и ветре камне, напоминавшем своим плоским верхом исполинскую лежанку, растянулся Кейл.       Он безмятежно грелся под лучами, которые играли на его коже, заставляя ее светиться теплым медовым оттенком. Его длинные, цвета запекшейся крови волосы были раскиданы вокруг головы причудливым ореолом, и каждая прядь, будто живая, перехватывала солнечный свет, отливая медно-алым огнем.       Лицо его было обращено к небу, его глаза, красно-карие, словно старый коньяк, в которые так страшно и так хотелось смотреть, сейчас были блаженно закрыты.       Вся его поза, расслабленная и небрежная, была самой сутью безделья, олицетворением полной, абсолютной безмятежности. Он не просто лежал — он растворялся в тепле и покое, был их воплощением.       И Пасетон застыл на месте, чувствуя, как по его щекам разливается предательский жар. Он смотрел на эту картину — на расслабленное тело, на беззащитное, спящее выражение лица — и сердце его учащенно забилось в груди, сбивая привычный ритм.       Пасетон замер, словно вкопанный, сжимая в потных ладонях сверток с креветками.       Эта нерешительность, вечная его спутница, снова сковала движения. Он бы мог простоять так еще час, может, два, украдкой наблюдая, как солнечные зайчики пляшут на скулах Кейла, если бы..       Если бы Кейл не повернул голову и не открыл глаза.       Медленно, будто возвращаясь из другого мира, его веки приподнялись, открыв тот самый пронзительный красно-карий взгляд, который Пасетон и боялся, и жаждал увидеть.       Взгляд этот был мутным от сна, но не менее цепким. Пасетон почувствовал, как земля уходит из-под ног, и ему стало некуда деть глаза.       Он застыл, как преступник, пойманный на месте преступления, с глупой, застывшей на лице улыбкой.       И тут его собственный взгляд, метнувшись в сторону, наткнулся на деталь, от которой кровь ударила в голову .       Рубашка Кейла, мокрая от воды или пота, плотно облегала торс, превратившись из одежды в полупрозрачную вторую кожу. Она откровенно просвечивала, обрисовывая каждую линию раслабленного тела и горошинки сосков.       А эти штаны.. с дурацкими вырезами по бокам, обтягивающие и явно неудобные.. они вдруг показались Пасетону личным оскорблением и кощунством.       В висках застучало, и в мозгу, ясно и неоспоримо, вспыхнуло жгучее, незнакомое доселе желание — сорвать их.       Просто снять с него эту нелепую ткань, чтобы ничто не мешало видеть, трогать..       И только тут Пасетон с болезненной остротой осознал, как тесно стало в его собственных штанах.       Давящая, стесняющая каждое движение теснота, от которой перехватывало дыхание. По телу разлился жар, липкий и всепоглощающий, будто воздух вокруг вдруг стал тропическим, густым и тяжелым.       Он стоял, не в силах пошевелиться, с пылающими щеками и одной-единственной мыслью в голове, громкой и постыдной.       Молчание затягивалось, становясь густым и звенящим.       Пасетон буквально чувствовал, как этот пронзительный, томный взгляд Кейла скользит по нему, задерживается на самом смущающем, на том самом месте, где ткань штанов вдруг стала невыносимо тесной.       Щеки его пылали таким огнем, что, казалось, вот-вот останутся одни угли. Стыд и смущение сдавили горло, и он, отчаянно пытаясь переломить ситуацию, инстинктивно выпрямился.       Он втянул живот, расправил плечи, напряг бицепсы — весь его вид теперь кричал не о смущении, а о силе, о том, насколько он физически развит.       Глупое, наивное желание — чтобы Кейл увидел в нем не растерянного юнца, а что-то большее.       И тут, словно глоток воздуха для утопающего, он наконец вспомнил о креветках. О отмазке причине, по которой он вообще здесь оказался. Эта мысль стала его спасением.       Осторожно, почти на цыпочках, он сделал первый шаг, потом второй.       Он подходил медленно, как охотник к дикому зверю, выжидая малейшего знака, малейшего разрешения подойти ближе. Его сердце колотилось где-то в горле, заглушая шум прибоя.       Вот он протянул сверток. Его пальцы слегка дрожали.       — Это.. это для тебя, — голос прозвучал хрипло и неестественно громко.       И в тот же миг его пронзила новая, едкая мысль, от которой стало еще горше.       Господи, да он же принес так мало..! Жалкая горстка. Надо было наловить больше, целую гору, все дно очистить!       Он стоял с этим жалким подношением, коря себя за скупость, за глупость, чувствуя, как его мужественная поза снова начинает трещать по швам под тяжестью собственной неуверенности.       Пасетон замер, когда пальцы Кейла вновь коснулись его подбородка.       Он уже привычно приоткрыл рот, ожидая угощения, но вместо этого Кейл зажал блестящую креветку между собственных зубов. И прежде чем Пасетон успел осознать происходящее, чужая рука потянула его за затылок, притягивая к себе.       Их губы встретились, разделенные прохладной, соленой плотью креветки.       Пасетон широко распахнул глаза, видя лишь смутные блики в красно-карих глазах так близко к своим. Он почувствовал соленый вкус моря и сладковатую мякоть, ощутил тепло дыхания Кейла.       Он инстинктивно подался вперед, приподнимаясь на коленях, чтобы тому было удобнее, и его руки бессильно уперлись в горячий камень по бокам от бедер Кейла.       Поцелуй был медленным, глубоким, почти исследующим, пока креветка не перешла в его рот, оставив после себя лишь призрачный вкус и головокружение.       Но прежде чем он успел что-либо проглотить, Кейл снова притянул его.       На этот раз между ними не было ничего, ни креветки, ни нерешительности. Только жаркий, влажный поцелуй, полный настоящего, ничем не прикрытого желания.       Пасетон закрыл глаза, наконец поддавшись натиску, и ответил с той же дрожащей, но искренней страстью. Его пальцы впились в камень, мир сузился до губиной жажды и огня, что растекался по его жилам от каждого прикосновения языка Кейла.       Пальцы Кейла с силой впились в густые голубые пряди Пасетона, которые отливали, как морская гладь в час заката — то глубоким ультрамарином, то нежнейшей бирюзой.       Он притянул его еще ближе, стирая последние остатки дистанции, и этот поцелуй уже не был ни нежным исследованием, ни игрой. В нем была вся тяжесть накопившегося ожидания, властный и безоговорочный захват.       Губы Кейла двигались уверенно и требовательно, а его язык пламенел во рту Пасетона, выжигая последние следы стыда и нерешительности, оставляя после себя лишь соленый привкус моря и пьянящее чувство полной принадлежности.       Пасетон полностью растворился в этом ощущении, отвечая с такой же жадной отдачей; его собственные руки сжали складки мокрой рубашки на спине Кейла, вцепившись в него, как единственную опору в уплывающем мире.       Когда их губы наконец разомкнулись, между ними на мгновение повисла тонкая, блестящая ниточка, оборвавшаяся под тяжестью их прерывистого, сбитого дыхания.       В воздухе, густом и влажном, пахло йодом, креветками и чем-то новым, электризующим. Кейл откинулся назад, и на его лице расплылась очаровательная, чуть хитрая улыбка, от которой в глазах вспыхнули золотые искорки.       Он провел большими пальцами по пылающим щекам Пасетона, с наслаждением наблюдая, как алеет под его прикосновениями и без того розовая, нагретая солнцем кожа.       Его прикосновение было одновременно и ласковым, и властным, будто ставящим печать.       Задыхаясь, Пасетон медленно, почти робко, поднял свою дрожащую руку и накрыл ею ладонь Кейла, прижимая ее к своей щеке, пытаясь продлить это жгучее ощущение.       Он чувствовал под пальцами шероховатости и тонкие шрамы на некогда незнакомой коже, и теперь они казались ему самой знакомой в мире картой . Потом, не сводя с него темных, полных благоговения глаз, он осторожно отвел его руку и, заглядывая из-под длинных, влажных ресниц, прикоснулся губами к тыльной стороне его ладони.       Кейл смотрел на него, и в красно-карих глазах плясали те самые золотистые искорки, что сводили Пасетона с ума. В его взгляде читалась не только насмешка, но и внезапная, неподдельная нежность, и нетерпение.       Медленно, словно давая тому возможность отстраниться, он снова приблизился, и их губы встретились.       На этот раз поцелуй был не просто глубоким — он был испепеляющим.       Язык Кейла властно вторгся в его рот, пламенный и настойчивый, и Пасетон ответил ему с такой же дикой, отчаянной жаждой. Весь мир сузился до этого влажного жара, до вкуса соли и чего-то неуловимо сладкого, до прерывистых стонов, которые он больше не мог сдерживать.       Он чувствовал, как по его собственному телу разливается огонь, сосредотачиваясь внизу живота тугой, болезненной пульсацией. Возбуждение витало в воздухе, густое и осязаемое, как морской туман.       И тогда Пасетон, движимый внезапным порывом смелости, который рождался где-то в глубине этого поцелуя, крепко обхватил Кейла за бедра.       С легким усилием, подняв его, он пересадил его к себе на колени. Теперь Кейл сидел на нем верхом, его бедра оказались по бокам от собственных бедер Пасетона, а их тела прижались вплотную.       Плотная ткань штанов Кейла мгновенно натянулась, и он тихо, почти беззвучно застонал, его глаза на мгновение закрылись.       Он непроизвольно, будто проверяя ощущение, ещё раз качнул бедрами вперед, и этот легкий толчок, это трение вызвало новую волну жара.       Но на этот раз движение задело не только его.       Пасетон почувствовал, как его собственное тело отвечает на этот призыв, и им овладел новый, более мощный импульс.       Его руки соскользнули вниз, крепко сжав ягодицы Кейла сквозь мокрую ткань, и он с силой, почти грубо, притянул его к себе, заставив его провести упругой задницей по его напряженному члену.       Это было уже не случайное трение, а властное, намеренное движение, полное такого неистового желания, что у Пасетона потемнело в глазах.       Кейл с тихим вздохом закинул руки на плечи Пасетона, его пальцы вцепились в напряженные мышцы, а ладони прижались к горячей коже на шее, стараясь стянуть их воедино, не оставив и щели.       Он всей тяжестью обрушился на Пасетона, и тот принял его, ощущая, как бьется чужое сердце в унисон с его собственным.       Пасетон ещё раз сжал ягодицы Кейла, и его руки поползли выше, будто желая запечатлеть в памяти каждый изгиб этого тела.       Одна ладонь упокоилась на узкой талии, и пальцы с приятной, но ощутимой силой впились в нее, чувствуя под тонкой тканью рубашки напряжение мышц.       Вторая рука скользнула еще выше, остановившись на лопатках, и Пасетон прижал Кейла к себе с новой силой, впиваясь губами в его губы.       Этот поцелуй был уже другим — не таким яростным, но более глубоким, пьянящим.       Он был полон влажного жара, прерывистого дыхания и тех тихих, ленивых стонов, что вырывались из груди Кейла в ответ на каждое движение его рук. А Кейл, в свою очередь, не прекращал своего медленного, почти сонного танца бедрами.       Он двигал ими с развратной небрежностью, каждый раз находя нужный угол, нужное трение, и в ответ в его собственный рот врывались сдавленные, задыхающиеся постанывания Пасетона.       Они сливались в странный, пьянящий дуэт, заглушаемый лишь шумом прибоя и тяжелым, общим дыханием.       Рука Пасетона, будто живая и независимая от его воли, стремительно пролезла под мокрую рубашку.       Его ладонь скользнула по горячей, удивительно мягкой коже спины Кейла, ощущая под пальцами каждую напряженную мышцу, каждый изгиб позвоночника.       Он поднимался все выше, пока пальцы не впились в упругие мышцы у самого основания шеи, слегка сжимая ее, — жест одновременно властный и полный безумного обожания.       Через мгновение Пасетон оторвался от его губ, и его рот, горячий и влажный, начал медленное путешествие вниз.       Цепочка поцелуев, то легких, то жадных, пролегла по линии челюсти к шее. Он исследовал ее с трепетным вниманием, выискивая те самые места, которые заставляли Кейла вздрагивать и издавать сдавленные, хриплые звуки.       Он медленно проводил кончиком языка по чувствительной коже, чувствуя под ним учащенную пульсацию крови. Затем губы смыкались, оставляя на память темные, багровые отметины — засосы, которые потом будут напоминать о этом событии.       И снова легкие, почти невесомые поцелуи, будто извиняющиеся за свою дерзость.       А Кейл ерзал — он не мог усидеть на месте, его бедра совершали мелкие, непроизвольные движения, которые сводили Пасетона с ума. Каждое такое движение, каждое трение доводило его и без того натянутую, как струна, выдержку до предела.       В воздухе висело напряженное, густое ожидание, и Пасетон чувствовал, что еще несколько такое движение — и вся его собранность рухнет, уступив место слепому, неконтролируемому порыву.       Пасетон с неохотой оторвался от шеи Кейла, его дыхание было горячим и прерывистым.       Пальцы дрожали, когда он поднял мокрый подол рубашки Кейла и поднес его к его же губам. Кейл мгновенно понял, что от него хотят. Его губы растянулись в едва заметной улыбке, и он зажал влажную ткань между зубов, послушно запрокидывая голову.       Это движение открывало потрясающий вид на его грудь: гладкую кожу, напряженные мышцы и розовые, уже затвердевшие соски.       Пасетон облизнул пересохшие губы.       Сначала он лишь скользил по коже воздушными, едва ощутимыми поцелуями, очерчивая невидимые узоры вокруг ареолов, чувствуя, как под его губами вздымается грудь Кейла.       А затем, не в силах больше сдерживаться, он захватил один сосок губами и мягко, но настойчиво начал посасывать его, кончиком языка играя с чувствительным кончиком.       Кейл медленно, с наслаждением выдохнул, когда горячий, влажный язык вновь коснулся его кожи.       Второй рукой он сам принялся теребить свой свободный сосок, с легким нажимом прокручивая его между пальцев, и все его тело выгнулось навстречу этим двойным прикосновениям, немо умоляя не останавливаться.       Пасетон, опьяненный его реакцией, медленно чередовал ласки: то нежно посасывая, то слегка покусывая, то переходя ко второму соску, оставляя первый влажным и воспаленным от внимания.       Наконец, он помог Кейлу окончательно стянуть рубашку через голову, и та бесшумно упала на камень. И тут же, не теряя ни секунды, Пасетон вцепился в его губы новым, жадным поцелуем, в котором был и вкус его кожи, и соль, и всепоглощающая, дикая потребность.       Кейл ответил на его поцелуй с такой же жадностью, но его пальцы, беспокойные и требовательные, теребили нетронутую одежду Пасетона, явно выражая молчаливое недовольство этой преградой.       Пасетон быстро уловил этот немой упрек. С новым приливом смелости он перевернул их, уложив Кейла на теплый, гладкий камень. Вода, оставшаяся на поверхности, тут же обступила его тело, создавая мягкую, прохладную прослойку между кожей и камнем.       Пасетон больше не колебался.       Смущение было сброшено вместе с мокрой одеждой, которую он поспешно стащил с себя и отбросил в сторону.       Теперь он был обнажен, и только легкий бриз и пылающий взгляд Кейла касались его кожи. Он навис над ним, и его губы вновь отправились в путь, оставляя влажные, горячие следы на его груди, по напряженному животу, пока не достигли мокрой ткани тех самых штанов, что так долго сводили его с ума.       Дрожащими, но решительными пальцами Пасетон поспешно расстегнул пуговицы застежки.       Он не стал церемониться, одним быстрым движением стянув с Кейла и штаны, и насквозь промокшее нижнее белье, наконец-то обнажая его полностью.       Воздух застыл, и на мгновение Пасетон просто смотрел, завороженный открывшимся видом, чувствуя, как его собственное тело отвечает на эту картину лихорадочной дрожью.       Пасетон замер, его взгляд прилип к влажной, розоватой головке члена Кейла, которая подрагивала в такт его тяжелому дыханию.       Он медленно, почти с благоговением, коснулся его рукой, провел ладонью по горячему, напряженному стволу, чувствуя, как под кожей пульсирует кровь.       Затем он мягко, но настойчиво раздвинул ноги Кейла по обе стороны от себя, занимая позицию между ними.       И тут Кейл почувствовал нечто странное.       Его ноги, лежавшие на камне, вдруг обволокла прохладная, упругая влага. Не понимая, что происходит, он опустил взгляд от светлой головы Пасетона, склонившейся над его промежностью, и обомлел.       По его бедрам и икрам медленно ползли, извиваясь, толстые жгуты из чистейшей воды, похожие на прозрачные, переливающиеся на солнце тентакли.       Они были плотными, но не холодными, а несущими в себе тепло тела самого Пасетона.       Его изумленный взгляд метнулся к лицу Пасетона, но тот, казалось, был полностью поглощен своим занятием, его щеки втянулись, а губы сомкнулись вокруг головки.       В этот самый момент тентакли, словно обладая собственным разумом, обвили его торс, прижимая к камню, а затем резко, но без боли, приподняли его ноги выше, открывая еще больше.       Одновременно другие водяные жгуты мягко оплели его запястья, поглаживая кожу бархатистыми, текучими прикосновениями.       А самые маленькие, тонкие щупальца воды обвились вокруг его сосков, принимаясь нежно теребить и пощипывать их, вызывая приливы острого, почти невыносимого удовольствия.       А тем временем Пасетон, удерживаемый магией, которую он и сам до конца не осознавал, взял в рот головку члена Кейла.       Он медленно, с наслаждением посасывал ее, кончиком языка водя по нежнейшей плоти венчика, ощущая солоноватый вкус и то, как все тело под ним вздрагивает.       Его рука продолжала ритмично двигаться по стволу, а губы и язык работали над головкой, вытягивая из Кейла сдавленные, хриплые стоны, которые тонули в шуме прибоя и шелесте водяных пут, сковывавших его тело.       Пасетон погрузился в ритм, целиком отдавшись влажному жару и солоноватому вкусу, что заполнял его рот.       Его губы, плотно обхватывающие основание, скользили вверх-вниз по напряженному стволу, а язык не прекращал своей работы — он яростно кружил вокруг головки, с каждым движением заставляя Кейла глубже вжиматься в прохладные путы.       Дыхание Кейла превратилось в сплошной, прерывистый стон.       Его бедра непроизвольно подрагивали, пытаясь встретить движение, но водяные жгуты удерживали его с неумолимой силой, позволяя лишь принимать эту ласку, всецело отдаваясь ей.       Он был в ловушке между пламенем во рту Пасетона и прохладными ласками щупалец, выщипывающих волны наслаждения отовсюду сразу.       Пасетон чувствовал, как тело под ним натягивается, как тетива. Он услышал новый, отчаянный, сдавленный крик, и его ладонь на стволе почувствовала судорожную пульсацию, он не отстранился.       Вместо этого он поглотил его еще глубже, губы сжались туже, а язык прижался к уздечке.       И Кейл взорвался — горячая, соленая волна хлынула в горло Пасетону.       Все его тело выгнулось в немом крике, пальцы впились в ничего, а водяные путы на мгновение сжались еще сильнее, удерживая его в пике судорог.       Пасетон, не отрываясь, глотал, его собственное тело трепетало от этого акта полного принятия, пока последние спазмы не покинули бедра Кейла, и он не рухнул на камень, безвольный и опустошенный.       Пасетон не останавливался.       Его взгляд скользнул по расслабленному, покорному телу Кейла, опутанному сияющими на солнце водяными щупальцами, и его пронзило глубокое, почти первобытное удовлетворение.       Он мысленно приказал тентаклям, и те плавно приподняли Кейла, придав ему почти сидячее положение, удобное и открытое.       Кейл издал короткий, удивленный звук, когда два тонких, прохладных щупальца подкрались к его самому сокровенному месту.       Они нежно, но настойчиво коснулись его сморщенной дырочки, пытаясь мягко растянуть ее в стороны. Кейл инстинктивно напрягся, и щупальца тут же отпрянули, словно испугавшись его неодобрения, превратившись в безобидные лужицы на камне.       Пасетон тут же приблизился, обняв его за талию, прижимая к себе все еще вздрагивающее тело. Он прильнул губами к его шее, к плечу, шепча что-то невнятное, успокаивающее.       Кейл ответил на объятия, вцепившись пальцами в его плечи, прижимаясь так близко, как только мог ища опоры в его прикосновениях.       И тогда щупальца вернулись.       На этот раз их прикосновения были еще нежнее, почти робкими. Одно из них принялось мягко поглаживать напряженное мышечное колечеко, а другое нащупало чувствительную точку между яичками и анусом и принялось ритмично нажимать на нее.       Ещё один жгут оплел основание его полувозбужденного члена, поглаживая его, а тончайший, почти нитевидный кончик другого щупальца едва заметно коснулся входа в уретру.       От этого неожиданного, пронзительного ощущения Кейл содрогнулся всем телом, впиваясь ногтями в спину Пасетона, но на этот раз его стон звучал не как протест.       А Пасетон не забывал о нем — его губы и язык вырисовывали узоры на его коже, он оглаживал и выцеловывал каждый участок, до которого мог дотянуться — плечи, ключицы, грудь, — пока водяные путы и его собственные ласки сливались в один сплошной, бесконечный поток наслаждения, в котором уже не было места страху, а лишь полное, трепетное доверие.       И тогда щупальца, выждавшие свой час, наконец вошли внутрь.       Они были не слишком толстыми, но упругими и невероятно скользкими, словно сама вода обрела форму и цель .       Их проникновение было медленным и плавным, они не спеша заполняли его, постепенно увеличивая свой диаметр, растягивая и подготавливая каждую складочку изнутри.       Кейл выгнулся, когда одно из них, извиваясь, наткнулось на нечто особенное — на тот самый спрятанный комочек нервов. Глухой, протяжный стон вырвался из его груди, когда тентакль с силой и точностью прошлась по его простате.       И с этого момента оно уже не отпускало своей добычи. Одно щупальце взяло на себя эту работу — ритмично, неумолимо давить и массировать чувствительный бугорок, выжимая из Кейла целые серии сдавленных стонов и вздохов, которые он, казалось, уже и сам не мог контролировать.       Ощущения были настолько интенсивными, что его тело пыталось бежать, вырываться, но водяные путы, обвивавшие его бедра, торс, руки и ноги, мягко, но неуклонно удерживали его, позволяя лишь мелко, беспомощно подрагивать.       Они давали ему иллюзию свободы, но не позволяли уклониться ни от одного, даже самого острого прикосновения. Он был полностью во власти этих прохладных, разумных щупалец и горячего дыхания Пасетона на своей коже, и в этом плену не было ничего, кроме нарастающего, всепоглощающего экстаза.       Прошло некоторое время, наполненное интенсивными ласками, и Кейл снова достиг пика, его тело вздрогнуло в объятиях водяных щупалец, изнеможённо обмякнув на камне.       Пасетон привлёк его к себе в глубокий, влажный поцелуй, его ладони нежно поглаживали дрожащие бёдра Кейла. А затем, оторвавшись, он провёл рукой по своей собственной, всё ещё яростной эрекции.       Кейл почувствовал, как нечто большее и определённое, чем упругое щупальце, прикоснулось к его растянутому, чувствительному входу.       Он инстинктивно приготовился к знакомому дискомфорту, слегка напрягшись.       Пасетон входил медленно, давая ему привыкнуть, и Кейл в ответ впивался ногтями в его спину, оставляя красные полосы.       Но Пасетон не останавливался, он отвлекал его от любых неприятных ощущений — его губы не сходили с лица Кейла, он целовал веки, уголки губ, шептал на ухо какие-то бессвязные, нежные глупости, смешаные с похвалами.       И когда он наконец вошел до упора, Кейл, к своему удивлению, почувствовал внутри не боль, а приятную, глубокую наполненность, заставляющую его тихо стонать.       Он опустил взгляд, чтобы увидеть, что происходит внизу, и его глаза тут же расширились от шока.       На его собственном животе вырисовывался четкий, непривычный бугорок. А чуть ниже, рядом с его собственным, всё ещё чувствительным членом, лежал другой — явно больше и толще.       Сначала он не поверил своим глазам. Его пальцы, всё ещё дрожащие, потянулись к его собственному животу и надавили на тот самый бугорок.       Пасетон томно выдохнул, и его взгляд, тёмный и полный какого-то смущённого ожидания, встретился с изумлённым взглядом Кейла.       Затем, всё ещё не веря, Кейл дотронулся до второго члена, что был так непривычно близко к его собственному. Он провёл по нему рукой, ощущая его размер и жар.       Пасетон тут же дёрнулся бедрами навстречу прикосновению, одновременно двигаясь глубже внутри Кейла, что заставило того вздрогнуть от нового, двойного ощущения.       Пасетон, казалось, понял его замешательство. На его губах появилась смущённая, немного виноватая улыбка.       — У нашего народа два члена, — тихо прошептал он, его дыхание сбивалось от их движений. — И несмотря на то, что я полукровка.. у меня тоже.       Ситуация прояснилась, но в голове у Кейла все еще крутилась тревожная мысль: а справится ли он с двумя? Сомнение было мимолетным, но острым.       Пока он размышлял об этом, Пасетон плавно двинул бедрами назад, почти полностью выйдя, оставив внутри лишь пульсирующую головку, а затем так же медленно, но уверенно вошел обратно.       Кейл выдохнул, и на этот раз выдох был полон не удивления, а чистого, безраздельного удовольствия.       Его взгляд, затуманенный наслаждением, встретился с ясными голубыми глазами Пасетона, и он не смог сдержать улыбку. Он потянулся к нему, чтобы коротко, с мокрым звуком чмокнуть его в губы, а потом притянулся к его чувствительному, заостренному уху.       Сначала он провел по нему кончиком языка, чувствуя, как Пасетон вздрагивает, а потом нежно прикусил.       Из груди Пасетона вырвался чувствительный, сдавленный стон.       Ободренный, Кейл перешел к его шее, с жадностью присосавшись к коже, оставляя на ней темные, багровые метки, которые потом будут напоминать о минувшей буре.       Пасетон в ответ запустил пальцы в его длинные волосы, крепко прижимая его затылок к своей шее, чтобы Кейлу не приходилось прилагать усилий, он сам давал ему то, что хочет, полностью отдаваясь этим ласкам.       А тем временем его бедра продолжали свой неспешный, но настойчивый ритм.       Он мягко входил в него, отступал и снова входил, с каждым движением погружаясь все глубже. Кейл уже не мог целовать его, не мог делать ничего, кроме как тяжело дышать ему в шею, слюнявя ее прерывистыми, горячими выдохами.       И тогда Пасетон изменил угол — следующий толчок был точным и безошибочным. Он врезался прямо в ту самую точку, от которой все внутри Кейла вспыхнуло ослепительным, белым огнем.       Его глаза закатились, веки сомкнулись, и из горла вырвался не стон, а нечленораздельный, хриплый вопль, пока волны удовольствия смывали все остальные мысли и ощущения.       Тем временем Пасетон продолжил свои движения, мягко, но настойчиво входя в него снова и снова.       Кейл уже потерял всякую способность целоваться; он лишь тяжело дышал, прижимаясь мокрым ртом к шее Пасетона, оставляя на коже слюнявые следы.       А потом Пасетон нашел нужный угол, и следующий толчок безошибочно врезался прямо в простату.        Это было подобно удару молнии — резкому, ослепительному, прожигающему все нервы насквозь. Глаза Кейла закатились под веки, и все его тело изогнулось в немом крике, на мгновение застыв в пике наслаждения, которое было почти невыносимым.       Воздух застрял в легких, и мир сузился до одной-единственной точки внутри него, от которой расходились круги огненного блаженства.       Но Пасетон не остановился, не дал ему опомниться.       Медленный, томный ритм сменился на более быстрый, настойчивый, почти яростный. Каждое движение его бедер было точным, выверенным ударом по тому самому чувствительному комочку, выбивая из Кейла уже не стоны, а отрывистые, хриплые вопли, в которых не было ничего, кроме животной, чистой реакции на боль и удовольствие, слившиеся воедино.       Водяные щупальца, не теряя ни секунды, снова обвили его соски, щипая и пощипывая их с новой силой, не давая и на мгновение передохнуть от шквала ощущений, атаковавших его со всех сторон.       А другое, более толстое щупальце, скользнуло между их тел и обхватило сразу оба члена — его собственный, уже снова наполненный кровью от переизбытка чувств, и второй, который принадлежал Пасетону, такой же твердый и требовательный.       Оно принялось надрачивать их с безумной, неумолимой скоростью, сливая их в едином, влажном, неистовом ритме, который совпадал с глухими, влажными ударами изнутри.       Кейл почувствовал, как его тело, полностью находящееся под контролем Пасетона и его магии, снова натянулось, как струна, готовая лопнуть.       Глухой, разбитый стон, больше похожий на предсмертный хрип, вырвался из его груди, и он кончил, его семя горячими, густыми полосами размазалось по его животу и щупальцу. Спазмы были такими сильными, что отдавались болью в самой глубине.       Но Пасетон не останавливался — он продолжал бешено двигаться внутри его теперь расслабленного, но до предела гиперчувствительного тела, и каждое трение, каждое касание простаты отзывалось уже почти болезненной, но невероятно острой электрической волной, заставлявшей его вздрагивать и извиваться в попытках бежать, но водяные путы лишь крепче удерживали его на месте.       И прежде чем первая, изматывающая волна окончательно спала, его накрыло снова.       Судорожно, с выдохом, в котором не было ни звука, лишь судорожный хрип, он кончил снова, в унисон с Пасетоном, который наконец достиг пика, заполняя его горячим, пульсирующим потоком изнутри. Глаза Кейла закатились так, что стали видны только белки, а его бедра мелко, беспомощно и долго подрагивали в последних, затухающих отголосках долгого, оглушительного, двойного оргазма, оставившего его разбитым, пустым и полностью принадлежащим.       Пасетон сделал несколько последних, сильных, почти судорожных толчков и медленно вытащил свой расслабляющийся член.       От этого последнего, прощального прикосновения Кейл снова сильно содрогнулся всем телом, и из его истощенного члена изверглась последняя, скудная капля семени, будто тело выжимали до самой последней капли.       Он лежал, тяжело дыша, в глазах плыло, а мир состоял лишь из теплого камня под спиной и легких, едва ощутимых поцелуев, которые Пасетон рассыпал по его щекам, векам, уголкам губ.       Как только в глазах перестало темнеть, и сознание вернулось, Кейл слабо приподнял голову и ответил на его поцелуй. В этом поцелуе не было и тени прежней яростной страсти — лишь тихая, изможденная нежность, благодарность и полное доверие.       Но передышка была недолгой — через какое-то время водяные тентакли, все еще обвивавшие его тело, мягко, но настойчиво перевернули его на живот, подставив спину Пасетону.       "Это еще не всё?" — промелькнула в голове Кейла усталая, но не испуганная мысль.       Возмутиться ему не дали. Пасетон, склонившись над ним, повернул его голову к себе и снова приник к его губам.       Этот поцелуй был другим — глубоким, влажным, но нежным, в нем был вкус усталости и соли.       Кейл быстро забыл о чем хотел сказать, его мысли снова расплылись, и он ответил с той же нежностью, его губы послушно двигались в такт, язык лениво встречая ласковые касания.       В это время щупальца снова подобрались к его соскам, снова принялись покручивать и пощипывать их, вытягивая из груди приглушенные, усталые стоны, которые терялись в поцелуе.       Кейл закинул руку за голову, его пальцы вцепились в влажные волосы Пасетона, пытаясь удержаться, хотя он прекрасно знал — тот никогда не даст ему упасть.       Руки Пасетона обвили его живот, прижимая спину Кейла к своей груди, и Кейл опустил свою ладонь поверх его руки, сжимая ее в немом знаке согласия и полного приятия всего, что должно случиться дальше.       Пасетон опустил одну руку ниже, и его пальцы, все еще влажные, обхватили член Кейла, возобновляя неторопливые, но уверенные движения.       Взгляд его был прикован к лицу Кейла, ловя каждую гримасу наслаждения.       Сам он прижался к нему плотнее, водя обоими своими членами по ложбинке между его ягодиц, смазывая их их же общей влагой, чувствуя, как все тело под ним содрогается в предвкушении.       Кейл издал протяжный, дрожащий стон, в котором смешались и страх, и нетерпение.       Пасетон, направляя себя, медленно ввел первый член внутрь, до самого основания, заставив Кейла выгнуться и впиться пальцами в руку Пасетона.       Он сделал пару пробных, коротких толчков, растягивая его, приучая к новому объему, а затем, не останавливаясь, начал с осторожным, но неумолимым нажимом проталкивать внутрь и второй.       Кейл застонал громче, почти взвыл, когда внутри него появилось это непривычное давление, заполняющее его до предела, до самой глотки, вытесняющее воздух и мысли.       Ощущение было оглушительным, почти болезненным от своей абсолютной, нечеловеческой полноты, но по ту сторону боли уже плясали отблеск острого, немыслимого удовольствия, обещая затмить все, что было до этого.       Когда оба члена наконец оказались внутри, Пасетон крепко прижал Кейла к своей груди, полностью заключив его в объятия, и его ладонь легла на низ живота Кейла, ощутимо, почти властно надавливая на тот самый бугорок, что выпирал под кожей — физическое доказательство их нераздельности в этот миг.       Кейл выгнулся, пытаясь инстинктивно уйти от этого двойного проникновения — изнутри и снаружи, но это лишь глубже вгоняло в него Пасетона, заставляя его почувствовать каждую прожилку, каждый пульсирующий сантиметр.       Его собственный член болезненно дернулся в руке Пасетона, и он понял, что бежать некуда — можно только отдаться, раствориться в этом медленном, всесокрушающем приливе.       Сдавленно выдохнув, он обмяк, и это стало сигналом — Пасетон начал двигаться.       Медленно, невероятно глубоко, оба члена скользили внутри него в унисон, создавая странный, опьяняющий ритм, который отзывался гулом во всем его существе, в каждой косточке, в каждом нервном окончании.       Водяные тентакли, словно чувствуя его перегрузку, принялись мягко оглаживать его тело — бедра, грудь, шею..       Их прикосновения были прохладными и бархатистыми, пытаясь успокоить дрожь, которую вызывали каждые новые толчки. Одно из них, тонкое и упругое, поднеслось к его губам и, не встречая сопротивления, проскользнуло ему в рот, заполняя его, как до этого заполнили его тело.       Из глаз Кейла, зажмуренных от нахлынувших чувств, выкатились слезы, медленно стекая по щекам и смешиваясь с каплями морской воды на коже.       Щупальце в его рту двигалось ритмично, в такт мощным, размеренным толчкам Пасетона, и этот двойной ритм — внутри и снаружи — полностью подчинил его себе, превратив в инструмент, на котором играла воля другого, унося в бездну, где не было ничего, кроме чистого, всепоглощающего ощущения, густого, как мед, и ослепительного, как молния.       Пасетон чувствовал каждое движение, каждый вздох Кейла, будто их тела были связаны не только физически, но и какой-то невидимой нитью.       Его пальцы, все еще обхватывающие член Кейла, двигались в такт его собственным толчкам, создавая двойной ритм, от которого у Кейла перехватывало дыхание.       Пасетон не сводил глаз с его лица, наблюдая, как губы Кейла дрожат, а глаза закатываются от наслаждения. Он наклонился ближе, его горячее дыхание обожгло кожу на затылке Кейла.       — Ты так прекрасен, — прошептал Пасетон, его голос был низким и хриплым от страсти.       Он прижался губами к затылку Кейла, оставляя очередной засос. Кожа в этом месте была нежной и чувствительной, и Кейл вздрогнул, когда губы Пасетона сжались, оставляя метку, которая будет напоминать об этом моменте еще некоторое время.       Пасетон не спешил, он перемещался чуть ниже, к шее, оставляя еще один засос, затем еще один. Каждое прикосновение его губ заставляло Кейла стонать, его тело напрягалось, а затем расслаблялось, подчиняясь наслаждению.       Тем временем тентакли продолжали свою работу. Они обвивались вокруг тела Кейла, их прохладные прикосновения контрастировали с жаром его кожи.       Одно из щупалец скользнуло по его груди, задевая сосок, и Кейл выгнулся, пытаясь усилить это ощущение.       Другое щупальце опустилось ниже, к его бедрам, мягко массируя внутреннюю поверхность, заставляя его ноги дрожать. Третье щупальце, все еще находящееся во рту Кейла, двигалось ритмично, в такт толчкам Пасетона.       Оно было нежным, но настойчивым, не давая Кейлу возможности закрыть рот или отстраниться. Слезы продолжали катиться по его щекам, смешиваясь с слюной и влагой от щупальца.       Пасетон ускорил движения.       Его толчки стали быстрее, глубже, каждый раз достигая самой глубины Кейла. Он чувствовал, как тело Кейла сжимается вокруг него, пытаясь принять его полностью, и это сводило его с ума.       Он опустил голову, прижавшись лицом к шее Кейла, его дыхание стало прерывистым.       — Я не могу остановиться, — прошептал он, его губы снова нашли место на затылке Кейла, оставляя еще один засос.       Кейл мог только стонать в ответ, его слова потерялись в гуле наслаждения, которое заполняло его. Его руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но он не чувствовал боли — только волны удовольствия, которые накатывали снова и снова.       Тентакли, казалось, чувствовали каждое изменение в ритме Пасетона.       Они ускорились, их движения стали более интенсивными. Щупальце на груди Кейла закрутилось вокруг его соска, слегка потянув его, и Кейл закричал, его тело вздрогнуло от неожиданной боли, которая тут же превратилась в удовольствие.       Другое щупальце, все еще массирующее его бедра, опустилось еще ниже, к его яичкам, мягко сжимая их, и Кейл почувствовал, как его член пульсирует в руке Пасетона.       Пасетон продолжал ускоряться.       Его толчки стали почти яростными, он вгонял себя в Кейла с такой силой, что тому казалось, будто его разрывают на части.       Но боль была сладкой, желанной, она смешивалась с удовольствием, создавая невыносимую, ослепительную смесь, от которой у Кейла кружилась голова.       Он пытался дышать, но воздух не слушался его, его легкие сжимались, а сердце билось так быстро, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.       Кейл пытался что-то ему сказать, но Пасетон не слушал.       Он был поглощен страстью, его тело двигалось автоматически, подчиняясь своим инстинктам.       Он прижался губами к затылку Кейла еще раз, оставляя последний, самый сильный засос.       Кровь прилила к коже, оставляя темно-багровый след, который будет напоминать Кейлу об этом моменте еще несколько дней.       Тентакли, казалось, достигли пика своей активности.       Они двигались быстрее, сильнее, их прикосновения стали почти болезненными, но Кейл уже не мог отличить боль от удовольствия.       Щупальце во рту углубилось, заставляя его давиться, но он не сопротивлялся, его тело было полностью под контролем Пасетона.       Другое щупальце сжало его сосок так сильно, что он взвыл, а третье щупальце, массирующее его яички, заставило его кончить.       Он почувствовал, как волна наслаждения накрыла его с головой, его тело затряслось в судорогах, а из горла вырвался хриплый, беззвучный крик.       Пасетон, чувствуя, как Кейл сжимается вокруг него, ускорился еще сильнее, его толчки стали последним, отчаянным рывком к собственному оргазму.       Он вскрикнул, его тело напряглось, а затем обмякло, он заполнил Кейла своим семенем, чувствуя, как оно переполняет его.       Они лежали неподвижно, их тяжелое дыхание было единственным звуком, нарушающим тишину.       Тентакли медленно отступили, их прохладные прикосновения исчезли, оставив после лишь легкое покалывание на коже. Пасетон все еще держал Кейла в объятиях, его губы прижались к затылку, к свежим засосам, которые он оставил.       — Ты в порядке? — тихо спросил он, его голос был полон беспокойства.       Кейл мог только кивнуть, его тело было полностью истощено, а его разум был пуст.       Он чувствовал себя разбитым, но в то же время невероятно живым. Он закрыл глаза, прижимаясь к Пасетону засыпая.