Электрослабость

Вечер в московской квартире начинался как нечто утонченное. Саша поставил классические вальсы, готовясь создавать новый шедевр от мира живописи, вокруг горели ароматические свечи, в гостиной горел приглушенный свет. На кофейном столике рядом лежал томик Довлатова. «Атмосферно» — с удовлетворением подумал он, поправляя складки на своем кашемировом свитере. В этот момент дверь распахнулась с такой энергией, что захлопнулась обратно. На пороге стоял Михаил, сияющий как неоновая вывеска, с огромной пиццей в одной руке и гигантской колонкой-бочкой в другой. Аппарат был испещрен неоновыми полосками, словно новогодняя ёлка, пережившая кризис среднего возраста. Саша замер, держа в руках фарфоровую чашку для эспрессо. — Миша, что… что это? — Музыкальный апокалипсис, моя северная Пальмира! — Михаил стукнул по колонке кулаком, и та издала пробный мощный «бум». Он нажал что-то на экране своего телефона и из динамиков полился тот самый сюрреалистичный речитатив:

Мир телевиденья полон чудес…

Саша медленно опустил чашку. Его лицо стало маской неподвижного ужаса, как у человека, наблюдающего, как медведь в картинной галерее ест малиновое варенье с полотна Айвазовского. Когда песня дошла до слов: «А через минуту — пенис олений», его правая глазная мышца начала нервно подергиваться.

»…ОН ПЕНИСОМ ВОДИТ И ВЕТОЧКИ ЖГЁТ…»

— Михаил — прошептал Саша, отступая к своему мольберту с эскизами, как к последнему оплоту цивилизации — Я… я чувствую, как во мне умирает Растрелли! Но Москва уже вошел в раж. Схватив самую большую кисть для картины вместо микрофона, он вскочил на диван и с трагическим пафосом завопил, глядя в потолок, словно взывая к небесам:

«ОЛЕНИЙ ПЕНИС — МОЙ ОБЕРЕГ!

ОН ЗНАЕТ, В КАКОМ БАГАЖНИКЕ ОЛЕГ!»

В этот момент их кошка Москва, спавшая на полке, от неожиданности шмыгнула вниз и забилась под диван. — Михаил Юрьевич, умоляю — взмолился Саша, прижимая к груди том Довлатова — У меня в ушах образовался смысловой вакуум! Но Миша уже спрыгнул с дивана с грацией носорога и схватил Сашу в охапку. — Танцуем, Северная Пальмира! Прочувствуй народный эпос! — и он понесся в безумном вальсе, выкрикивая на ухо ошарашенному Саше:

«ОН ДАЁТ МИНУС ЧЕТЫРЕ К ИНТЕЛЛЕКТУ!

И ПЛЮС ТРИДЦАТЬ — К ПЕНИСУ!»

Саша, с лицом человека, которого заставляют танцевать ламбаду на руинах Помпей, беспомощно болтался в его объятиях. Его попытка сохранить достоинство выглядела как конвульсии измученного манекена. В какой-то момент он наступил на упавшую салфетку, и его замшевые лоферы отчаянно заскрипели по паркету.

«ПОБЕДА КОЛДУНЬИ С ЖОПОЙ БОБРИХИ!»

На этом словосочетании Саша окончательно сдался. Его тело обмякло. Он просто висел на Михаиле, безвольно уронив голову ему на плечо, его взгляд был устремлен в пустоту, словно он видел там всю тщетность бытия. Музыка смолкла. Михаил, тяжело дыша и сияя, наконец опустил своего обессиленного Романова на диван. — Ну что? Проникся? — спросил он, вытирая пот со лба. Саша медленно перевел на него взгляд, полый, как заброшенная шахта. — Миша — голос его был тихим и прерывистым — Я… я только что пережил культурную катастрофу, сравнимую разве что с нашествием Батыя. Мне кажется, я ненадолго ослеп и мне теперь повсюду чудятся оленьи пенисы! Михаил радостно хлопнул его по спине, от чего Саша чуть не свалился с дивана. — Вот и отлично! Значит, песня дошла! А теперь давай пиццу есть, пока не остыла По лицу Александра Петровича было ясно, что его личная битва при Полтаве была проиграна. С треском, пиццей и жопой бобрихи. Он лишь бессильно махнул рукой и потянулся за кусочком, понимая, что это его новая, сюрреалистичная, но бесконечно дорогая реальность.