Пепел помнит перемены.

      Ответственность. Она есть у всех. Чем старше становишься, тем её больше. Вспоминая молодые годы, Чан думает, что тогда не ценил время, когда из ответственности у него было, ну, разве что посуду помыть да кровать застелить. Минимум, если говорить проще. Сейчас же? На его плечи навалено столько, что было удивительно, как он все еще поднимал такой вес, не надрывая при этом спину. Трудоголики все безумные люди. Трудоголики перфекционисты? Настоящие психи. Чан тоже, хотя по природе своей никогда таким стать не должен был. Но тяжелая работа, ежедневная, прогнула его достаточно, чтобы от него в нём осталось только имя. Да и оно теперь как-то чуждо звучало. В родной Австралии его постоянно называли родным прозвищем, в Корее же такого он не получал. Чан. Здесь он Чан. Холодный, строгий, требовательный и идущий до конца. Дома? Там он другой. Иная личность, о которой успел позабыть.       Это не было чем-то странным. Его работа в службе по борьбе с аномалиями рано или поздно должна была сделать из него сталь. Люди здесь никогда не преследовали цели оставить его человеком. С его-то способностями оставаться человеком — вот, что было бы по-настоящему странным. Ему впору зваться монстром. Руки, смольные и грубые, словно на них кто-то пролил чернила, способны были на пугающие вещи.        Чан умел убивать. Черт возьми, здесь он именно по этой причине, потому что может делать это искусно. Одного касания будет достаточно, чтобы превратить любое существо в пепел. Жестоко, но быстро. Им почти не приходится мучаться, хотя он знает, что им больно. Что чернота выжигает все на своем пути, растворяя на молекулы. Иногда ему становилось жаль, но лишь на короткое мгновение. Более себе он эмоций не позволял, убеждая, что он делает благое дело. И это правда так. Он не убивал обычных людей, он избавлялся от мутантов и аномалий, но…       В их мире, где с определенной долей вероятности у любого человека могут проявиться способности, варьирующиеся по уровню опасности, можно ожидать чего угодно. И иногда…иногда ему приходится превращать в пепел и их. Это бесчеловечно, но такова его работа. К большому сожалению, он ее не выбирал, она выбрала его первой.       Чан и сам ходил по тонкой грани. Его способности были угрозой — высший уровень по шкале летальности, как и по шкале масштабности. Ему подчинялся пепел, его в мире столько, что представить страшно. Пепельные марионетки буквально могут быть вызваны на ровном месте, а если таких станет слишком много? Он может сделать все, что угодно. Когда ему стукнуло восемнадцать, его поставили перед выбором: либо он работает на больших дядей и сохраняет мир во всем мире, либо может попрощаться с родными и подготовиться к простреленной башке. Тогда он ко всему этому был не готов, его жизнь только начиналась, а способности появились так не вовремя, что выбора у него, по сути, особо и не было. Ему пришлось встать на верный путь, даже если он был ему навязан.        Он хотел стать музыкантом. Продюсировать музыку было его мечтой. Так мечтой и осталось. Сейчас, когда ему уже тридцать пять, он об этом почти и не думает, пусть и изредка возвращается к тому, чтобы свести новый трек и накидать лирики. Но это просто хобби, на которое у него, к тому же, почти не бывает времени. Он, как передовой агент и командующий отделом специального реагирования, слишком погружен в работу, чтобы после нее тратить свои драгоценные часы на что-то помимо сна. Как бы прискорбно это ни звучало.        Новый день — новая порция работы. Она как каша, ты не хочешь есть ее, когда заставляют, но когда перестают, ты начинаешь ждать и грезить, когда наконец сможешь ей насытиться. Спорная тема, конечно. Философская, так сказать.        Зайдя в отдел, первое, что он слышит, это собственное звание и фамилию, а потом поток неразборчивой брани, которую тараторила бедная секретарша Квон, тыкающая ему в лицо бумажками.  — Я до тебя три часа не могла дозвониться! Весь отдел уже на ушах! — молодая девушка злостно стучит каблуком, острым ногтем устремляясь Чану в грудь. Со стороны было похоже на прелести брака, ей богу. Аж тошно. — Вы три часа не могли поработать нормально без меня? У меня выдался единственный выходной, Соён, — он устремляет ладони в карманы идеально отглаженных брюк, возвышаясь над девушкой. — Так какого хрена я не могу нормально отдохнуть даже в эти жалкие двадцать четыре часа?  Девушка сразу же осаждается, отходя на пару цокающих шагов назад, подбирая бумажки к своей груди. Она гордо вздергивает подбородок, но в глаза Бану смотреть не рискует. Вот же.  — Ко мне какие вопросы? Это все начальник! Важное дело, понимаешь? Я тут не ответственна. Не трать моё время!— говорит вроде по делу, да только с интонацией больно оправдывающейся. Аж смешно от всего этого цирка становится. Любимая работа, черт бы её драл.  — Ты десять минут уже трендишь, а что за дело так и не сказала. Кто из нас тут еще чье время тратит?  Чан почти может видеть, как Соён хочет взорваться и окрестить его не самыми лестными прозвищами, но она, все же, сдерживает себя, впихивая в руки Бана толстенную папку.  — Сирену они нашли. Столько лет не было, так свалился на нашу голову! — девушка качает головой, скрестив руки на груди. — Мальчишке всего восемнадцать. Контролировать себя совсем не умеет, чуть десяток наших не положил.  А вот это уже звучит интересно. Сирен у них, и правда, давненько не было. Крайний раз был, насколько он помнит, десять лет назад. Тогда это, к сожалению, так ничем хорошим и не закончилось. Научить контролю не получилось, в благих целях использовать способности тоже. В общем, сплошной провал. Чан так и не знает, что с той сиреной стало, но ему хотелось бы верить, что ничего плохого. Даже если глубоко внутри себя он понимает, что это невозможно ввиду их строгих правил.  — Так от меня что требуется?  — Его хотят определить в твой отдел, а тебя приставить к нему ментором. — она накручивает прядь на палец, пожимая узкими плечами. — Ну, мол, ты так хорош, что даже сирену сможешь научить сдерживаться. Сам понимаешь, я дальше спрашивать не стала. Начальник и без того злой был.  Приехали. Только новичков ему в отряде не хватало. Недавно же наконец собрал себе прилежную команду из опытных ребят, а теперь что? Снова верхушка ворошит его планы своими лапищами. Ну что за день сегодня хреновый?  — У меня работы, что ли, мало? Итак пашу, как проклятый! Куда мне зелень учить?  — Ты на меня не проецируй! Моё дело передать, а твое уже разобраться! — она фыркает, сводя тонкие подкрашенные брови к маленькой переносице. — Все, я ушла. Умоляю, не делай никому сегодня мозги, как ты это умеешь, хорошо? Ради всего святого, Бан!  Она по привычке похлопывает его по плечу и, развернувшись на длинных шпильках, быстро удаляется, звучно клацая набойками по кафельному полу.  — И вам всем доброе, мать его, утро.  — Может, кофе? — где-то справа слышится до боли знакомый голос. Гребаный Хан Джисон тут как тут. Очень даже вовремя.  — Если нет чего-нибудь покрепче, то два.  Джисон хмыкнул, похлопав Чана по широкой спине.  — Будет сделано, босс.  Нет дня хуже, чем понедельник. 

***

      Шагая по длинным белоснежным коридорам, Чан мельком проходился по досье, собранном на мальчишку. Ли Минхо, восемнадцать лет, сирота, недавно поступил в сеульский медицинский университет, был круглым отличником в школе, ходил заниматься танцами. Ничего примечательного. Таких, как он, по Корее раскидано куча. Единственное, что отличало его от серой массы, это наличие способностей. Причем каких внушительных.        Сирены встречаются достаточно редко. Они известны тем, что умеют соблазнять и подчинять своей воле людей, используя определенные частоты и тона своего голоса. Раньше они делали это для того, чтобы прокормиться. Но в процессе долгой и нудной эволюции они стали делать это для других целей. Например, многие оперные певцы, известные миру, являются сиренами, скрывающимися и мимикрирующими под обычных людей. Угрозы они обществу не представляют, потому что умеют хорошо контролировать свой голос. А если вдруг попытаются сделать что-то выходящее за рамки? Это хорошо не закончится. Они на мушке, так что им стоит остерегаться. Глаза могут ослепнуть, уши могут оглохнуть, но пепел? Пепел помнит всё.        Остановившись у входа в изолятор, Чан ещё раз взглянул на прикрепленную к досье фотографию. Миловидный мальчишка, совсем юный. Даже жаль, что он попал сюда в таком возрасте. Ненароком Бан вспоминает себя, окрыленного и мечтательного, замкнутого в четырех стенах, где ему крылья по перышку мучительно больно отрывали. Это не могло его не сломать. И этого сломает точно так же, если не хуже. Черт бы побрал всю верхушку СПБСА.  — Командор, вы как раз вовремя. — позади слышится холодный голос, почти морозный. Чан заглядывает себе за плечо, натыкаясь на знакомое безразличное лицо.  — Сынмин, — Чан коротко кивает, переводя свой взгляд на стекло, за которым в углу ютилась дрожащая сирена, свернувшаяся в своеобразный клубок. — Как он?  — По показателям в норме. Но честно? — Сынмин подходит ближе, равняясь с Чаном и удрученно вздыхая. — Ему страшно.  Чан на это лишь устало хмыкает, запихнув руки в карманы черных брюк.  — Нам всем было в первый раз страшно.  — Я не об этом. Он боится мужчин. — Сынмин осторожно выуживает папку из рук Чана, листая на почти последнюю страницу, чтобы указать пальцем на нижнюю строку, скрывшуюся от замыленного глаза. — Пять попыток изнасилования. Он везучий, ничего не скажешь, но это не могло не оставить свой след.  — Может ли это быть причиной для его бунта? — в голосе скользит острая сталь, от которой передергивает даже самого Чана.  — Не может, а это она и есть. А тут на него ринулись толпой столько здоровых мужиков, — Сынмин тяжело вздохнул, пряча ладони в карманах белого халата. — Даже я бы испугался. Что уж говорить о мальчишке.  Чан понимающе кивает головой. По его беспристрастному лицу нельзя было сказать наверняка о чем он думает, но мысли его посещали не добрые. Он был не шибко удивлен такому раскладу, в их мире достаточно злых людей, способных на отвратительные вещи. Самым худшим во всем этом было то, что всегда страдали невинные люди. Он ненавидел это. Вся эта жизнь крутится вокруг одного и того же, а они, называя себя хранителями порядка этого гребанного общества, не могут даже обезопасить людей вокруг.        Чан ненавидел показывать свой гнев, но сейчас это было сложно. Желваки так и играли на его лице, пока рядом стоящий Сынмин что-то перечитывал в своих заметках. На командора он смотреть не хотел. Знал заранее, какую реакцию на его лице увидит, столько лет вместе работают все же. Он лишь молча протянул Чану ключ-карту, усаживаясь за шумящий компьютер.  — Будь осторожнее. Для своего возраста он показывает чудовищные результаты.  — На меня это не работает, ты же знаешь. — Чан прикладывает пластик к электронной панели на двери, поморщившись от неприятного писка. — Я найду к нему подход.  — Научишь его не бояться мужчин? — Сынмин говорит с какой-то толикой сарказма. Чан это, впрочем, не оценивает. — Нет. Научу не бояться меня. Нырнув за толстую металлическую дверь, Чан внимательно рассматривает скрутившееся в углу тело. Тонкие руки скованы смирительной рубашкой, коленки прижаты к груди; лицо спрятано в изгибе локтя, но было очевидно, что нижнюю часть от подбородка до носа закрывала тесная маска. Хотя, Чан скорее бы назвал это намордником. Толстые ремешки плотно кружили вокруг головы, впиваясь в нежную золотистую кожу. Это наверняка больно. Что не так со всеми этими людьми здесь? Ему ни привыкать, он видел намного более худшие вещи, но обращаться так…он не мог сказать с ребёнком, это было бы странно. В их время дети взрослеют рано, восемнадцать достаточный возраст, чтобы считаться взрослым человеком не только по документам, но это не отменяло того факта, что Минхо был совсем юным. Он едва переступил порог совершеннолетия, а с ним обращаются как с псиной в бешенстве. Чан удивлен, что они все еще не начали кормить его с железной миски.        Сделав пару звучных шагов ближе, он остановился в метре от дрогнувшего юноши. Подняв голову, Минхо тут же резко вздернул ее, прижимаясь спиной к мягкой стене. Зрачки сузились до состояния точек, показывая страх, а руки, плотно облачённые в похожую на мешок ткань смирительной рубашки, начали ёрзать, пытаясь освободиться.  Чан тяжело вздохнул, сведя брови к широкой переносице, и присел, уперевшись локтями в колени.  — Я знаю, что тебе страшно, но ты себе этим не поможешь. Просто дыши, — Чан осмотрел мальчишку, поджав пухлые губы. — Я не наврежу тебе. Будет лучше, если ты доверишься мне. Я здесь, чтобы помочь.  Он не спеша протянул руку к чужому лицу, самыми кончиками пальцев касаясь кожаной маски.  — Если обещаешь спокойно выслушать меня, то я сниму это. Идет? Минхо недоверчиво прищурил глаза, выгибая свои брови, но уже через пару секунд медленно кивнул. Чан приподнял уголки губ. Может, это будет не так сложно. По крайней мере, ему хотелось в это верить.        Умелые пальцы быстро разобрались с туго затнутыми ремешками. Стянув увесистую маску, Чан откинул ее в сторону, позволяя юноше сделать несколько глубоких вдохов. Милый. Будь они в иных условиях Чан, быть может, даже сделал бы ему комплимент. Сейчас же атмосфера к этому совсем не располагала, а он слишком честный, чтобы называть это попыткой ее разрядить.  — Меня зовут Кристофер Бан Чан, я здесь для того, чтобы дать тебе выбор.  Минхо молчит. Ожидаемо, если Бан будет честен, поэтому он просто продолжает, наблюдая за чужой реакцией.  — Ты можешь позволить мне научить тебя контролировать свой голос, и тогда у тебя все будет хорошо. Относительно, конечно, но точно лучше, чем сейчас.  — А если нет? Если…если я не захочу? — тонкий голос дрожит. Звучит мелодично и сладко, пусть и явно напуганно. Но вопрос смелый. Даже очень.  — Тебя будут тестировать. Будешь все равно, что дойная корова. Когда же из тебя вытянут все, что хотели? — Чан делает пистолет из пальцев, «стреляя» из него Минхо прямо в голову. Юноша, правда, этого не оценивает, клонясь назад. — Ты труп.  В чужих больших глазах стремительно растекается ужас. Чану, почему-то, от этого забавно. Снова он придается неуместным воспоминаниям о себе. Даже как-то иронично получается, что истории у них до боли схожи.  — Жестоко? Согласен. Но другого ты здесь и не получишь. — Чан выравнивается, поправляя смявшуюся одежду, и пожимает широкими плечами. — Мне жаль, что это происходит с тобой, малыш. Я как никто другой знаю, каково это — быть за шкирку брошенным сюда.  — Тогда почему не отпустишь? Если понимаешь, почему держишь здесь?! — Минхо почти кричит, позволяя резким нотам пробиться сквозь шумное шмыганье. Чан даже не дрогнул. Ожидаемо, никакого эффекта на него сирена не оказывает. — Это не справедливо… Ох, ну ему ли не знать? Он ведь тоже через все это проходил. Сначала отрицание, затем смирение и только потом принятие. Ему понадобилось достаточно времени, чтобы отучить себя ненавидеть, чтобы заставить себя делать то, что от него требуют. Столько лет было потрачено только на то, чтобы научить себя молчанию, потому что слова здесь никому были не нужны. Чан не привык молчать, но ему пришлось. Сейчас? Сейчас ему больше не надо затыкать себя, но и заставлять говорить тоже. Это давно потеряло свою актуальность, потому он просто смирился. Его действия, впрочем, были куда более красноречивы.  — Да. Жизнь вся такая, если спросишь меня. Этот мир никогда не будет к тебе добр. — Чан шарится по карманам, выуживая начатую пачку сигарет. Достав одну, он подпаливает ее потертой зажигалкой, зажимая свернутый табак между губ. — Но из двух зол всегда стоит выбирать меньшее.  Чан глубоко затягивается, позволяя горькому дыму обжечь глотку. Выпустив серые клубы изо рта, он усмехается, наблюдая, как из чужих глаз пропадает надежда. Ему правда жаль. Но его никто не спрашивал, что он чувствует и чего хочет. Вся его жизнь была одной большой несправедливостью с тех пор, как он попал сюда. Но даже с этим можно смириться, продолжая выживать. И почему-то он верит, что Минхо достаточно умен, чтобы это понять.  — Что я- Что я должен буду делать? — еще недавно голос, способный лопнуть барабанные перепонки, теперь стал почти глухим. Что-то вроде шепота, который Чан с трудом разобрал. Так звучит разбитость?  — Слушать меня, в основном. Я буду тренировать тебя, обучать и наставлять. — Чан прохрипел, стряхнув пепел с тлеющей сигареты. — Но ты должен доверять мне, иначе ничего не получится.  Минхо замотал головой, сжимаясь в маленький колючий комок.  — Не могу. Я не могу, я- М-мне страшно. — темные глаза быстро начали наполняться слезами, срываясь влагой по теплым щекам, кусаясь солью. — Ты не понимаешь- — Я не наврежу тебе, просто запомни это. Я не заинтересован в том, чтобы сломать тебя, — он на тон понизил голос, почти шепча. — Только в том, чтобы сделать сильнее.  Чан тяжело выдохнул, сжав сигарету в ладони. Сквозь пальцы посыпался сизый пепел, падающий на пол. Снова он забыл свои перчатки дома. — Давай, я помогу встать, — подцепив ткань смирительной рубашки, Чан потянул Минхо за собой, заставляя встать на ноги. Узловатые большие пальцы подцепили кожаные ремешки, вынимая их из пряжек.  Избавившись от жесткого полотна ткани, Чан поправил легкую футболку, сбившуюся на подтянутом теле. Одобрительно промычав, он отошел на пару шагов назад, скрещивая руки на груди.  — Так-то лучше.  Минхо выглядел потерянным. И его можно понять. Не каждый день ты попадаешь бог знает куда, обездвиженный и уязвимый, пока на тебя вешают клеймо угрозы, а потом еще и ставят перед сомнительным выбором. Была бы воля Чана, он бы давно отпустил мальчишку домой, но было в этом всем несколько неприятных нюансов.       Сирены действительно очень опасны. Кто бы ни считал это преувеличением, но без должного контроля, эти очаровательные существа своим голосом могут не только соблазнять, но и убивать. Частоты, на которых они способны общаться, настолько непригодны для человеческого слуха, что мозг попросту превращается в кипящую кашу. Чан видел подобное зрелище несколько раз и, ох, как же омерзительно и душераздирающе это выглядело. Хуже всего было осознание, что иммунитетом обладало лишь парочку агентов. Остальным тогда пришлось очень несладко, приборы троили и давали сбой, а специальные наушники, которые должны были защищать слух, пусть и были в каком-то смысле эффективны, но недостаточно для того, чтобы большая часть агентов не загремела в итоге в госпиталь. Видеть, как здоровые крепкие люди падают один за другим, пока ты единственный, кто стоит, жутко.        Именно по этой причине Чан, пусть и не полностью, но разделял намерения СПБСА по обучению Минхо. К тому же, если паренёк не глупый, лишнего делать не станет. Да и учеба должна будет даваться легко, если, конечно же, он будет достаточно сговорчив. Доверие, все же, ключ в их работе. Безусловно, доверять всем не стоит, но и щетиниться против мира тоже. Глупая философия и сраная мораль, Чан терпеть всю эту заумщину не мог, но что теперь поделать? На его плечи только что свалилась новая ответственность, с которой ему придется справиться. Другого он себе и не позволит.  —  Здесь холодно… — Минхо морщит острый нос с маленькой родинкой на кончике, обнимая себя за покатые плечи.  Чан не джентльмен. Даже близко не такой галантный, каким порой может казаться. Он просто уважает людей, просто помогает им и делает безвозмездное добро. Это никак не связано с хорошими манерами — у него их уже давно нет, профдеформация все атрофировала. С чем тогда? Ему нравилось врать, что так он замаливает свои бесконечные грехи. На деле же…быть может, это остатки солнечного Кристофера, что все еще пытается напомнить о себе, зная, что у него нет ни единого шанса. Однако, он где-то здесь. И сейчас, сняв с себя кожаный плащ и накинув его на чужие узкие плечи, это был не Чан. Ведь Чан не такой. Он сложный, холодный, грубый и от всех замкнутый. Крис же — полная противоположность. Две стороны одной медали. Только из них двоих предпочтение всегда отдавалось той, что темнела быстрее, но царапалась меньше. По-другому ему просто было бы не выжить. Горькая правда, но она все равно лучше приторно сладкой лжи.  — Ты идешь со мной. Хорошо? — вопрос скорее риторический. Но Минхо все равно поджимает розоватые губы, хмуря густые брови. — Разве я могу отсюда выходить? — вполне справедливый вопрос на вопрос. Чану снова со всего этого до жути забавно. Можно ли назвать это проявлением чужого потенциала? Как минимум, харизмы, раз уж на то пошло. Что ж, ему хочется верить, что все именно так, как он думает. — Не можешь, ага. Но ты думаешь, что меня это сильно волнует? — Чан еле слышно смеется, закатывая рукава черной рубашки. — Не переживай, Минхо. Раз они приставили меня твоим ментором, то и правила устанавливаю я. Если кому-то что-то не нравится? Чан пожимает плечами, растекаясь в клыкастой улыбке. На щеках проступают ямочки. — Удачи им поцеловать меня в зад. Минхо несдержанно хихикает, прикрывая свой рот ладонью. Это хорошо, это славно. У Чана получается отвлечь его от негативных эмоций, значит, все не так уж плохо. — Идем, у меня еще куча работы. — Куда ты отведешь меня?  — В новый мир, кроха.  Чан дожидается, пока Минхо покинет тесную камеру, прежде чем еле слышно шепнуть себе под нос несправедливо справедливый приговор: — Только боюсь, что тебе он совсем не понравится.

***

      Все шло, на удивление, гладко. Вернее, будет правильнее сказать, лучше, чем Чан себе представлял. Минхо учился быстро. Пусть с контролем диапазона его голоса все еще были проблемы, но в остальном он справлялся отлично. Для юноши, который никогда до этого в своей жизни не держал в руках оружие, у него получилось славно. Конечно, учитель у него был не промах. Чан не то чтобы любил хвалить себя, но в стрельбе он был профи, поэтому немного похлопать себя по плечам, все же, можно.        Все шло крайне быстро. Чан и глазом не успел моргнуть, как уже пролетело полгода. Подумать только, как время может неумолимо быстро мчаться вперед. Хотя раньше ему казалось, что рабочие дни проходят медленно. Но с появлением в его жизни Минхо все словно поменяло свой ход. Сложно объяснить, но просто что-то вроде правильного человека в правильном месте. Ему, конечно, не хотелось бы быть романтиком, который всему придает какой-то сакральный смысл, но без него тут, кажется, было не обойтись.        Может, из-за скорости течения времени, может, из-за бесконечной работы и непосредственного нахождения рядом, Чан не заметил, как успел сильно сблизиться с Минхо. Да, это было неизбежно, просто то, что должно было рано или поздно произойти, они ведь наставник и подопечный, но все пошло не так. Неправильно. Не та связь, которая между ними должна была появиться. Слишком эмоциональная, слишком созависимая, слишком…интимная. И это было не тем, чего Чан добивался, все время твердя Минхо о доверии.        Ему тридцать пять лет. Внушительный срок, когда ты холост. Нет, у него были отношения, одни даже близились к свадьбе, но не сложилось. Так бывает, в мире просто что-то или кто-то друг с другом не сходятся, он смирился. Но в этот раз? Он чувствует себя странно. Хуже, чем обычно. Любовь никогда не была тем чувством, которое он мечтал испытывать. У него не было ни времени, ни желания нырять в сомнительный омут из бесконечных переживаний с головой. Только жизнь, давно показавшая свое предвзятое к нему отношение, всегда строила ему козни. Можно было сколько угодно кричать о несправедливости, только какой во всем этом был смысл? Чан уже начал чувствовать то, что не должен был. Отмазаться от этого будет сложно, он понимает это уже сейчас, стоя позади сосредоточенной сирены.        Минхо хрупкий. Чан обычно не позволял подобным мыслям проскальзывать в его голове, но в этот раз это было тоже чем-то неизбежным. Минхо меньше. Если бы Чан захотел, он смог бы без труда сложить его пополам, звучно хрустя костями. Минхо красивый. Чану не нравится, что он думает так, но это просто правда. Молодой и привлекательный, с уникальными чертами лица, которые выходили за все рамки ранее известных ему стандартов. В самом начале он назвал его примитивным. Что ж, сейчас он понимает, что ошибался. У Минхо есть все, что нужно, чтобы называться особенным. Черт возьми, ему бы закурить.  — Хён, можешь поправить мою стойку? С пистолетом сложнее. — Минхо говорит без особого подтекста, но Чана, блядь, так сильно передергивает. Он не извращенец, ему хочется в этом поклясться, но, боже, почему «хён» из этих уст звучит так сладко? Можно было бы спихнуть все это на то, что Ли сирена, но Чан ведь прекрасно осознает, что дело вовсе не в этом. Он сходит с ума? Единственное разумное объяснение, которое он смог найти. — Хён?  — Что? — Чан вздергивает подбородок, сталкиваясь взглядом с нахмурившимся Минхо. Ауч. Эти колючие глаза. Он клянется, что слушал. — А, да, стойка. Точно, конечно. Прости, задумался.  — В последние дни ты вечно в своих мыслях. Что-то произошло?  Чан, вполне ожидаемо, молчит. Его широкая горячая грудь прижимается к спине Минхо, дрогнувшего от соприкосновения. Крепкие мышцы перекатываются под кожей, это можно почувствовать даже через плотную ткань одежды. Руки Чана ложатся на пышные бёдра, поправляют положение, подбивая ступни в стороны носком тяжелого берца. У Чана большие пальцы. Обычно Минхо не проявлял к этому никакого интереса, мужчины в целом его до ужаса пугали, но с командором все было иначе. Он просто был…другим. Он никогда не пытался навязчиво прикоснуться к нему или сократить между ними расстояние без особой надобности. Напротив, он всегда давал Минхо пространство и это было по-настоящему ценно. Ли начал ему доверять. Раньше для него любая мужская фигура в непосредственной близости была угрозой. Так все еще было, но Чана он не боялся.        Он слышал о нём многое. Слухи вечно наполняли стены СПБСА, впитывались в них, недоступные для обычного слуха. Но у сирен он острый. Минхо слышал и слушал, запоминал и каждый раз не мог поверить в то, что Чан может быть таким жестоким, каким его описывают. Монстр, настоящее чудовище, способное восстать из пепла вместе с целой армией. Его боялись, это были очевидно. Он не мог их винить, потому что понимал, что сила, скрывающаяся в этих аспидных ладонях, была разрушительной. Но Чан не был плохим человеком. Минхо знал это, потому не мог не…ему стыдно признаваться в сомнительных чувствах к взрослому мужчине даже самому себе. — Теперь ты меня не слушаешь. Говорю, успокой руки, — Чан скользит горячими пальцами по запястьям, обхватывает небольшие ладони, помогая крепче сжать рукоять пистолета, уняв неожиданно напавший тремор. — Вот так. Теперь просто-  — Хён, не отпускай-  Снова этот сладкий, особенный тон. Блядь. Чан до боли сжимает челюсти, чувствуя как острая боль пронзает его десна, которые зубы грозились до мяса пронзить. Что, черт возьми, с ним не так? Он взрослый мужчина, но не может собраться, находясь рядом с неопытным мальчишкой. Какой из него профессионал, если он не может показать себя с правильной стороны даже в такой ситуации? Ему кажется, что он теряет свой рассудок, утекающий стремительно в темную бездну. Он ненавидел чувствовать себя жалким, но именно так и было сейчас. Черт бы все это побрал.  — Минхо. Прекрати называть меня так.  Он не знает, на что злится. На кого злится из них двоих. Сирена не виновата в том, что он идиот, который позволяет себе думать лишнее, чувствовать лишнее. Но агрессия — защитный механизм. Один из самых простых и примитивных из всех, к которым можно обратиться. И Чан не успевает остановить себя, прыская кислотным ядом.  — Прекрати провоцировать меня.  Минхо дергается в его хватке, пусть и не пытается выбраться. Они оба быстро вспыхивали. Только если одному можно было списать это на возраст, то другому лишь на собственный непрофессионализм.  — Я ничего не делаю! Я попросил тебя помочь! — голос повышается на пару тонов, но недостаточно. Минхо контролирует себя. Пока. Долго ли это будет продолжаться, прежде чем он снова сорвется? — Почему ты вообще говоришь что-то подобное?  — Потому что ты мешаешь мне! Из-за тебя я не могу сосредоточиться. — Чан рявкает нарочито грубо, до побелевших костяшек сжимая ладони Минхо. — Не говори мне, что не знаешь, что ты делаешь и зачем.  — Я не понимаю тебя. Что я делаю не так? — Минхо дергает руками, пытаясь вырваться из железной хватки, чем заставляет Чана сжать свои пальцы ещё сильнее. — Ты делаешь мне больно, слышишь?! Кристофер Бан Чан!  Звук. Он настолько громкий и пронзительный, что закрывающие кабинку прозрачные стекла трескаются, рассыпаясь на мелкие осколки. Зрачки Чана опасно сужаются. Он ослабляет хватку, отшатываясь назад и проводя ладонью сквозь темные взмокшие волосы. Дерьмо. Снова он не уследил, снова забыл, как сильно чужие эмоции могут влиять на силу способностей. Он поджимает губы, пока на лице играют желваки, натягивая бледную кожу.        Минхо дрожит. Его слабые пальцы выпускают пистолет из рук, с грохотом роняя его на пол. Он обхватывает себя, пытается укрыться, вцепившись верхними неровными зубами в нижнюю губу. Он знает, что будет дальше. Он знает, как все всегда заканчивается, когда контроль ускользает из его рук. Но почему это так сложно? Почему так сложно сдерживать себя, когда он рядом с Чаном? От всего этого становится тошно.  — Минхо, послушай-  Но он не хочет. Все звуки вокруг превращаются в сплошной белый шум, который невыносимо режет острый слух. Минхо отпихивает Чана в сторону и выбегает за дверь, быстро удаляясь из тира, оставляя мужчину лишь молча смотреть ему вслед.  — Блядь. Блядь! — Чан с силой бьет по задрожавшей стойке, стремительно покрывающейся пеплом. Запах гари наполняет спертый воздух в узком помещении, прежде чем металл податливо рассыпается в труху.  Они похожи. Чан устал это отрицать. Они оба не умеют сдерживать свои эмоции, что плотно переплетаются с их способностями, будь они прокляты. Оба бесятся, оба злятся и оба сходят с ума. Гребаное проклятье.  Противно-хрипящий голос одного из ассистентов слышится из большого динамика, прикрепленного к стене.  — Командор Бан, датчики показывают, что сирена вышла из под контроля. Что прикажете делать?  Пальцы до боли впиваются в ладони, оставляя почти кроваво-черные полумесяцы от ногтей. Ему жаль. Ему правда жаль.  — Наденьте маску и отведите в комнату. Я разберусь с этим позже.  — Принято.  Тяжелый вздох разносится по тесному помещению, отражаясь легким эхом от стен. Чан зарывается темными пальцами в волосы, взъерошивая их и прикусывая собственный язык. Все это с самого начала было одной большой проблемой. И теперь он совсем не знает, какое решение будет по-настоящему правильным.  Быть может, его и нет. 

***

      Холодный воздух на крыше успокаивал нервы, что были точно оголенные провода, к которым так и норовили прикоснуться мокрыми руками. Темные волосы, поддаваясь потокам ветра, путались между собой. Чан прикрыл уставшие после тяжелого дня глаза, выпуская сигаретный дым изо рта. Он устал. Сегодняшняя нервотрепка знатно помотала его. Сил не было от слова совсем, даже курить казалось чем-то непосильным. Вот же.  Тихие шаги послышались где-то сзади. Чан не стал смотреть, кто там. Его это, в общем-то, сейчас мало интересовало. Ни то чтобы что-то новое, если он будет честным.  — Выглядишь убито.  Сынмин. Даже забавно, что он всегда появлялся вовремя, когда Чан больше всего нуждался в таком собеседнике, как он. С Кимом говорить никогда не было тяжело. Наверное, многолетняя дружба давала о себе знать таким образом. Уголки губ сами собой скользнули вверх.  — Так сильно заметно?  — Для других, вероятно, ты выглядишь обычно. Но я знаю лучше. — он останавливается рядом, подпихивая Бана в плечо и тихо хмыкая. — Дай угадаю, проблемы с твоим ненаглядным?  Бан цыкает, проводя ладонью по лицу.  — Он не мой ненаглядный, ладно?  — Значит, не отрицаешь, что проблемы, все же, с ним.  — Я настолько легко читаюсь или ты снова просто знаешь лучше? — голос полон сарказма, но больше не холодный. Потеплел, легкая улыбка прорезалась на лице. И Сынмин, почти для всех обычно безразличный, улыбается тоже.  — Ну? И в чем вся соль?  — Я схожу с ума.  — Это не новость. — Сынмин пожимает плечами, вынимая из кармана белого халата свою пачку сигарет. С ментолом. Чан их терпеть не мог, из-за чего ожидаемо поморщился, только завидев их. — Сходишь с ума от него?  Толстые перила скрипят под длинными пальцами. Сынмин лишь прикрывает глаза, как следует втягивая дым, прежде чем струйным потоком выпустить его в воздух.  — Это неправильно.  — Ему восемнадцать.  — Да, но это не значит, что он в полной мере осознает, что делает. Даже я не всегда осознаю, а мне четвертый десяток. — удрученная интонация скользит в каждом слове. Чан упирается лбом в сложенные на перилах ладони, слегка дрожаще выдыхая. — Я не понимаю, как мог допустить это.  — Значит, все гораздо хуже, чем простая симпатия?  Чужого молчания вполне достаточно для того, чтобы Сынмин понимающе усмехнулся.  — Что конкретно тебя так смущает? Осуждение со стороны других людей?  — Мне плевать на это, ты и сам знаешь.  — Ага, знаю. Поэтому и спросил. Что тебе мешает, Чан?  В ответ послышалось лишь суровое завывание ветра. Сынмин затянулся ещё раз, удерживая обжигающий дым во рту пару секунд.  — Я не хочу сломать его. Здесь достаточно тех, кто сделает это.  — Ты не сделаешь этого. Знаешь ведь. — Сынмин режет плотное напряжение в воздухе правдой, которая не приходится Чану по вкусу. Вероятно потому, что оправданий у него больше и нет. — Твой страх ничем не подкреплен, Чан. Ты не сможешь навредить ему, даже если захочешь. Твои принципы этого не позволять.  Чан знает себя плохо. Всю свою жизнь он пытался научиться уживаться с самим собой, понимать себя, выучить себя от и до, но у него никогда не получалось. Всегда было что-то, что мешало ему. Сынмин же, никак по рукам не связанный глупым несговорчивым разумом, Чана знал достаточно, чтобы быть уверенным в своих словах. Бан был способен на многое, но вред причинить близким он не смог бы. Он из тех людей, кто ценит то, что имеет ещё до того, как потенциально появится вероятность это потерять. В этом он лучше всех людей, работающих в СПБСА вместе взятых. Лучше Сынмина тоже, потому что он так не умеет. Зато он умеет говорить кратко и по делу. Быть может, именно поэтому они и были хорошими друзьями — потому что дополняли друг друга идеально.  — Я не знаю. У него ведь будет столько шансов встретить кого-то другого. Кого-то молодого и-  — Но он хочет тебя? — тонкие пальцы стряхивают пепел с тлеющей сигареты. Он тянется к рукам Чана, словно чувствует его терзания, пытаясь пожалеть. Мужчина же лишь отмахивается от него, смотря в непроглядную даль. — Это не твой выбор, Чан. Это его выбор.  — Он совсем юный, ещё не понимает, что творит-  — Однако это не помешало твоему маленькому дружку на него вставать, не так ли?  Ауч. Это было больно, что-то вроде удара прямо ниже пояса. Острый ком встал прямо поперек горла, а слова просто исчезли. Ему нечего было возразить, потому что, будь оно все проклято, Сынмин прав. Он действительно ненароком представлял Минхо, когда пытался расслабиться в душе. Видел его под закрытыми веками, когда откидывался на изголовье своей кровати, толкаясь в собственную ладонь.  — Пошел нахер за то, что ты такой проницательный, док.  Сынмин звучно захохотал. Затушив сигарету об перила, он похлопал Чана по крепкому плечу, что-то вроде мнимого успокоения. — Так и…что теперь планируешь делать?  Чан мотает головой и жмет плечами. Сынмин его не осуждает. Ему всегда требовалось много времени на принятие однозначного решения, таков уж Бан был по натуре — пытающийся проконтролировать каждую возможную мелочь. — Я не знаю. Просто чувствую, что- — он замолкает, словно раздумывает над тем, стоит ли ему закончить эту фразу. Сынмин его не торопит, лишь безмолвно смотрит на исказившееся под напором эмоций лицо. — Хочу быть к нему ближе.  Кажется, это действительно первый раз, когда Чан настолько откровенен. Не с Сынмином — с самим собой.  — Тогда дай себе шанс. Даже если не получится, ты пожалеешь об этом гораздо меньше, чем если не попробуешь вовсе.  — Агх, я не знаю! Он ведь не игрушка, он не какой-то пробник духов из магазина, которым можно просто попользоваться, а потом, в случае чего, выбросить, — он тянет себя за волосы, понижая голос до еле слышного шепота. — Я не хочу стать для него болезненным опытом.  — С каких пор ты так трусишь? Крис, соберись.  Да. Да, Сынмин прав. Собраться. Ему нужно собраться, нужно просто быть сильным. Что плохого в том, что он хочет хотя бы раз в этой гребаной жизни получить шанс? Его шанс. Сделать выбор в пользу себя и своих чувств, сделать выбор, который будет принадлежать ему, а не кому-то другому.  — Похоже, эта жизнь, все же, разок была ко мне справедлива.  — М? — Сынмин вопросительно выгибает одну бровь, лениво подпирая подбородок рукой.  — Я говорю о тебе, Минни. Мне чертовски повезло, что ты мой друг. — Чан тепло улыбается, перекидывая руку Киму через плечо. Он лбом тычется в спину, облегченно выдыхая. Вместе с ним выдыхает и Сынмин.  — Должен будешь. — он щелкает Бана по лбу, тихо хихикая под чужое ойканье.  Ветер наконец стихает, переставая так оглушительно выть. Тучи уходят с неба, открывая вид на маленькие точки звездочек. Быть может, даже в этом убогом мире всегда можно получить ещё один шанс. 

***

      Когда Чан вернулся, в комнате горел приглушенный свет. Было плохой идеей позволять Минхо жить с ним под одной крышей, да? Сейчас он жалеет об этом больше обычного, потому что чувствует себя загнанным в угол с диким зверем, который вот-вот нападет на него из-за угла. Загвоздка была лишь в том, что этим зверем был сам Чан.       Пройдя в спальню, он заметил сидящего на полу Минхо, чьи связанные руки были перекинуты через прижатые к груди колени. Тяжелый вздох сорвался с пухлых губ, а пальцы прошлись по темным отросшим волосам. Подойдя ближе, он сел на край кровати, кончиками пальцев указывая между своих раздвинутых ног. Минхо повел головой, чуть нахмурив губы, но послушно сдвинулся, усаживаясь и чуть откидываясь назад на Бана.       Маска, пересекающая лицо, наверняка снова передавила его. Но снимать её Чан не торопился. Не то чтобы не хотел, скорее…что-то другое. Что-то вроде урока, может, даже наказания. Он не любил прибегать к подобным методам, но именно так учили его самого. Не было ничего действеннее этого. Подрывает ли это доверие между ними? Он надеется, что нет. Что Минхо все еще считает его своим островком безопасности, понимая, что Чан делает это не для кого-то, а для него. Чтобы защитить. Быть может, это был не самый лучший способ, но достаточно эффективный, чтобы никто не задавал лишних вопросов.  — Прости за сегодня. Мне жаль, что я сорвался на тебя. — он начинает тихо, еле слышно шепчет куда-то вверх, опуская теплые ладони на чуть дрогнувшие плечи. — Ты был прав, я сам не свой в последнее время. На это есть множество причин, ты знаешь, я- Минхо поднимает ладонь вверх, безмолвно прося Чана остановиться на этом моменте. И он замолкает, делая глубокий вдох.  — Я хочу тебя защитить. Этот мир жесток, а ты…кажешься мне слишком для него хрупким.  Бан протягивает ладони вперед, позволяя Минхо положить на них свои закованные титановыми браслетами запястья. Пальцы едва касаются металла, чуть дрожат, опасаясь задеть кожу. По наручникам стремительно рассыпаются черные вензеля, крутятся узорами, прежде чем раствориться, падая горсткой черного пепла на пол. Минхо рассматривает чуть покрасневшие запястья, касается саднящих мест, тяжело дыша сквозь плотно прилегающую маску. Не может даже сказать спасибо, только молчать, смиренно опустив голову.  — Я разозлился не на тебя. На себя, Минхо. — большие пальцы оглаживают красные ссадины, поднимаясь по предплечьям выше. — Я делаю то, чего делать нельзя. Вещи, о которых я думаю, неправильные.  Он сжимает кожу, покрывшуюся мурашками, сглотнув вставший в горле ком.  — Если тебе каждую ошибку простит молодость, то мне уже нет. Я не боюсь ошибаться в отношении себя, но- — он замирает, словно пытается собраться с мыслями. — Но в отношении тебя не хочу.  Ты мне важен, я хочу знать, что ты в порядке. Что ты свободен от цепей, от наручников, от клеток. И… Пальцы поднимаются к волосам, зарываются в пряди и играются с ними. У Чана нежные руки. Какими бы устрашающими они ни выглядели, какими мозолистыми и огрубевшими ни ощущались бы, но в них всегда была эта присущая им аккуратность. Он всегда касался Минхо так, будто он хрустальный. С трепетом и осторожностью, опасаясь оставить трещины даже самым легким прикосновением. Глупый. Минхо никогда не был фарфором.  Узловатые пальцы, до этого перебирающие темные пряди, тянутся к ремням маски, больше походящей на намордник. Щелк. Она с тихим стуком падает на пол, между ног Минхо, пока он судорожно глотает воздух. Чан черной золой пальцев касается острой линии челюсти, ведет мягко, пробираясь к горлу, чтобы еле ощутимо сжать, вырвав задушенный вздох из чужих уст.  — Чтобы не было маски, тебе нужно научиться контролировать свой голос, сирена. Моя выдержка достаточна, — Чан горячо шепчет на ушко, заставляя мурашки пробежаться по хрупким плечам. — Но что насчет других? Многие агенты здесь не отличаются терпением.  Минхо чувствует, как румянец колет щеки. Как внутри все приятно скручивается от хриплого низкого голоса, выжигающего чужие инициалы прямо на содрогающихся легких. Рядом с Чаном всегда было тяжело дышать. Он пах гарью, сажей и металлом. Все это оседало на рецепторах, забивало их, но Минхо это нравилось. Но было ли дело действительно в запахе или в самом мужчине? Сильном и взрослом, опытном и сексуальном. С привкусом пепла.  — Научи меня контролю, хён.  Чан замирает на несколько секунд. Впившиеся в чужую нежную кожу ногти грозятся ее разодрать. Контроль. Контроль-контроль-контроль. Ему тоже нужен контроль.  — Я просил тебя не называть меня так. — с придыханием. Почти грубо. — Хён. — сладкие нотки безбожно скользят в голосе. Чан чувствует, как под подушечками его пальцев пульсирует глотка, как дергается кадык. Это опасно.  Что нужно сделать, чтобы заставить Минхо слушаться? Надавить сильнее, сжать так, чтобы не оставить кислорода, чтобы ни одна приторная нотка не смогла попытаться совратить. Но Чан проваливается с этим. Язык тяжелеет во рту.  — У сирен в крови соблазнять. Это естественно. — большой нос самым кончиком скользит по гладкой щеке, тычется в мягкую кожу. Минхо душно.  Чан сжимает ладонь на шее стальным кольцом, забирает кислород, оставляя сирену, точно выброшенную на сушу рыбу, ловить воздух ртом.  — Но ты — ты делаешь это специально. Нравится испытывать своего хёна? Это неправильно. Он знает, что им нельзя. Минхо всего восемнадцать, разница в возрасте между ними пробивает потолок, но? Сирена манит. Не особой частотой голоса — на Чана это не действует. Минхо манит собой.  — Х-хён, пожалуйста- Губы трогает хищная ухмылка. — Не бойся, хрустальный. Хён научит тебя контролю.  Чан прикусывает собственный язык. Он творит что-то абсурдное, но слишком устал, чтобы пытаться себя остановить. Сынмин был прав. Ему просто нужно дать себе шанс, просто нужно попробовать. Минхо ему нравится, он каждой клеткой своего тела хочет его до бесконечности много чувствовать. Любить. Чан никогда не ощущал себя раньше вот так. Почему? Почему Минхо нужно быть таким чертовски особенным? Почему именно в его руках? Он мог бы выбрать кого угодно, мог бы быть с кем угодно, но выбрал пепел, руины, из которых ничего нельзя построить. Чан почти готов его порвать на мелкие кусочки, когда жмется ближе, цепляясь большим пальцем за пухлую нижнюю губу.  — Чанни-хён-  — Замолчи, господи, умоляю, просто молчи. — он вдыхает запах Минхо глубоко. Тот пахнет чем-то сладким и свежим. Пахнет свободой. Чан поглощает аромат жадно, ломая черные брови. — Почему ты сводишь меня с ума? Я не смогу остановиться, если позволю себе пойти до конца. Я не хочу тебя ломать, Минхо.  Ли дышит. Дышит часто и много, словно воздуха ему недостаточно. Он тихо смеется, задушенно и глухо, прикрыв дрожащими ресницами заслезившиеся глаза.  — Что если я хочу, чтобы ты меня сломал, Чан?  Это так не честно. Бан всегда отличался своей грандиозной выдержкой, своей непоколебимой терпимостью и толерантностью даже к самым стрессовым ситуациям, но сейчас он всё это растерял. Рядом с Минхо все его терпение превращалось в точно такой же пепел, какой сыпался с его черных пальцев. Он не мог сдерживаться, не мог оставаться тем собой, каким заставлял себя быть эти гребанные семнадцать лет. Он просто облажался по всем пунктам, упав в морскую пучину, где ласковая пена топила его в своих воздушных объятиях. Он слабый. Теперь он наконец готов это признать.  — Что мне делать, Минхо? Не могу выкинуть тебя из головы, не могу перестать хотеть тебя. — Чан горько усмехается, сжав напряженные челюсти. — Если ты моё проклятье, то почему я тебя так сильно желаю?  — Потому что мы оба прокляты.  Почему ему всегда нужно говорить такую правду?  — Позволь мне показать тебе. Если доверяешь-  — Доверяю. Я тебе доверяю, Чан.  Бан дрожаще улыбается. Сколько последних капель уже упало, прежде чем он наконец отпустил свой собственный поводок? Их не сосчитать.        Крепкие руки подхватывают Минхо на руки, подтягивают к груди, прежде чем завалить на прогнувшийся матрас большой кровати. Чан нависает сверху, ждет, дает последную попытку все между ними разорвать. Но сирена перед ним была соткана не из страха. Минхо обхватывает бледную шею руками, утягивая Бана за собой, прежде чем впиться в искусанные губы.        Это сладко. У Минхо мягкие сочные уста, он целуется неумело, но страстно, вкладывая каждую эмоцию в поцелуй. Чан чувствует, как долго он ждал, как сильно этого хотел. Он жмется всем телом навстречу, позволяет большим рукам гулять по его телу, расстегивая пуговицы черной рубашки. Когда горячий язык касается губ, он несдержанно выдыхает, прикрыв глаза. Влажно. По щекам ползет яркий румянец, красящий медовую кожу теплым розоватым цветом. Пальцы бегут по его оголенной груди, натыкаются на родинки, ощупывают мышцы, заставляя мурашки бежать по телу. Минхо дрожит.        Чан не хочет с ним торопится. Его поцелуи медленные, они тянутся неспешной дорожкой ниже, по челюсти, затем по шее, задерживаясь здесь, чтобы оставить несколько красноватых следов, еле заметных, но покалывающих. Огонь его губ тянется к острым ключицам, грозящимся порвать натянутую кожу. Минхо ощущается бархатом, мягким и чистым полотном, ожидающим, пока его раскрасят. Мокрый язык Чана ведет ниже, обходит часто вздымающуюся грудь, задерживаясь у пупка, чтобы чмокнуть дрогнувший животик. Тонкие пальчики Минхо впиваются в простыни, а с влажных ресничек срываются маленькие росинки. Такой нежный.  — Просто скажи и мы сразу остановимся, хорошо? Пообещай, что скажешь.  — Я скажу. Просто- — он шумно выдыхает, проводя языком по пересохшим губам. — Просто продолжай, хён.  Чан, точно большой послушный пёс, спускается дальше, тычется носом в низ живота, оставляя там влажные поцелуи. Его пальцы цепляются за черные брюки, стягивают их рывками вниз, открывая вид на белье. Его большая ладонь ложится на небольшой бугорок сверху, пока зубы цепляются за тазовую косточку сквозь ткань боксеров. Минхо скулит, его бедра взмывают выше, сминают простыни, заходясь в дрожи. Он эмоциями переполнен, тонет в ощущениях, хотя Чан почти ничего не сделал. Такой очаровательный, что сводит с ума.  Чан не хочет торопиться, но как он может не делать этого, когда такой сладкий цветок так прелестно для него течет? Ему странно, где-то в животе до безумия тянет, образовывая тугой узел. Собственный член болезненно трется о жесткие брюки.        Он избавляет от чужого белья, отбрасывая его в сторону. Пальцы тянут бёдра выше, пока Чан устраивается между них, тычась большим носом в зефир девственной кожи. Жар его губ нежит ласковую кожу, клыки лишь поверхностно касаются, оставляя еле заметные царапинки на усыпанной мурашками плоти. Чан бросает взгляд на аккуратный возбужденный член, от чего Минхо смущено прячет свое лицо в изгибе локтя, инстинктивно втянув живот.  — Все хорошо, тебе нечего стесняться. — Чан шепчет с придыханием, сглатывая набежавшую во рту слюну. — Ты выглядишь невероятно.  Он приближается к вставшему члену, не спеша целует, медленно ведя языком от основания до малиновой головки, чтобы обхватить её губами. Звонкий стон вырывается из сирены, заставляя стоящую на столе поодаль вазу затрястись. Чан чуть хмурит брови, обхватив бёдра руками.  — Сосредоточь свой голос. Постарайся, Минхо, м? Ну же, — кончик языка тычется прямо в дырочку уретры, заставляя все тело Минхо выгнуться, а громкий всхлип сорваться с уст. — Ты справляешься, очаровательный.  Он слышит, вбирает больше воздуха в легкие, позволяя Чану опуститься горячим ртом на его член, прежде чем ещё один, уже более ровный, стон покидает распухшие губы.       Чан втягивает щеки, насаживается глубже, вбирая член полностью. Минхо давится, тонет в собственных звуках, дрожа всем телом. Чану это нравится. Ему нравится доставлять ему удовольствие, нравится знать, что Ли реагирует так ярко на него. Кончики пальцев впиваются в мягкую кожу, оставляют незаметные отпечатки пальцев, точно прозрачные следы. Язык обводит каждую венку, пока Чан ускоряет движения, наслаждаясь тяжестью, легшей на челюсть. Его брови сведены к переносице, он почти рычит, когда Минхо зажимает его своими бедрами, между стонами шепча его имя.        Это может серьезно свести с ума. Минхо, точно безумец, создает мантру из всхлипов. Он хрустит позвонками, выгибается навстречу движениям, пока Чан не прижимает гуляющий таз к матрасу, прикрыв свои хищные глаза. Член быстро начинает пульсировать у него во рту, у Минхо не самая лучшая выдержка, но Чана это не смущает. Ему просто хочется, чтобы первый раз застрял в чужой памяти отчетливо и надолго.  — Ч-чан, стой, я- Мьх- Я сейчас- К-конч- А-амх!  Громкий стон больно режет горло, рассыпаясь по большой комнате. Минхо заходится судорогами, кончая Чану в рот. Он стремится отстраниться, но Бан ему не позволяет, принимая каждую каплю в свою глотку, прежде чем сглотнуть вязкую тягучую сперму. Чертов безумец.  Он тянется к губам, медленно целует, позволяя уловить еле заметный солоноватый вкус. Минхо чуть хмурит брови, ноготками оцарапывая широкие плечи.  — Ты сумасшедший.  — Ты делаешь меня таким. — Чан почти скулит, как забитый в угол щенок, сверкая глазами. — Кто из нас виноват, Хо-я?  Минхо молча качает головой, откинувшись на подушки.  — Просто замолчи и сделай что-нибудь. Пожалуйста? Хён.  Чан утыкается лицом в изгиб между плечом и шеей, тихо усмехаясь.  — Ты крутишь мной как хочешь. Как в таком хрупком теле может скрываться такая власть? Невероятный.  Чан встает с кровати, напоследок чмокнув Минхо в уголок губ.  — Подожди немного, сейчас вернусь.  Минхо кивает, послушно ожидая. Чан не заставляет себя долго ждать, возвращаясь вместе с, судя по всему, бутыльком смазки и презервативами. Он бросает все это добро на кровать, быстро скидывая с себя одежду под чужим чутким взглядом.        Бан красивый. Более того, он сексуальный. Настоящий мужчина, выточенный из камня. Его мышцы перекатываются под кожей от каждого движения. Он похож на статую древнегреческого бога, спустившегося с Олимпа, чтобы обласкать своим светом простых смертных. Минхо никогда не понимал, почему его все считают сгустком тьмы, когда он сияет так ярко, что слепит глаза. На него хотелось бесконечно долго смотреть, рассматривать каждую родинку, каждый шрам, каждый изгиб и каждую неровность молочной кожи. Минхо казалось, что никого красивее в этом мире существовать не может. Мужчина перед ним похож на сон, пробуждаться от которого ему бы не хотелось.        Разобравшись с одеждой, Чан поудобнее усаживается между раздвинутых бедер Минхо. Он выдавливает обильное количество холодной смазки на свою ладонь, пару секунд согревая её, прежде чем осторожно приставить большую подушечку пальца к сжимающемуся вокруг воздуха входу.  — Будет неприятно. — он осматривает чуть поддатого Минхо, прикусив нижнюю губу. — Ты можешь в любой момент меня остановить, не забывай.  Он опускается губами к острой коленке, мягко целует её, отвлекая Минхо, пока большой палец с усилием скользит внутрь, заставляя юношу прошипеть, зажмурив глаза. Он сжимается вокруг фаланги, пока Чан чмокает блестящую от пота кожу.  — Постарайся расслабиться, хорошо? Так тебе будет легче. — он щекой ластится к пылающему бедру, не отводя глаз от лица Минхо. — Я постараюсь быть медленнее.  С Чаном было спокойно. Даже сквозь боль Минхо ощущал себя с ним комфортно. Он был в безопасности, не чувствуя угроз. Это помогло быстрее расслабиться, принимая в себя палец за пальцем. Он справлялся хорошо, пока Чан не прекращал его хвалить, отвлекая теплыми тягучими поцелуями. Каждый раз, когда он задевал комочек нервов внутри, Минхо несдержанно стонал, кусая гранатовые губы.        Когда внутрь уже свободно входило четыре пальца, Бан наконец вынул их, хмыкая от недовольного вздоха Минхо. Он подхватил квадратик жестокой фольги, разрывая его зубами и доставая оттуда презерватив. Раскатав его по всей длине, он открыл бутылек смазки и добротно полил ею свой член, размазывая прохладную вязкую жидкость.  — Ты в порядке? Я собираюсь войти.  — Я в порядке. — Минхо чуть приподнялся на локтях, заглядывая Чану в глаза. Дыхание перехватило от того, сколько любви там было видно.  — Хорошо. Тогда сделай глубокий вдох для меня, ладно?  Минхо кивнул, послушно наполняя легкие кислородом. Чан осторожно коснулся его щеки ладонью, направляя свой член внутрь покрасневшего сфинктера. Когда головка проникла за распухший ободок, он резко двинул тазом, входя полностью одним толчком. Минхо откинулся назад, отвернув лицо в сторону и прикусив подушку. Его дрожащие пальчики обхватили широкое запястье Чана, пока дрожащие бёдра начали разъезжаться в стороны.        Какое-то время Чан не двигался, давая Минхо достаточное количество времени, чтобы привыкнуть. Когда внутри начало все смягчаться, он наконец начал не спеша двигаться, обхватив мясистое бедро обеими руками. Уперевшись щекой в коленку, он рычаще простонал, наслаждаясь тем, как хорошо податливые стеночки сжимались вокруг него, создавая идеальное трение. Он прикрыл глаза, взмокшие пряди волос прилипли ко лбу, падая на глаза. В Минхо было больше, чем просто хорошо. Это ощущалось почти нереально. Его юное тело принимало Бана с особым трепетом, получая удовольствие от каждого толчка.        Большая головка толстого члена прошлась по простате, подбрасывая Минхо на тихо скрипящей кровати. Горло засаднило от оглушительного стона, Чан захрипел, чувствуя, как сильно сирена сжимается вокруг него. Собственные губы раскрылись в чем-то похожем на приглушенный скулеж.  — Айщ, детка- Ты так хорошо справляешься… — Чан шепчет это в трясущуюся коленку, лаская её губами. — Такой сладкий.  Минхо хнычет, кусает губы почти до крови, чувствуя, как слезинки скатываются солью по горящим щекам.  — Хён- Хён, я хочу быть сверху- Мх! Пожалуйста? О-ох-  Когда он просит так сладко, как Чан может ему отказать?        Он позволяет Минхо поменять их местами, уложив Чана на лопатки. Плюшевые бёдра седлают его, задница насаживается на толстый член слишком резко, заставляя громко простонать, ногтями расцарапывая гладкие ножки. Дрожащие ладошки упираются в твердый пресс, Минхо проводит пальчиками по каждому кубику, уронив лицо вниз, пока губы распахнулись, издавая пошлые звуки. Эта прыть юного тела доводила Бана, грозясь ни то убить, ни то сделать зависимым. Кто бы мог подумать, что девственник может быть таким? Глупая соблазнительная сирена.        Минхо двигается на толстом члене быстро, насаживается глубоко, шлепаясь кожей о кожей. Он чувствует каждую набухающую венку, чувствует то, как Чан толкается ему навстречу, создавая охуенное трение между ними. Бан рычит, как дикое животное, когда Минхо сжимается вокруг него, соскальзывая с члена почти полностью, только чтобы со звонким шлепком опуститься обратно. Это похоже на что-то звериное. Чан обещал быть медленным, шептал на ушко, чтобы будет нежным, но у Минхо на него были совершенно другие планы. Ему хотелось почувствовать его полностью, присвоить его себе, сделать своим мужчиной. Минхо жуткий собственник, ревнивый и забирающий все, потому что отпускать кого-то настолько любимого и комфортного, безопасного, он не готов. С Чаном ему слишком хорошо, слишком спокойно, чтобы оторваться. Сирены жадные. Минхо достаточно смелый и честный, чтобы это признать.        Каждый толчок уничтожал их обоих, плавил, расщеплял на атомы. Они так невыносимо близко, что дышать почти нечем. Чан приподнимается, утягивая Минхо за собой, обвиваясь руками, точно змеями, вокруг его тела, скуля подбитым волком в плечо.  — Хо-я, Минхо-я- Я-я- Х-ха… — он стискивает зубы до скрипа, ускоряя движения, доводя до невозможного. — Я скоро кончу-  Минхо слышит его. Минхо слышит и чувствует. Член увеличивается внутри него и пульсирует, пока его собственный, зажатый между двумя телами, истекает, желая получить долгожданную разрядку. Он хочет кончить тоже, думает и шепчет еле слышно, впившись ногтями в спину.  — Кончи со мной, Минхо, м? Пожалуйста?  Когда взрослый опытный мужчина, его мужчина, скулит и просит, он не может отказать. Теперь он это понимает, кивая в мокрое плечо.        Движения ускоряются, становятся резче, глубже, сбиваясь с темпа. Чан рычит, тянется одной ладонью к члену Минхо, быстро надрачивая. Вспышка ослепляет обоих почти одновременно. Оба их тела пробивает током, когда они наконец замирают, шумно кончая вместе.        В комнате тихо. Только они двое тяжело дышат, пытаясь насытиться кислородом. Оба устало откидываются на простыни, сливаясь в объятиях. Чан мягко целует Минхо в лоб, прижимая его к своей натянутой груди. Смольные пальцы исчезают в темных волосах, путаясь между влажных прядей.  — Не уходи никуда, хён. Я хочу, чтобы ты остался.  Этот тихий шепот дрожью бежит по коже. Чан обнимает Минхо крепче, лицом утыкаясь в мягкую макушку.  — Не бойся, хрустальный. Я никуда от тебя не уйду. Только ты, — Чан замирает, глупо улыбаясь. — Не уходи никуда тоже.  Луна спряталась за облаками. И только сверкающие звездочки редким светом били в не зашторенное окно, пока ветер гонял черный пепел по земле. 

***

— С днём рождения!  Минхо удивленно хлопает глазами, разглядывая цветастый торт с большими цифрами-свечами посередине. Двойка и тройка. Ох, точно. Сегодня ему официально двадцать три. Он даже и не заметил, как быстро пролетели пять лет. Сколько же событий за это время успело произойти…чего только стоит тот случай, когда они с Чаном просидели во временной аномалии около недели. Да уж, не самое приятное дело было, зато есть что вспомнить.  — Айщ, я совсем забыл, что сегодня уже двадцать пятое. И как только ты все это помнишь? — он звонко смеется, принимая аккуратный тортик, на котором рукописным текстом было выведено поздравление. — Это очень мило, спасибо, Чан-а.  Минхо чмокает светящегося улыбкой мужчину, любуясь проступившими на щеках ямочками. Ну что за очаровательный волк?  — А, несмышленая детка, ты что, не знаешь своего мужа? Это ведь ещё не всё. — Чан помогает Минхо отставить торт на стол, после чего притягивает его за талию ближе, целуя в персиковые губы. — Есть догадки?  — Если там снова что-то до ужаса дорогое, я тебя побью. — Минхо прищуривает глаза, упираясь ладонями в крепкие плечи. — Я не шучу, мистер Бан. Хватит тратиться на меня.  Чан драматично скулит, начиная хныкать и вешаться на Минхо. Вот же липучий мужчина!  — Но у меня такой милый, очаровательный, прелестный, красивый, замечательный муж, как я могу не тратиться на него, э?  — Ничего не знаю! Возьмите себя в руки, командор! — Минхо тыкает пальцем в бледную щеку, тихо хмыкнув. — Но, все же, что ты приготовил на этот раз?  Чан загадочно улыбается, пожимая плечами.  — То, что тебе точно должно понравиться. Ну, я надеюсь…  — Это подарок от тебя, пабо, как мне может не понравиться?  — Ладно-ладно, я понял, милашка. Подожди здесь, сейчас вернусь. Только закрой глаза и не подглядывай, ладно?  Детский сад! Любимый, стоит признать. Минхо закатывает глаза, но все-таки закрывает их после, послушно ожидая обещанный сюрприз.  Через несколько коротких мгновений он слышит, как Чан возвращается. Желание открыть глаза сильнó, но Минхо успешно с ним справляется, прежде чем слышит заветное «можно».       Открыв глаза, он натыкается на пушистое рыжее чудо в чужих руках, любопытно смотрящее на него. Губы приоткрываются в удивлении, а в глазах начинают искриться маленькие звездочки. Очаровательный рыжий котик забавно вертел ушками, рассматривая Минхо и принюхиваясь к его запаху. Дрожащие пальцы потянулись к мордочке, давая как следует обнюхать себе, прежде чем пушистая щечка потерлась о кожу, щекоча её белыми усами.  — Он невероятно красивый, Чан, где ты его вообще достал? — губы растекаются в лучезарной улыбке, когда Бан передает кота Минхо, позволяя рыжему пушистику устроится на его руках, громко мурча. — Как его зовут?  — Суни. Он был очень похож на тебя, я не смог пройти мимо. Подумал, что ты будешь рад. — Чан подходит ближе, осторожно потирая подушечкой пальца пушистую беленькую мордочку. — Будет нашим маленьким усатым ребенком.  В глазах ненароком проступает влага. Минхо старается ее скрыть, но она все равно предательски срывается по щекам вниз. Чан…сильно изменился за эти пять лет. Вместе им пришлось пройти множество трудностей, было столько ситуаций, когда они были на грани того, чтобы просто перестать пытаться, но в итоге они все прошли вместе. Некогда холодный, закрытый и строгий мужчина теперь был самым теплым человеком, которого он знал. И таким он был только для него. Эта мысль топила сердце Минхо, делая его рыдающим месивом. Все, что ломало их, все что будет ломать их после, сейчас не имело никакого значения. Они вместе. Что может быть важнее этого?  — Айщ, ну ты чего, хрустальный? Все хорошо. — Чан осторожно тыльной стороной ладони стирает горячие слезы, хихикая. — Посмотри, даже подводка потекла.  — Я люблю тебя. Если бы ты только знал, как сильно.   Минхо шепчет это одними губами, пока смеющийся Чан прижимается к его лбу своим, смотря в его глаза.  — Знаю, Хо-я. Я тебя тоже безумно люблю. Он легко целует чуть влажные губы, поглаживая щеку с особой нежностью, присущей только этим пепельным пальцам.  — С двадцать третьим днём рождения, малыш. Когда Чан с Минхо, он понимает, что настоящий он, Кристофер, здесь. Восстал из руин, ведомый зовом сирены. Ведь пепел, все же, помнит всё.