Кнут и пряник

С той ночи, когда Илья вшился в сознание, прошло уже три дня. И эти три дня были девятью. Девятью кругами ада. Влад много лет не возвращался в это состояние — в состояние полнейшего дна. Он думал, что научился жить, когда внутри ничего не скребёт, подкидывая непрошеные идеи в голову; думал, что никогда больше не будет рвать на себе волосы и считать секунды бесконечно тянущегося времени. Он думал, что больше никогда не будет планировать собственную смерть в мельчайших деталях. Он считал, что перерос это, что стал нормальным. Но не тут-то было. Сука-жизнь буквально тыкала носом в его наивность, давая понять, что все эти годы были штилем перед наступающим штормом. Всё снова возвращалось на круги своя. Суицидники — они как наркоманы — бывшими не бывают. Наркомания не лечится. Только с титаническим трудом уходит в ремиссию, чтобы одним щелчком, тогда, когда уже не ждёшь, вернуться в рецидив. И сегодня это случилось. Утром, едва успев разлепить веки, он ощутил знакомое, тёплое прикосновение и услышал шёпот в свою макушку голосом того, кто находился от него за тысячи километров. Этот голос, знакомый до каждой интонации, до каждой паузы, резал тупым ножом по сердцу. Он был нежным, непозволительно нежным, и оттого на душе скребли стальными когтями тысячи кошек. Илья вклинивался в каждую клеточку его тела, забирался в самую душу и даже не думал это прекращать. Он наконец-то дорвался до того, кто бесчисленное количество дней его жизни превращал в пытку. И теперь он пытал своего собственного палача. Это был не просто рецидив. Это было падение головой на плаху. Мираж не только не проходил — он стал частью реальности. Экстрасенс видел его везде: в отражении зеркала в ванной, за окном собственного дома, в толпе в супермаркете и, конечно же, что самое ебаное — в своей жене. Вместо её голоса слышал его, вместо зелени в глазах видел свежий мёд. Каждый её взгляд, каждое прикосновение — всё отдавало им. И он, как мог, старался это искоренить: залить алкоголем, затрахать боль, выжечь из памяти калёным железом. Он пробовал всё — ничего не помогало. Он был повсюду. Это была последняя капля. Последний оборот морского узла на бечёвке. И вот, перед ним снова развернулся тот самый, давно забытый план. Детальный, продуманный, почти законченный однажды. План, который он думал, что смог похоронить навеки. Такой понятный и такой притягательный. В лучших традициях Владислава Череватого: в петлю, да потуже. Он не думал, не размышлял — просто уже стоял в собственном гараже, натягивая верёвку на торчащую под потолком арматуру. Страха не было, даже отчаянье, казалось, забилось куда-то далеко-далеко, в глубины сознания. Осталось только спокойствие и решимость. Больше ничего. Руки уверенно переплетались, делая крепкий узел, ноги сами собой вставали на деревянный табурет, а шея по старой памяти проскальзывала в петлю. Он не писал записок, просто делал то, что должен был сделать ещё много лет назад, не мешкая и не оборачиваясь на всё остальное. Последний вздох, и за ним ещё один, потому что в этот момент воздух кажется опьяняющим, и наконец сделать шаг, отталкиваясь от стула. Петля натянулась, оставляя его висеть в воздухе, верёвка врезалась в шею, перекрывая дыхание. Кровь забурлила в ушах, тело билось в конвульсиях, но в голове у Череватого — только нескончаемое блаженство и понимание, что этот кошмар наконец-то закончится. Всё закончится. Ему не придётся играть в семью с нелюбимой ради сына, не придётся искать в себе силы, чтобы просто поднять на неё взгляд, боясь увидеть на её месте его. Ничего больше не будет тянуть за душу. И мираж наконец-то рассеется. Секунды тянулись часами. То самое «жизнь пронеслась перед глазами» случилось. Воздуха уже катастрофически не хватало, но смерть никак не приходила и не даровала ему покой. А в следующую секунду, когда глаза закрывались сами собой, а сознание затухало и начинало казаться, что уже вот-вот и всё, бечёвка натянулась туже и с треском порвалась, опрокидывая несостоявшегося самоубийцу вниз. Лицом прямо о бетонный пол. Удар был настолько сильным, что он на мгновение потерял сознание. Когда зрение вернулось, перед ним была лишь грубая, потрескавшаяся поверхность деревянного настила. Боль хлынула незамедлительной волной. Шея горела, тело ломило от резкого падения, а лёгкие резало наждачкой изнутри на каждую попытку вздохнуть. Но сквозь эту боль пробивалась одна единственная, до ужаса пугающая мысль: «Только. Не. Снова». А в подтверждение его худших опасений, прямо напротив появился тёмный, обтекаемый силуэт с горящими красными, как угли, глазами. — Здрасьте приехали, — зашипел бес, — старая песня на новый лад. Ты шо удумал, окаянный? Боль в шее усилилась, а в глазах потемнело, когда чернокнижник попытался подняться. Всё его тело пронзило от малейшего движения, и он так и остался стоять, уперевшись ладонями в пол. — Нет, — с неимоверным усилием прохрипел он, не поднимая на демона взгляд. — Пожалуйста, просто… нет. — Нет, ну вы поглядите! — пустился в гневную тираду бес. — Я, значится, тут его задницу с того света спасаю, а он мне «нет», бесстыжий! Влад попытался что-то сказать, но сухой, болезненный кашель сотряс всё его тело. Слюна была вязкой до такой степени, что сглотнуть её получалось только одним плотным комком. — Не надо меня спасать, — наконец, практически одними губами, прошептал Череватый. — Я этого не хочу. — А тебя никто не спрашивает, шо ты там хош или не хош. Коли велено тебе, значится, поживёшь ещё, не обломишься. Экстрасенс попытался сжать кулаки, но пальцы были слишком слабы, чтобы сомкнуться. Каждая клеточка его тела кричала от боли, каждый вдох был мучением. Но даже сквозь эту агонию в нём буквально каждый его волосок противился этому миру, противился этой жизни. — Ты не можешь, — выдохнул он. — Я уже сказал… «нет». Демон издал звук, похожий на низкое, злобное урчание. — Да мало ли шо ты там сказал. Мы с тобой усё решили ещё у первый твой раз. Обязанности ты свои знаешь, к чему эти концерты, Владик? Поздно уже ручки умывать, когда они по локоть у крови. — Прошу, — вместо ответа взмолился Череватый. — Хоть в самое жерло ада меня сбрось, только не оставляй здесь. Я на всё согласен, лишь бы не это. Раскалённые глаза-угли внимательно изучили его, и чернокнижник уже смел понадеяться, что его просьба имеет хотя бы шанс на то, чтобы её обдумали, но бес только как-то совсем разочарованно резюмировал, прежде чем раствориться в воздухе: — Поставили усе фишки на дурака, а теперясь мучаемся. Ну шо за жизнь-то?! Влад остался один. Тишина, казалось, обрушилась на него с новой силой, усиливая во сто крат пронзительную боль в каждом сантиметре его тела. Он всё ещё стоял на коленях, тяжело дыша, а каждая попытка сделать вдох отдавалась острым режущим чувством в груди. Но это было ничто по сравнению с осознанием того, что он не только не выбрался из этого наваждения, а его, наоборот, насильно затолкали обратно. В самый, мать его, эпицентр. Потому что стоило ему только оторвать глаза от пола, как в зеркале заднего вида, стоящего рядом его собственного авто, он видел знакомый силуэт, а носом втягивал не пропылённый, пропахший машинным маслом воздух, а чистейший аромат липы и сандала. *** — Я так больше не могу, — бесперебойно повторял Влад, глядя в битое зеркало. — Блять, клянусь, не могу. Пусти меня. Я тебе душу, тварина, продал. Рви её на британский флаг, что хочешь с ней делай, только дай начатое закончить. Я, блять, так больше не могу. Но в ответ лишь смех — холодный, беззвучный, пронизывающий до костей, а в зеркальной глади не красноглазые сущности, а знакомое лицо и мерцающие янтарём глаза. Глаза, которые он не мог больше видеть. — Блять, у-мо-ля-ю! — взвыл он, впиваясь ногтями в затылок. И снова смех — загробный, распирающий голову своим эхом. Вот только ему смешно не было. Ему было страшно. Страшно жить в искажённой реальности. В реальности, где всё вращается вокруг Ильи. В его личном, мать его, аду. Он тысячи раз проклял тот день, когда впервые пришёл на «Битву», встретил там его и пропал. И ведь сам бы он не пошёл, его туда друзья его потусторонние потащили. А он, по их вине, теперь загибается. Ни жить, ни сдохнуть не дают. — Втрескался, як дивчина, и визгу поднял, — наконец показался в отражении бес, с недовольством растягивая слова, — а я крайним остаюся. Я тебя силу твою показать посылал, а не шашни крутить. Это ты уже сам горазд. — Ты меня держишь. — Ну прости, родненький, шо твою жизнь никчёмную спасаю не у первый раз. Вот шо тебе надо, малахольный, шоб сидел смирно? Усё, шо просил, на блюдечке тебе принёс: деньги, славу, знания, так нет, мало тебе всего, подыхать решил. Так не делаются дела, Владюша. У нас с тобой договорняк, так и делай, шо велено. Помереть, не посрать сесть — всегда успеется. — Не помирать, — прохрипел чернокнижник, — а закончить это дерьмо. Я не могу. Я кукухой еду. По спине пробежал холодок, будто чьи-то ледяные руки под кожу, до самого сердца пробирались, его, многострадальное, в тиски сжимая. — Ля, ну шо ты в самом деле, як баба, нюни распустил? — рычал голос. — Шо, прям так настопиздел Илюшка тебе, шо и у гроб готов лечь? — Не-мо-гу, — вместо ответа вторил Влад. — Пе-ре-жи-вёшь, — копировал демон его манеру речи. — Прошу… — Да шо ж ты будешь делать, — не унимался бес. — Заладил и усё. Да Христа ради! Илья — трудность минутная, коих на твоём пути будет ещё не одна. Шо ты теперь каждый месяц будешь из-за нового хлопца у удавку лезть? Кончай дурью маяться, нам ещё на победу петушка зарубить надо. Но чернокнижник не слышал, не понимал ничего, что ему сущность из того мира вещала. Весь мир казался рябью на воде, таким же расплывчатым и отдалённым. И он больше всего хотел его покинуть, и только, как заведённый, повторял: — Прошу… — Я тебе як-то в няньки не нанимался, — шипел голос. — И жалеткой для твоих соплей тоже не делался. Могу тебе вот шо сказать: из-за того шо ты на хлопца залип, никто тебе там уйти не позволит. Я, если б даже хотел, шоб ты издох, толку в этом нету. У нас наказ ясный — ты пока в этом мире нужён. А коли нужён, так и суй шею у верёвку хоть по пять раз на дню, проку от этого, как от быка молока. Череватый отчаянно замотал головой. Горло сдавливало в тиски, воздух застревал в глотке, не давая сделать ни вдох, ни выдох. Это была уже не просто паника, это был настоящий первородный страх. Он боялся жить. Боялся признать, что у него есть чёртово сердце, и с каждой секундой оно медленно отмирает и скоро, очень скоро превратится в гнилую, поедаемую опарышами массу. — Ты должен мне помогать, — хрипел он. — Ты должен! — А я и помогаю. Только толку в этом не больно-то и много. Я тебе силу даю, а не мозги. Их-то тебе и недостаёт. Ну, раз он тебе так больно нужён стал, садися у машину и ехай к нему. Вот проблему-то устроил. — Я не могу! — снова это отчаяние. — Я не могу так! И с ним хуёво, а без него — вообще пиздец. Ответа сразу не последовало. Только ощущение, что ледяные пальцы продирают каждый сантиметр его тела, ища что-то. Быть может, капельку благоразумия в голове того, на кого они в своё время поставили. И, судя по всему, его там не нашлось. Потому что внутри, кроме боли и удушающего ужаса, были только его глаза, его руки и его волосы, источающие аромат сандала. Внутри было мертво всё, кроме его образа и этой боли. Он был пустым. Пустота. Абсолютная пустота, озноб, пронизывающий до костей, и тихий, давящий ужас. И в центре этого кошмара — Илья. Как маяк, он горел светом посреди этого мрака. Вот только он не спасал от него. Он был рядом, но совершенно недосягаем, на самом краю горизонта. И стоило только начать грести к нему, судно разбивалось о скалы. — Идиёт, — заключил бес после минутного молчания и растворился по ту сторону зеркала, бросая вдогонку: — Не хош с ним, учись жить без него. — ТВАРЬ!!! — взревел чернокнижник и всадил кулак прямо в зеркало. Осколки впились в кожу, но даже боль была какой-то тупой и приглушённой, будто бы жива только тушка, а его сознание давно где-то в лимбе, оно растворилось в таком ненавистном и, в то же время, в самом желанном человеке. Битые стёкла вгонялись глубже под кожу, до самых костей, но даже это казалось сладким забвением в сравнении с тем, что он чувствовал не физически. Внутри он умирал. Медленно, долго и необратимо. Он упал на колени, обнимая себя, пытаясь удержать разваливающееся на части тело. Сердце, это проклятое, умирающее сердце, билось где-то далеко, в другой жизни, в другом теле. В теле того, кого он так безрассудно любил и так же безрассудно потерял. Он вычеркнул Илью из жизни, но оставил ему собственное сердце. Этакий прощальный подарок, который он совершенно не планировал дарить, который сейчас его убивает, выжигает инфернальным огнём все внутренности. Учись жить без него. Жить без него? Как? Когда сам воздух, которым он дышал, был пропитан его запахом, когда каждый удар сердца звучал его именем. Он был его жизнью, его миром, его всем. И теперь, когда этого всего не стало, он сам превратился в ничто. Это была не боль — это было разрушение. Полное разрушение самого себя. Да, его сердце билось гулким ритмом в груди, но оно билось на совершенно не проходящей, чужой частоте. Оно билось на его частоте. Когда Череватый делал очередной шаг прочь от него, он даже не представлял, что это будет настолько тяжело. Тяжело не было годами, а сейчас, судя по невозможности даже вздохнуть — весь этот накопленный груз рухнул на его плечи. И в этом было лишь одно утешение — Ларионов тоже оставил ему собственное сердце. Романтично, до ужаса. Но оно того, конечно же, не стоило. Учись жить без него. Как научить птицу жить без неба? Как научить рыбу жить без воды? Он не знал. Он просто не знал. Ничего больше не имело смысла. Даже эта самая стабильность, за которую он так отчаянно хватался, больше не имела смысла. Он был птицей, у которой отняли небо, он был рыбой, извлечённой из воды. Он был просто живым мертвецом. Как дышать, когда каждый вдох — это приступ удушья? Как видеть мир, когда перед глазами стоит его образ? Как, блять, жить? Как перетерпеть эту боль? Как смириться с тем, что всё это — эта пустота, эта мука — полностью его вина. Он был глупцом и самодуром, когда считал, что может уйти и продолжать жить эту жизнь, не огребая от кармы сполна. Он бил Илью на части столько раз, что теперь, падая лицом на эти осколки, умирал сам. Это было его наказанием. Учись жить без него. А смысл? Какой смысл в такой жизни? Какой смысл коротать года на автопилоте? Смысл? Возможно, смысл был в том, чтобы терпеть. Терпеть эту агонию, эту пустоту. Терпеть её до тех пор, пока она не сожжёт его дотла. Терпеть её в наказание за каждую секунду боли, что он дарил ему, даже не задумываясь, как ебано тот мог себя чувствовать. Потому что такое представить невозможно. Невозможно представить то, что тебя ядерным взрывом раз за разом разрывает на атомы, собирая обратно и затем снова скидывая на тебя бомбу. Как Ларионов это пережил? Как продолжал так спокойно смотреть на него, зная, что внутри всё на лоскутки рвётся? Как он жил с этим столько лет, когда сам Влад не выносит и трёх дней? Он чувствовал себя убийцей, не меньше. Он убил. Убил не тело, нет, что-то гораздо более ценное. Он убил его душу, всё его существование обрёк на бесконечные мучения. Но что такого сделал Илья, чтобы заслужить это? Он любил. Любил так сильно, так преданно, что готов был отдать всё. Отдать тому, кому это было совершенно не нужно. По крайней мере, Череватый преподносил это всё, будто оно и действительно было ему не нужно. Будто они совсем ничего не значили. Как оказалось — значили. Они значили буквально всё. Но он понял это слишком поздно, настолько поздно, что вернуться было равно ещё одному ножевому. Для Ильи. Для него самого. Для них обоих. Да, он был убийцей. И за свои грехи заслужил всё из того, что он сейчас проходил. Он заслужил ещё больше. Ему никогда не искупить своей вины перед ним, никогда не залечить его раны. Но он может не наносить новых. Может не причинять больше боли. Он может всё это закончить. Он может его отпустить. Нет, он должен его отпустить. Но как отпустить, когда собственное сердце валяется у его ног? Как освободить себя, когда другой человек буквально живёт внутри тебя? Как отпустить его, не добавляя новой боли? Он этого не знал. Единственное, что он знал — это то, что он должен перестать добавлять ведущему новые раны. Перестать их ковырять, сдирая корочку, когда они начинают заживать. Он должен его отпустить. Должен оставить боль себе. Он должен, и он сделает это.