Кнут и пряник

Илья невидящим взглядом пялился в телефон. Не сказать, что он ожидал, что Череватый отнесётся к собственным словам хоть сколько-то серьёзно, но и не был готов к тому, что, стоит тому только вернуться в Москву, как он тут же поведёт в самый пафосный ресторан свою жёнушку. Да это просто какой-то ёбаный пиздец! Он буквально из его постели выскочил на чёртово свидание, распаляясь перед этим о глубоких чувствах. «Пиздец, просто пиздец, Влад», — повторял он про себя, сжимая телефон так, что костяшки пальцев побелели. За столько лет боли он должен был быть научен одной непреложной истине — никогда и ни за что на свете нельзя верить Владу Череватому. Никогда. Даже тогда, когда в чёрных омутах на секунду проскользнуло что-то, что так легко можно было перепутать с любовью. Но это, конечно, не могла быть она. Наверняка ему просто хотелось, чтобы это было любовью. И он просто наиглупейшим образом облажался, поверив в этот бред про время, про чувства. Он снова позволил собой поиграть и выбросить, когда стал не нужен. Конечно, Владу было хорошо. Он получал его целиком, стоило только чуть натянуть поводок, и Ларионов уже сам мчался к нему. Потому что долбаёб, что тут ещё скажешь. В этом и была его проблема. Он терял всю свою гордость, всё своё достоинство, когда дело касалось одного единственного человека — позволял вытирать об себя ноги. И что ещё хуже — он бы позволил это ещё раз. И ещё несколько сотен раз, потому что не мог иначе. Он был безбожно в него влюблён и этой любовью болен. И каждый раз всё шло по одному и тому же сценарию — он давал слабину, растаскивал себя на части ради иллюзии, а потом оставался с выпотрошенной душой и незаживающей дырой в груди. Сколько бы раз он ни давал себе слово, сколько бы ни убеждал себя, что на этот раз всё будет иначе, он всё равно скатывался в ту же пропасть. Он позволял Череватому играть с ним, как кошка с мышкой, подбрасывая крохи внимания, чтобы затем отшвырнуть, когда насытится. А он, как последний дурак, хватался за эти крохи, как за спасение. Потому что они и были для него спасением. Он усмехнулся, горько и самоотречённо. Спасение, которое приносило ему лишь боль, унижение и разочарование. Спасение, которое разрушало его изнутри, оставляя лишь пепел и выжженную землю. Но именно эти дымные угольки, эти жалкие искорки внимания он принимал за огонь, заставляющий его сердце биться. А сейчас оно замирало, готовое вот-вот потухнуть, и, если честно, случись оно так — он не будет слишком расстроен. Он снова взглянул на телефон. Фотография на аккаунте Елены. Её рука с элегантным золотым обручем на безымянном пальце аккуратно лежит на ладони супруга, с таким же чёртовым обручальным. Рука в руке. Это так ожидаемо, что практически даже смешно оттого, какую боль это приносит. Он прекрасно знал, что Влад в браке. Да, Господи, он и сам в браке. Только это совсем разные браки. Они с женой не ходят по ресторанам, не держатся за руки и не снимают контент в соцсети. Максимум, что-то архивное, формальное, для имиджа, но фото Череватых не такое. Оно не постановочное, не для ленты и фанатов. Оно простое, обычное и тёплое. Оно для себя. Он снова посмотрел на телефон. Затем медленно, с каким-то потусторонним спокойствием, начал удалять все фотографии, все переписки, все следы своего существования в жизни Влада. Это не было злостью, это не было отчаянием, это было просто принятием собственного поражения. Они чужие люди, и это никогда не изменится. От этого осознания горько, но ещё более горько знать где-то в глубине души, что он может удалить совершенно всё, до последнего сообщения, вот только из сердца его блядские глаза не удалишь, из памяти загробный голос не отправишь в корзину и каждый отпечаток его рук со своего тела ничем не сотрёшь. И это уже не просто проблема. Это ебучая катастрофа. И хуже всего, что эти сценарии из раза в раз имели одинаковую концовку. Стоит ему только приехать на испытание, где будет он, вся его боль, вся его злость забьётся настолько далеко, что как будто бы ничего и не было. И его мозг, как всегда, выключится, уступая бразды правления сердцу, которое тянется к чернокнижнику, как приворожённое. Это настолько же больно, насколько и иронично. Он даже не раз задумывался, а может, и вправду — околдовал? Но только раз за разом приходил к выводу, что он просто безнадёжно болен. И лучше бы он был приворожён. Потому что так у него был хотя бы малейший шанс на борьбу, был шанс не поверить в откровенную ложь. Но он прекрасно знал, что поверит. Поверит и ещё не раз. Потому что это ему нужно. Ему нужна личная иллюзия. Это была правда. Ненавистная, болезненная, простая и жёсткая, но правда. От себя не убежишь. И своих чувств тоже. Он любит его. Конечно, блять, любит. Несмотря даже на такую откровенную насмешку. И продолжит любить, потому таких, как Влад, просто так не забывают. Он из тех людей, кто будет преследовать во снах годами. И хуй ты что с этим поделаешь. — Нахуй! С тихим рычанием сквозь зубы, он всадил мобильник прямо в приборную панель авто. Экран треснул, но телефон продолжал работать, отбрасывая блики на лицо мужчины. Он ударил снова. И ещё раз. Пока корпус телефона не хрустнул, а экран не превратился в паутину битых пикселей. Он рассмеялся. Надрывно, сухо, практически болезненно и, откинув испорченный гаджет на пассажирское, тяжело откинулся на спинку кресла. Сколько так будет продолжаться? Как долго человек может выносить то, когда душа бьётся на мельчайшие осколки? Как скоро от неё ничего не останется? В чём-то Череватый был прав. Это болезненные чувства. Их нужно вытравить. Их нужно вытолкать из себя, через силу. Только проблема в том, что это уже давно не просто опухоль, которую можно удалить. Это метастазы, расползающиеся по всему телу и отравляющие организм. Их не побороть, им можно только сдаться, смиренно ожидая, когда они тебя убьют. И они убивали. И они делали это жёстко. Мучительно медленно. Вводя его в краткосрочную ремиссию, стоило только заглянуть в обсидиановые омуты. И возвращали симптомы, как только те оставляли его одного, усиливая агонию каждым разом всё сильнее. И хотя с каждым разом казалось, что хуже уже быть не может, боль находила новый, нетронутый уголок его сознания, чтобы выгрызать его до последнего сосудика, до тех пор, пока не случится новой встречи с его личным антидотом. Антидотом, который был одновременно самым быстродействующим ядом. — Ты меня добиваешь, — сказал он в пустоту. — Добиваешь и даже, блять, не замечаешь этого. А я думал, ты на меня теперь не просто смотришь. Я, блять, на секунду подумал, что ты, наконец, меня видишь. Он вымученно прикрыл глаза и снова невольно вспомнил их последний вечер. Этот взгляд. Этот странный, совершенно незнакомый ранее взгляд. Взгляд, который он перепутал с любовью. Этот взгляд был другим, не таким, как тысячи взглядов до этого. В нём не было плотского желания, не было сомнения и не было льда. В тот, последний раз его взгляд был тёплым. Он раз за разом мысленно возвращался к нему, физически ощущая его на своей коже. И пусть это смешно, пусть это полнейший бред, но, вновь и вновь переживая этот момент, он немыслимым образом отгонял всю боль, оставляя на её месте только глухую пустоту. И это была не та пустота, от которой хочется лезть на стену, это была та пустота, в которую хотелось закутаться, как в мягкий палантин и спрятаться в ней от мира. Это была расслабляющая и умиротворяющая пустота. И она, какого-то чёрта, не добивала его, а наоборот — спасала. Спасала от боли, от с треском разбивающегося сердца. Этот взгляд его спасал, корнями вплетаясь в душу и удерживая от безвозвратного падения в бездну. Было в нём что-то такое, что заставляло раз за разом его вспоминать, искать в нём утешения. Но что, чёрт возьми, это было, если не любовь? Почему Влад вёл себя так, будто весь мир совершенно не важен, а важным был только он один? Эти импульсивные, совершенно несвойственные ему порывы: завуалированные признания в любви, поездка в Питер, от которой он отнекивался годами, и наконец-то сказанные, не через интернет, безо всяких прикрас и масок слова, казалось, были самыми честными, не только в их истории, а в целой жизни чернокнижника. Что, блять, это было? Что он пытался выпустить наружу, из самого сердца, в тот день? Он снова очутился в своём личном аду. Каждый раз, когда он пытался осмыслить поведение Череватого, понять его мотивы, заглянуть в его тёмную, скрытую ото всех душу, сознание разлеталось в дребезги. И идя по этим осколкам, сегодня у него практически получалось приоткрыть завесу чужой сущности. Но видел он там то, чего просто не могло быть. Он хотел кричать, бить кулаками, рвать на себе волосы, но сил не было. Оставалось только тихое, мучительное осознание того, что он застрял в ловушке, из которой, похоже, нет выхода. Потому что он снова ему верил. Верил этим ебучим, снимающим все симптомы глазам. Потому что просто не знал другого названия для того, что читал в них в тот день, кроме любви. Может, оно и было, но он его не знал. Да и не хотел знать. Куда приятнее жить в иллюзии, где пусть об тебя и вытирают ноги из раза в раз, но всё-таки любят, а не в реальности, где просто вытирают ноги. И за все эти годы — поверить, даже не просто поверить, а убедить себя в том, что Влад действительно к нему хотя бы что-то испытывает, не так уж и сложно. Совершенно не сложно, на самом деле. Поразительная глупость, идущая в полный разрез с тем, что есть на самом деле. Но весь рационализм, всё понимание рассыпалось пеплом, когда он раз за разом вспоминал его несвойственно нежные прикосновения, тихий и спокойный голос и этот космос в чёрных глазах, в котором отражался только он сам и никто другой. Конечно же он верил. Потому что всегда верил. И ему остаётся только это хождение кругами от пробивающегося сквозь чувства реализма и такого невыносимого желания, чтобы его мечты оказались явью. Но вопреки всему, сейчас он верил. Но, тогда, почему всё ещё больно-то, блять? — Но если ты любил, какого хуя ты сейчас это делаешь? — вновь рассмеялся, чтобы не разрыдаться, Илья. — Тебе самому от себя не противно? Какого, блять, хуя, Влад? И где-то на периферии сознания назревал ответ, который так не хотелось знать: потому что одной любви мало. Этот вагон страхов, самокопания и зависимости от общественного мнения чернокнижник всегда носил при себе. Так что, да, ему мало одной только любви — ему нужна самая обычная жизнь примерного семьянина, которую он так отчаянно демонстрирует. И ничего с этим не поделать. Ему всегда нужно быть самым обычным, правильным, оставляющим скандалы только для готического зала человеком. Нужно поддержать в тонусе свою чудесную историю любви, о которой он так часто рассказывает. Ему легче жить в этой лжи. Ему легче, потому что открыться правде означало бы сломать собственную жизнь к чертям собачьим. А на такое, увы, способен только один из них. Может, он и вправду любил, но какая разница, если он сам не оставлял место для любви в своей жизни? Конечно же, никакой. Он так и будет продолжать играть в семью и разбивать сердца. Потому что сам давным-давно разбит. Потому что если выбирать, кому дарить новую порцию боли, никто в свою пользу этот выбор не сделает. Никто не захочет убивать себя. И это обычный, понятный человеческий фактор. Илья это понимал. Но соврал бы, если бы сказал, что от этого понимания хоть на толику легче. Ничерта не легче. Ни на одну блядскую миллисекундочку.

Но когда ебал её, я представлял, что это ты.

© Scally Milano. «Я хочу тебя трахать».

Руки Влада гуляли по гладкому, такому знакомому телу. Губы безошибочно находили чужую шею, оставляя на ней короткие, невесомые поцелуи. Каждый её изгиб, каждая линия были ему известны наизусть, но легче от этого не становилось. Сердце стучало где-то в горле, мешая дышать полной грудью, но он, как мог, старался не обращать на это внимания. Отрываясь от шеи и встречаясь глазами с супругой, он смотрел в её зелёные, а в следующий миг — неотрывно в чужие, медово-карие. В этих глазах не было упрёка, только какое-то болезненное, отрешённое принятие, что тут же хотелось всё бросить, рухнуть на колени и судорожно молить о прощении. Но он, превозмогая раздирающее изнутри чувство, нашёл губы жены своими. Он впился в них отчаянно, в надежде, что почувствует хоть что-то, кроме горечи на языке и с трудом сдерживаемого крика в горле. Поцелуй был долгим, надрывным. Он целовал её так, будто хотел отмыться от греха, раствориться в ней, заглушая любые мысли. Но это не помогало. Её губы были нежными, податливыми, но это были не те губы, не те глаза, смотрящие из-под густых ресниц, и не тот ласкающий слух, протяжно-сладкий стон, сорвавшийся с губ, когда он, наконец, вошёл в неё. Он видел, как удовлетворённо опустились её веки, как приоткрылись влажные от поцелуя губы. Он чувствовал, как её тело под ним отзывается на каждое его движение, как она откидывает голову, обнажая нежные ключицы. Она была красива, поразительно красива в этот момент: её длинные волосы рассыпались по подушке водопадом, когда она выгибалась ему навстречу, сжимая простыни. Он скользил рукой по её груди, которая так сексуально вздымалась от частого, скомканного дыхания, но в голове была совсем другая картинка. Он представлял, как его рука вместо нежной груди жены касается твёрдого, загорелого торса ведущего, как пальцы скользят по линии его рёбер, ощущая напряжение мышц под кожей. Он вспоминал, нет, не просто вспоминал — он видел, как тот, запрокинув голову, обнажал не хрупкие ключицы, а широкую, сильную шею, где пульсировала жилка, всегда готовая притянуть его губы. Лена была восхитительна. Но она была не та. И от этого что-то непрерывно ныло в каждой клеточке его тела, делая каждое его движение невыносимым. Он никогда даже не мог подумать, что секс станет для него в одночасье такой пыткой. Раньше он спокойно мог делить себя на двух людей и не заморачиваться по этому поводу. Сейчас всё было по-другому. Это было похоже на попытку утолить жажду водой, которая на самом деле является цианидом. А глоток такой свежей, такой желанной воды он просрал из-за собственной трусости. И с этим оставалось только как-то жить. Как-то жить с нелюбимой, мириться с осознанием, что счастья в его жизни больше не будет. Смотреть на неё и знать, что всё могло бы быть по-другому. Целовать её по утрам, превозмогая желание вымыть рот с хлоркой. Делить с ней постель, зная, что ему омерзительно всё в этой некогда любимой женщине. Просыпаться каждый день, притворяясь идеальным мужем, растить детей, делить быт и знать, что это всё — чёртова ложь. И он сам позволяет себе в ней увязнуть. Он усилил темп, стремясь погасить внутренний пожар, но это было подобно попытке потушить пламя водой из дырявого ведра. Её стоны становились громче, тело дрожало в его руках, но он совершенно не видел её. Перед глазами, навязчивой картинкой — только он. Чернокнижник практически наяву видел, как его руки тянутся к нему, оглаживая тазовые косточки. Как сильное тело прогибается в пояснице под ним, как отросшие за эти годы волосы становятся влажными от пота и замысловатыми узорами прилипают к вискам и лбу. Он ускорил ритм, впиваясь пальцами в бёдра супруги, оставляя красные следы на бледной коже. Стоны эхом отдавались в комнате, сливались в унисон с его собственным тяжёлым дыханием, но это был всего лишь шум — белый фон, за которым пряталась правда. В его голове, в его венах кипела не она, а он. Тот, чьи губы были грубее, чьи поцелуи жгли, как раскалённый металл, чьи бездонные глаза могли одним взглядом заставить его забыть обо всём. «Сильнее, чёрт тебя дери», — шипел бы он, выгибаясь, и Влад бы подчинился, входя глубже, грубее, теряя контроль. Реальность пыталась пробиться сквозь фантазию: жена ахнула, вцепившись в его плечи, её ногти впились в кожу, но даже это было не её прикосновение — оно было его, Ильи, требовательное, собственническое. Экстрасенс рычал, толкаясь яростнее, преследуя мираж. Он видел, как Ларионов кусает его за плечо, оставляя следы зубов, как его тело содрогается в оргазме — не мягко и обволакивающее, как у неё, а мощно, первобытно, выжимая из Влада всё до капли. На его шее он сжимал ладонь и в его губы шептал: — Я тебя… блять… очень люблю. И только голос, совсем не похожий на тот, что он желал услышать, заставил его вынырнуть в реальность: — Я тебя тоже, Влад, — выдохнула Елена, скользя ногтями по его лопаткам. Влад замер, его бёдра всё ещё были прижаты к её, но движения прекратились. Стенания Елены смолкли, сменившись вопросительным вздохом. Он почувствовал, как её тело напряглось в ожидании, как её руки скользнули на затылок, пытаясь подтолкнуть, но он не мог. Перед глазами стояла картина: его собственные пальцы, впивающиеся в чужую кожу — нет, в свою кожу, в то тело, которое он знал лучше, чем своё. Царапины на плечах, следы от ногтей, пульсирующая жилка под ладонью, и этот шёпот, сорвавшийся с губ в момент пика, когда мир сжимается до одного мгновения. Всё это было не с ней. Всё это не должно было быть с ней. — Влад? — прошептала Лена, её зелёные глаза теперь вопросительно смотрели на него. Но он не видел их. Он видел карие, янтарные, полные боли, вперемешку с желанием. Он всегда так смотрел. Готовый отдать всё, что у него было, даже если это означало бы полностью потерять себя. И это, блять, убивало. Илья был везде, даже если он вычеркнул его из жизни. Он в его голове. Он в его сердце. Он в его чёртовой постели, когда он трахает законную супругу. Его член всё ещё был внутри Елены, скользкий и влажный, от её отклика и это приносило лишь закостенелое омерзение: к себе, к ней и к ведущему от навязчивого миража, которого всё вновь полетело пеплом. Он начал двигаться снова, почти механически, но теперь каждый толчок был адом: тело жены сжималось вокруг него идеально, её бёдра поднимались навстречу, ногти впивались в его спину, но в его фантазии это делал он. Темп нарастал. Лена выгнулась, прижимаясь грудью к груди, её соски твёрдые и горячие скользили по коже Влада. Её тело задрожало, мышцы внутри сжались, выжимая из него утробный рык и необратимо подводя к разрядке. Но для него оргазм пришёл как наказание. Когда он излился внутрь, а его собственное тело сотряслось в конвульсиях, в голове крутилось только одно: «Я тебя люблю». Не её. Его. И самое дерьмовое в этой ситуации то, что Елена об этом прекрасно знает. Но пытается убедить их обоих в обратном. Наконец, когда последние судороги отпустили, он рухнул на кровать, тяжело дыша, чувствуя, как её руки обнимают его, но внутри — только пустота и горечь. Супруга гладила его по груди, шепча что-то, а он лежал, уставившись в потолок, зная, что ничего не изменилось. Пожар не погашен. Только ярче разгорелся. И в этом пожаре он встретит собственную смерть.