i've held promises unbroken

Холодный пот меж лопаток, и сердце, пытающееся в ужасе проломить грудную клетку — Лу Гуан просыпается, дернувшись на постели всем телом, хватает ртом воздух — долгие несколько секунд уходят на осознание над головой знакомого потолка. Часы на запястье показывают 4:37. Лу Гуан устало трет глаза, продавливая пальцами веки — пока красные потеки за ними не сменяются просто россыпью цветных пятен. Когда-то на то, чтобы успокоиться после очередного кошмара, Лу Гуану требовалось почти полчаса — сейчас дыхание и сердцебиение выравниваются уже через пару минут. Не то чтобы это можно было считать достижением — человек способен привыкнуть почти к чему угодно, если это повторяется достаточно часто. Дни — ночи — когда сознание Лу Гуана не пытается свести его с ума, можно пересчитать по пальцам. Черные круги под глазами давно уже стали константой — Цяо Лин даже пару раз предлагала одолжить ему свой консилер. Может, в следующий раз стоит и согласиться — а то Чен Сяоши все шутит, что он так начнет распугивать им клиентов. Шутит — и забирает себе первую половину рабочего дня, притаскивает какой-то странный и непозволительно дорогой для их скромного бюджета чай на травах с успокаивающими свойствами, сияя, как начищенная монета, и скидывает Лу Гуану в вичат дурацкие асмр-видео из разряда «пов: ты моя кошка и я ищу у тебя блох» — или что-то подобное. Лу Гуан понятия не имеет, где и как он их находит, да и не то что бы горит желанием узнавать. Пытаться уснуть после кошмара — дело гиблое: либо уснешь и вновь окунешься в кровавое море своих страхов, либо до самого рассвета останешься лежать и рассматривать сеть трещин по штукатурке на потолке. Лу Гуан знает ее наизусть. Он спускается со второго яруса вниз, взгляд сам собой — на чужую постель и на того, кто там лежит. Приоткрытый рот, сбившееся в край одеяло, раскиданные в разные стороны конечности — похоже на раздавленного жука — Чен Сяоши мирно спит. Лу Гуан зачем-то стоит так над ним некоторое время, и просто — смотрит. На разметавшиеся по подушке волосы, на подрагивающие ресницы, на мерно вздымающаяся грудную клетку. У самого в груди что-то давит — большое и щекотное — тополиный пух в легких. Из щелей в окнах сквозит холодный воздух. Лу Гуан беззвучно цокает языком и тянется, чтобы расправить одеяло и укрыть Чен Сяоши по-человечески — простудится еще, а Лу Гуану потом бесплатно подрабатывать сиделкой — Чен Сяоши, когда болеет, становится совсем невыносимым — хуже пятилетки. На лестнице на первый этаж скрипят ступени — третья и двенадцатая, Лу Гуан спускается, не издав ни единого звука. Приходит на кухню. Ночь сегодня ясная, света из окон кажется достаточно, чтобы не включать его в комнате. Двигается на автомате — достает чашку, набирает в чайник воды, щелкает кнопкой. Остается стоять у стола, взгляд бесцельно по знакомым стенам — ничего здесь не изменилось за месяц, что они провели в больнице, восстанавливаясь оба от полученных травм, но Лу Гуан не может избавиться от дискомфорта, засевшего глубоко в костях. Это их дом, но Лу Гуан не чувствует себя здесь в безопасности — не верит в нее. На улице догорает август. Лу Гуан старается не смотреть на календарь. Кухню вдруг заливает светом — Лу Гуан щурится, оборачиваясь — в проходе с рукой на выключателе стоит Чен Сяоши. — Чен Сяоши? Все в порядке? Извини, если разбудил. Глаза у Чен Сяоши какие-то странные, больные-больные. Очень знакомый взгляд. Чен Сяоши не отвечает — только делает какой-то очень дрожащий вдох, не шагает даже, просто — единомоментно движется навстречу, а в следующую секунду Лу Гуан уже чувствует его руки на себе — тоже какие-то очень дрожащие, притягивающие его в объятия. Они сталкиваются грудь о грудь, Чен Сяоши стискивает пальцами его плечи и утыкается носом куда-то под челюсть. Лу Гуан пошатывается под весом врезавшегося в него тела, бьется поясницей о край столешницы, грустно звякает чашка, которую он задевает выставленной назад рукой. — Чен Сяоши? Лопатки изламываются под застиранной футболкой, и Лу Гуан медленно кладет между них ладонь, поглаживает — сверху вниз, как напуганное животное. Чен Сяоши влажно сопит ему в шею — это горячо и немного щекотно, пульс Лу Гуана против воли ускоряется — чувствует ли это Чен Сяоши, почти прижавшийся к коже губами? Угол стола все еще неприятно впивается Лу Гуану в поясницу — он пытается хоть немного сместиться, руки Чен Сяоши только крепче сжимают его бока. Лу Гуан резко вдыхает через нос, и пальцы с левой стороны тут же расслабляются. Они замирают так — на минуту или на две, пока Лу Гуану не приходится снова нарушить тишину между ними. Он заставляет свой голос звучать мягче: — Чен Сяоши, чайник. Из носика поднимается пар, подтверждая его слова. Медленно, явно перебарывая в себе что-то, Чен Сяоши отпускает его и отходит на шаг. Руки просто повисают вдоль тела, лишившись своей цели. Лу Гуану приходится осторожно отодвинуть его за плечо, чтобы наконец пробраться к чайнику. Лу Гуан достает из шкафчика еще одну чашку и разливает на двоих тот самый пресловутый чай с успокаивающим эффектом. За спиной комком колкого напряжения ощущается присутствие Чен Сяоши. Он все еще молчит. Лу Гуан не собирается настаивать — уж не ему с целым кладбищем в шкафу лезть в чужую голову — только кладет в чашку с подмигивающей Хатсуне Мику две ложки сахара. — Пойдем сядем. Он переносит обе чашки на кофейный столик перед диваном. Чен Сяоши хватает его за запястье — он выше, но каким-то образом умудряется смотреть на Лу Гуана снизу вверх, как отвергнутый щенок — сведенные брови и поджатые губы. У Лу Гуана нет выбора, кроме как позволить утянуть себя вниз, на ковер. Чен Сяоши опускается рядом — даже слишком, игнорируя само понятие пространства, льнет под бок от плеча до бедра. Лу Гуан не возражает. Чай разливается на языке травяным привкусом и стекает в грудь теплом. Бок Чен Сяоши тоже теплый. Лу Гуан слегка смещается — прижимается плечом в ответ. — Сяоши. — А? — Чай остывает, пей. Чен Сяоши заторможенно кивает и тянется к своей чашке. Так и не пьет — просто греет о нее руки, глядя расфокусированно на свое маленькое мутное отражение. — Я проснулся, — бормочет вдруг Чен Сяоши чашке в своих руках, — и понял, что что-то не так. Не сразу, а потом дошло — тишина. Я понял, что не слышу твоего дыхания. Лу Гуан не ожидает, что Чен Сяоши действительно заговорит о причинах своего странного поведения — и уж точно не ожидает, что причина будет в этом. Сколько раз он сам просыпался и тупо смотрел в потолок, вслушиваясь в едва уловимый в темном безмолвии спальни шелест — отголоском чужого присутствия, гарантией чужой безопасности? Чен Сяоши — глубокий судорожный вдох, дернувший прижатое к Лу Гуану плечо — продолжает — еще тише, чем до этого: — А я ведь правда думал тогда, что ты умер. Чуть с ума не сошел, если честно. Как представил, что придется потом вернуться домой, а тебя здесь не будет… Он замолкает. Лу Гуан не знает, что сказать в ответ. Они не говорили об этом раньше. Совсем. Только посмеялись тогда над случившимся недопонимаем — на что-то большее просто не было времени, дело Цян Цзиня и близнецов Ли не терпело отлагательств. После — как-то не приходилось к слову. Лу Гуан вообще об этом толком не думал — так легко было смахнуть с себя мысль о собственной почти-случившейся смерти, когда в ушах все еще звенел оглушающий выстрел — так просто оказалось забыть о том, что шрамы имеют свойство оставаться не только на теле. За сводящим с ума страхом вновь столкнуться с потерей Лу Гуан как-то умудрился упустить из виду, что Чен Сяоши уже с ней столкнулся. За грудиной жжет — стыдом. — Я почти прыгнул в фотографию, знаешь? Не знаю, что меня удержало. Подумал, что ты бы весь потом изворчался, если бы вдруг узнал. Влажный тихий смешок, улыбка — рябь, слабая и ломкая по краям, так легко порезаться. Дышать становится больно. Вина и собственное лицемерие раздирают Лу Гуану безмолвное горло. Чен Сяоши вдруг поворачивает к нему голову, заглядывает прямо в глаза, и сообщает — доверительно-доверительно: — Я люблю, на самом деле, когда ты ворчишь. Знаю, что ты так заботишься. Лу Гуан через силу хмыкает. Он поднимает кажущуюся каменной руку и нарочито небрежно и покровительственно треплет Чен Сяоши по вихрастой макушке. — Конечно, я забочусь. Ты же как дите неразумное — отвернешься, а ты уже ищешь, куда бы залезть и обо что бы расшибить свою глупую голову. Это простая провокация — предложение и возможность перевести разговор в более светлое русло. Чен Сяоши только и нужно — подхватить, начать привычно возмущаться — Чен Сяоши вместо возмущений говорит только: — Мгм. Он вдруг подается вперед — и легонько стукает Лу Гуана лбом об лоб. Так и замирает. Сердце Лу Гуана подпрыгивает куда-то к горлу. Ресницы Чен Сяоши дрожат, когда он шепчет: — Ты не оставляй меня поэтому, пожалуйста. Я же без тебя совсем никуда. Совсем никак, Лу Гуан. Веришь? Лу Гуан уже не может точно сказать, чья боль отражается в темных глазах. Он сглатывает и малодушно опускает веки — лицо Чен Сяоши все равно начинает размываться. — Да куда я от тебя денусь, — бормочет ему Лу Гуан, — я буду рядом. Ладонь ложится на щеку, большой палец задевает опущенные ресницы, погладив кожу под глазом. — В глаза мне смотри, — Чен Сяоши хихикает — тихо и робко, как будто боится что-то спугнуть. Лу Гуан послушно открывает глаза, игнорируя жжение в уголках и тупую ноющую боль в груди. Чен Сяоши не улыбается, но смотрит — мягко, тоска и нежность. Шепчет: — Обещаешь? И взгляд и правда — как у ребенка. Грустный потерянный мальчик, оставшийся один в слишком большом для него доме. Его большой палец все еще ласкает щеку Лу Гуана. Лу Гуан выдыхает и накрывает ладонь Чен Сяоши своей, прижимая ее крепче к лицу — теплую и немного влажную. Лу Гуан думает о том, какой безвольной и ледяной может она ощущаться, когда держишь ее почти целый час. — Обещаю. До самого конца.