Любовь приходит дважды

Пятница началась в квартире с оглушительного звука работающей кофемашины, который в утренней тишине казался скрежетом металла по стеклу. Полина проснулась первой. Она лежала, глядя на ровную линию плеча Май, и чувствовала, как внутри неё разрастается холодная, липкая тревога. Это было похоже на физическую тяжесть в груди: так весит несказанное слово, так весит правда, которую ты уже знаешь, но ещё не готова озвучить даже мысленно. Последние недели их совместная жизнь напоминала идеально выстроенную декорацию. Снаружи всё те же ритуалы: свежее белье, купленные вовремя продукты, приглушённый свет торшера по вечерам. Но Полина, обладая почти хирургической интуицией, чувствовала, что из этой конструкции вынут фундамент. Май была рядом, но её присутствие стало номинальным. Она была похожа на радиостанцую, работающую на частоте, которую Полина больше не могла поймать. А ведь она всегда считала, что любовь — это сумма векторов. Если оба тянут в одну сторону, система стабильна. Полина выстраивала их с Май жизнь, как безупречный чертёж: общие завтраки, понятные планы на отпуск, предсказуемый уют. Но в последнее время в расчётах появилась переменная, которую она не могла подчинить логике. Ася. «Чтоб её…» «Дружба так не выглядит», — горько подумала Полина. Дружба не заставляет человека вздрагивать от каждого уведомления. Дружба не крадёт аппетит и не делает взгляд таким… голодным. Полина видела, как Май изменилась после того визита в клуб. В ней появилось что-то дикое, едва сдерживаемое. Это не было похоже на ту спокойную любовь, которую они строили годами. Это было что-то первобытное, что Май пыталась спрятать за маской усталости. Полина понимала: её план «подружить» их провалился. Она хотела показать Май недостатки Аси, её хаотичность и надломленность, надеясь, что это оттолкнёт педантичную партнёршу. Но вышло наоборот. Май, кажется, заворожённо смотрела в эту бездну. На кухне Май привычно возилась с тостами. Она двигалась подчёркнуто аккуратно, словно боялась лишним звуком спровоцировать обвал. — Тебе с джемом или просто с маслом? — спросила Май, не поворачивая головы. Полина замерла у дверного проёма. В этом простом вопросе ей почудилась пропасть. Май знала её вкусы уже почти три года. Три года Май помнила, что Полина ненавидит джем по утрам, и этот вопрос, этот сбой в «прошивке» их близости, ударил больнее, чем если бы Май её пнула. — Просто с маслом, Май. Ты же знаешь, — тихо ответила Полина, опускаясь на стул. Май на секунду замерла, нож в её руке дрогнул. — Прости. Задумалась о работе. Эти правки… они выжимают из меня всё. Она поставила тарелку перед Полиной, но сама не села. Май стояла у окна, обхватив себя руками, и смотрела на московское небо так, словно искала там путь к спасению. Полина смотрела на её затылок, на эти знакомые завитки волос. Хотелось подойти, встряхнуть её и спросить: «Кто ты? И где та Май, которая смотрела на меня так, будто я центр её вселенной?» Потому что теперь Май так не смотрела. В её взгляде, когда она случайно сталкивалась с Полиной глазами, читалась какая-то странная смесь вины и нетерпения. Полина ещё помнила, как Май раньше смотрела на неё с нежностью, даже с тихим восторгом. Теперь же девушка смотрела на неё как на препятствие. Как на таможенника, которого нужно обмануть, чтобы провезти контрабанду своих истинных желаний. — Ты идёшь сегодня к Оле? — нарушила тишину Май, всё ещё не оборачиваясь. — Да. Юбилей. Она очень ждала нас обеих, — Полина специально выделила это «обеих», бросая пробный камень в мутную воду их разговора. — Я не смогу. — Май наконец повернулась. — Правда, Полин. Работа. Если я не закрою эти правки в пятницу, выходных у нас не будет. Мне нужно одиночество, чтобы сосредоточиться. «Одиночество», — эхом отозвалось в голове у Полины. Она знала, что Май лжёт, чувствовала это кожей. В воздухе между ними больше не пахло домом. Пахло жжёным электричеством, пахло чужим, опасным ароматом перемен. — Ты уверена? — Наверное, так будет лучше, — тихо сказала Май, не глядя на Полину. — Я только испорчу всем настроение своей кислой миной. Передай Оле мои поздравления. Я закажу ей доставку цветов. Полина почувствовала, как внутри что-то окончательно оборвалось. Беззвучно, как падает перезревшее яблоко в густую траву. «Май даже не попыталась бороться». Она ухватилась за отмазку с такой жадностью, что Полине стало тошно. Весь день прошёл в странном анабиозе. Полина собиралась на день рождения медленно, словно оттягивая момент ухода. Надевала платье, наносила макияж, а в соседней комнате Май создавала видимость бурной деятельности: хлопала крышкой ноутбука, что-то писала, звонила коллегам, но всё это было слишком громким, слишком демонстративным. Когда Полина уже вышла в коридор в пальто, Май была там, чтобы проводить её. На ней была та самая рубашка, которую она надевала редко. Та, что подчёркивала ключицы. — Отлично выглядишь, Поль. — Май сделала короткую паузу. — Хорошо вам погулять, — продолжила, прислонившись к косяку. Она выглядела расслабленной, но Полина видела, как её нога нервно отбивает такт по паркету. — Не задерживайся слишком до поздна. — Я буду поздно, — сказала Полина, застёгивая пуговицу. Она посмотрела Май прямо в глаза, пытаясь найти там хоть каплю прежней искренности. — А ты не засиживайся за компьютером. Глаза испортишь. Май кивнула и поцеловала её в щёку. Это был обычный дежурный поцелуй в щёку. Кожа Май была горячей, почти обжигающей. От неё пахло не привычным цветочным парфюмом, а чем-то резким, мускусным… чужим. Как только дверь захлопнулась и Полина оказалась в лифте, она прислонилась лбом к холодному зеркалу. Её трясло. Полина понимала, что их семья превратилась в карточный домик, и Май только что вытащила нижнюю карту.

***

Когда щелчок замка за Полиной окончательно отрезал Май от привычного, безопасного мира, тишина в квартире стала невыносимой. Но она не бросилась к ноутбуку и не пошла на кухню. Май так и осталась стоять в коридоре, прислонившись затылком к холодной стене. Сердце колотилось ритмично, тяжело, как метроном, отсчитывающий последние минуты её прежней, честной жизни. Она закрыла глаза, и перед внутренним взором мгновенно всплыло то самое сообщение от Аси. Она перечитывала его десятки раз, выучив каждое слово, каждую запятую. «Май, прости за тот вечер в клубе. Я была не в себе. Хочу извиниться. Приходи в пятницу на ужин. Просто посидим, по-дружески». «Просто посидим, по-дружески…» — Ложь, — прошептала Май в пустоту коридора. — Какая же это ложь, Ася. Она знала: «дружбы» не существует там, где воздух начинает искрить от одного звука голоса. Пытаться дружить с Асей было всё равно что пытаться приручить лесной пожар, поливая его из бумажного стаканчика, но Май уже не могла остановиться. Это приглашение, замаскированное под вежливое извинение, стало для неё единственным ориентиром в тумане последних недель. Она внесла его в календарь своей жизни как «точку невозврата», хотя вслух называла это «просто ужином». Май чувствовала себя преступницей. Три года она строила с Полиной не просто отношения, а крепость. Полина была её предсказуемым завтра и надёжным вчера. Осознание того, с какой лёгкостью она только что солгала этому человеку, вызывало у Май приступ физической тошноты. «У меня завал, Полин. Прости, я не могу пойти к Оле…» — эти слова дались ей так легко, что стало страшно. Она видела, как Полина замерла. Видела, как в глазах партнёрши мелькнуло понимание, смешанное с обречённостью, но Май не остановилась. Жажда увидеть Асю была сильнее эмпатии, сильнее верности. Это было что-то инстинктивное. Потребность хищника вернуться к источнику боли, который одновременно является и источником жизни. Май прочитала сообщение в среду вечером, сидя рядом с Полиной на диване. Её девушка рассказывала про работу. Май кивала, задавала вопросы, даже улыбалась. Она уже тогда знала, что пойдёт. Ответ был решён раньше вопроса. Май могла бы не отвечать, могла сказать «давай позже», могла предложить встретиться втроём или могла отказаться, но пальцы сами написали: «Хорошо. В пятницу смогу». Брюнетка попыталась представить вечер. Просто ужин, просто разговор. Они скажут друг другу, что нужно остановиться. Май глубоко вдохнула и тут же поняла — нет. Провела рукой по лицу. Она не знала, что будет делать. Не знала, что скажет. Девушка зашла в ванную и плеснула в лицо ледяной водой. В зеркале на неё смотрела женщина с лихорадочным блеском в глазах. Она не узнавала себя. Май, которую знали все как спокойную, рассудительную и надёжную, медленно умирала, уступая место кому-то другому. Кому-то, кто готов разрушить всё ради одного вечера. Она начала собираться. Её движения были резкими, нервными. Май дважды переодевалась, отбрасывая вещи, которые казались «слишком обычными» или «слишком нарядными». В итоге остановилась на рубашке, которую Ася когда-то давно называла своей любимой. Май помнила это. Она помнила такие мелочи, которые нормальные люди забывают через неделю. Затем нанесла парфюм, не тот, что подарила Полина, а другой, более резкий, с нотами кожи и дыма. Запах вызова. «Что я делаю?» — этот вопрос пульсировал в висках. Май понимала: она идёт не на ужин. Она идёт на казнь своей совести. Собирается встретиться с Асей не для того, чтобы «наладить дружбу», а для того, чтобы наконец-то позволить этому напряжению взорваться. Она хотела этой катастрофы. Ей нужно было, чтобы трансформатор внутри грудной клетки наконец-то сгорел, перестав мучить её этим нескончаемым гулом. Май знала, что Ася тоже это чувствует. Это был их общий заговор, их безмолвное соглашение. Они обе понимали, что ужин — это только декорация. Главное действие должно было разыграться в тишине между словами, в случайных касаниях рук, в золотом свете заходящего солнца. Девушка схватила ключи и вышла из квартиры, даже не оглянувшись. Она не чувствовала вины перед Полиной в этот момент — только невыносимое, почти болезненное нетерпение. Город за окном такси казался размытым пятном. Весь мир сузился до одной точки на карте… до квартиры Аси.

***

Я проснулась раньше будильника и сразу поняла — спать больше не получится. Мы договорились всего пару дней назад, но это «всего» успело разрастись внутри до масштаба события, вокруг которого выстроилась вся неделя. Я жила от часа к часу, как перед экзаменом, где ты уже знаешь вопрос, но не знаешь себя. С потолка стекал бледный утренний свет. Григорий подозрительно молчал на подоконнике, как обычно перед моими глупыми решениями. — Это просто ужин, — сказала я ему. — Нормальный человеческий ужин. Григорий не спорил. Он вообще всегда давал мне возможность солгать самой себе. Я встала резко, будто верила, что, если двигаться достаточно быстро, можно обогнать собственные мысли. Пятница для меня началась не с кофе, а с лихорадочного списка дел, который я сжимала в кулаке так крепко, будто это был мой единственный спасательный круг. С самого утра город казался мне декорацией: я носилась по супермаркетам, выбирая самые спелые томаты, вдыхала аромат свежего базилика и искала тот самый сорт белого вина, который Май любила хренову кучу лет назад. Интересно, она всё ещё его любит? Или её вкусы изменились так же радикально, как и её жизнь с Полиной? Я потратила три часа на поиск идеального куска дорадо и ещё час на выбор свечей, которые в итоге так и остались лежать в пакете. Зачем свечи? Закат всё сделает за меня. Ходила по рядам дольше, чем люди выбирают подарки на Новый Год. Потом ещё один магазин. Потом ещё. Вернувшись домой я протёрла стол три раза. Поменяла скатерть, убрала скатерть, вернула скатерть. Музыку включала и выключала, пока не поняла: никакая музыка не поможет, пока в голове звучали одни и те же вопрос. «Зачем я её позвала?» «Извиниться? Да». «Поговорить? Наверное». «Вернуть дружбу?» Я остановилась посреди кухни с ножом в руке. — Не ври хотя бы себе, — сказала вслух. Ведь я позвала её к себе, потому что после той ночи стало ясно: если не увидеться, то станет только хуже. Потому что расстояние лечит только тех, у кого внутри всё закончилось. У нас — нет. Я превратила кухню в алхимическую лабораторию. Решила печь фокаччу с розмарином и морской солью, процесс долгий, требующий внимания, идеальный, чтобы занять руки и не дать мыслям окончательно сойти с ума. Пока я месила тесто, чувствуя его податливое тепло под ладонями, в голове набатом бил один и тот же вопрос: «Нахрена, Ася? Зачем ты это делаешь?» Готовила слишком долго. Слишком много для двух человек. Соус томился, хлеб подрумянивался. Рыба готовилась в духовке. Я резала, перекладывала, переделывала. В какой-то момент поймала себя на том, что стараюсь занять руки, чтобы не думать, как буду на неё смотреть. К четырём часам квартира начала пахнуть едой. Я переоделась три раза. Остановилась на простом. «Будто простота способна что-то исправить». Когда Май позвонила в дверь, солнце уже коснулось верхушек домов. Она вошла, принеся с собой запах весеннего ветра и какой-то новой, незнакомой мне тревоги. Она стояла на пороге так, будто тоже репетировала этот момент. Волосы были чуть растрёпаны ветром, взгляд — собранный, её привычная защита от всего лишнего. — Привет. — Привет. Мы улыбнулись осторожно, как люди, которым выдали хрупкую вещь и сказали не уронить. — Заходи. — Спасибо. Она прошла на кухню, огляделась. — Ты… заморочилась. — Скучно было, — ответила я слишком быстро. Май села за стол, а я снова повернулась к плите. Спиной всегда проще. Мы обменивались короткими, рублеными фразами, пока я возилась у плиты, а она сидела за кухонным столом, наблюдая за моими движениями. — Тебе помочь? — спросила она. Её голос звучал глухо, как будто она тоже боялась разрушить это хрупкое равновесие. — Нет, сиди. Почти готово. Остались только закуски. Я раскладывала еду: медленно, почти аккуратно, чувствуя взгляд на себе. Мы говорили о чём-то обычном: работа, знакомые, город. Слова шли, но не несли смысл. Май сидела на высоком стуле, её длинные пальцы нервно перебирали край салфетки. Кухню начало заливать золото. Мартовский закат был беспардонно ярким, он прошивал шторы насквозь, превращая обычные стаканы на столе в сияющие артефакты. Свет в это время дня странный. Он не освещает, а трогает. Как будто мир осторожно проводит пальцами по вещам, прежде чем отпустить их в темноту. Воздух стал густым, в нём медленно плавали пылинки, и в этом свете Май казалась нереальной, словно сошедшей с полотна эпохи Возрождения. Её глаза, те самые карие, в которых я когда-то тонула, сейчас светились янтарным огнём. В них не было покоя, но был тот же голод, что и во мне. Я подошла к радио. Рука сама потянулась к кнопке Play. Мне хотелось тишины, но тишина в этот момент была опаснее любого шума. Я крутанула ручку, и из динамиков, прорываясь сквозь лёгкие помехи, поплыли знакомые слова. ZionRay «Three seconds to goodbye». I heard your voice on the line. Soft like rain… Three seconds left. But it echoes like a hurricane… Замерла у столешницы с ножом для сыра в руке. Эта песня была слишком искренней для нашей ситуации. Я медленно обернулась. Май смотрела на меня. В золотом свете заката её взгляд был почти физическим касанием: тяжёлым, обжигающим, не оставляющим места для манёвра. Я отложила нож и вытерла руки о фартук. Мелодия набирала обороты, наполняя кухню теплом. В этот момент я почувствовала себя чертовски смелой или окончательно сошедшей с ума. Чуть качнула бёдрами в такт, поймала взгляд Май и протянула руку. — Потанцуешь со мной? — прошептала я. — Всего одну песню. Май не колебалась. Она встала, медленно, словно подчиняясь гипнозу. Когда положила руки на мою талию, я почувствовала, как через меня прошёл разряд. Мы не танцевали в привычном смысле слова. Просто качались в такт этой тяжёлой, обречённой мелодии, сгорая в лучах солнца. Мы двигались медленно, почти не отрывая ног от пола. Музыка лилась, заполняя пространство между нашими телами: Your breath was the last thing I heard Like a ghost in the wires, no need for words I replay it like a song I can't forget Even though you're gone, I'm not done yet… Я смотрела в её глаза. «Боже, какие они красивые в этом золоте». В закатном свете карие радужки превратились в расплавленный янтарь. В них отражалось небо, отражалась я, отражалась вся та невыносимая ложь, которой мы окружили этот вечер. Я видела каждую крошечную золотистую искорку в её зрачках, видела, как дрожат ресницы. Это был тот самый «животный» взгляд, о котором знала Полина, но который Май никогда не дарила ей. Этот взгляд пренадлежал только мне. Он был диким, неприручённым. Мы были так близко, что я чувствовала жар, исходящий от её кожи, и ритм сердца, который входил в диссонанс с моим. — Ты очень красивая в этом свете, Май, — прошептала я. Слова казались лишними, тяжёлыми, но они сорвались сами собой. Она не ответила. Просто притянула меня чуть ближе, и я уткнулась носом в её шею, вдыхая запах парфюма: терпкий, мускусный, сводящий с ума. Мы танцевали, и время растягивалось, превращаясь в золотую патоку. Песня подходила к финалу, голос затихал, а напряжение между нами достигло того пика, когда воздух начинает пахнуть озоном перед грозой. Я подняла голову. Май смотрела на мои губы. Я не знала, кто из нас преодолел этот последний миллиметр. Наверное, обе. Поцелуй не был поцелуем — это было крушение. Май впилась в мои губы с такой неистовой силой, будто пыталась выпить душу, забрать себе всё то время, что мы потеряли. Это было жёстко, почти больно, по-настоящему. Её зубы задели мою губу, и вкус крови смешался со вкусом вина. Май прижала меня к столешнице с такой силой, что перехватило дыхание. Руки, длинные и сильные, шарили по моему телу, сминая ткань кардигана, будто Май пыталась содрать все эти слои лет, запретов и чужих имён. Простонав ей в губы, я ответила с той же остервенелостью. Мы толкали друг друга, спотыкаясь о кухонные стулья, не разрывая этого бешеного контакта. Весь мой «красивый ужин» полетел к чертям. Бокал с вином звякнул, опрокинувшись на стол, и прозрачная лужа начала медленно стекать на пол. Мы были ослеплены этим золотым светом и собственной болью. Мы перешли черту не просто телом — мы выжгли саму возможность вернуться назад. В этой кухне, под ритм «Three Seconds to Goodbye», обе окончательно перестали быть теми, кем нас хотели видеть другие. — В спальню, — прохрипела Май, отрываясь от моих губ всего на миллиметр. Её глаза горели безумием. Я не ответила. Просто потянула её за собой, зная, что за этой дверью наше старое «я» умрёт окончательно. Закат догорал, оставляя после себя длинные, кровавые тени на полу. Мы ввалились в спальню, едва не снеся дверной косяк. В комнате царил полумрак, прорезанный последним, самым густым и кровавым лучом заходящего солнца. Этот свет падал на кровать, превращая белые простыни в раскалённую лаву. Май не давала вздохнуть. Она прижала меня к стене рядом с кроватью, и её поцелуи переместились на шею, скулы, ключицы. Это было похоже на клеймление. Каждый её вдох, тяжёлый и рваный, обжигал кожу. Я чувствовала, как её руки с неистовой силой срывают с меня одежду. Пуговица кардигане с негромким треском отлетела и покатилась по паркету, но этот звук потонул в гулком биении двух сердец. Я судорожно стягивала с неё рубашку, путаясь в рукавах, задыхаясь от близости. Май осталась передо мной совершенно беззащитной, в одних тонких кружевах, которые едва ли могли что-то скрыть. Я медленно стянула и их вниз. Когда наши тела наконец соприкоснулись кожей к коже, меня прошило таким разрядом, что колени подогнулись. Это было не тепло — это был жар доменной печи. Мои пальцы коснулись её шеи, и я почувствовала, как бешено бьётся пульс под тонкой кожей. Май рвано выдохнула и сама подалась на встречу, впиваясь в мои губы. Это был захват, отчаянная попытка двух тонущих людей надышаться друг другом. Её губы пахли мятой и чем-то сладким, а когда язык коснулся моего, я почувствовала как по позвоночнику пробежала волна жара. Я толкнула её назад к стене. Май глухо застонала, когда лопатки коснулись прохладной поверхности, и обхватила моё лицо ладонями, притягивая ещё ближе. В полумраке её грудь казалась высеченной из мрамора, но на ощупь была обжигающе горячей. Когда я накрыла ладонью её левую грудь, чувствуя твёрдый сосок под пальцами, Май выгнулась. Её пальцы зарылись в мои волосы, оттягивая их назад. — Ася… Просто не останавливайся. — Голос превратился в хриплую мольбу. Я опустилась ниже, осыпая поцелуями её шею и ключицы, пока мои губы не нашли сосок. Май вскрикнула. Её бёдра непроизвольно качнулись навстречу моим. Я встала на колени. Запах возбуждения смешался с тонким ароматом лимона, который, казалось, навсегда въелся в мои руки. Девушка была влажной, горячей, готовой. Когда мои губы коснулись нежной плоти, Май судорожно вздохнула и упёрлась руками в стену, стараясь удержать равновесие. Пальцы скользнули внутрь. Май запрокинула голову, её затылок глухо ударился о стену, а из горла вырвался звук, в котором было больше торжества, чем боли. Она вскрикнула, когда я нашла ритм, её тело задрожало мелкой дрожью. Я ласкала языком и пальцами одновременно, доводя до предела, пока Май не начала бессвязно шептать моё имя, срываясь на стон. Мы двигались в бешеном, рваном ритме. Каждый толчок, каждое движение было как манифест: «К чёрту Полину. К чёрту Марго. К чёрту всё, что правильно». Оргазм Май был резким, мощным, она на мгновение застыла, а затем буквально сползла по стене в объятия, тяжело дыша мне в плечо. Но это было только начало. Я рывком развернула её спиной к себе и вжала лицом в прохладную стену. Май глухо вскрикнула, когда её лоб и ладони коснулись матовой поверхности. Я не дала ей опомниться: одной рукой зафиксировала обе её кисти над головой, прижимая их к бетону, а другой сжимала бёдра. — Ася, — прохрипела она, и в этом звуке было всё: и ужас от содеянного, и дикое, животное требование. Я прижалась к Май сзади, чувствуя её дрожь каждой клеткой своего тела. Мои губы впились в шею, зубы прикусывали чувствительную кожу у плеча, оставляя тёмные отметины, которые не скроет ни один воротник. Я не была нежной. В этом не было романтики из дешёвых романов, это была экзекуция за все дни вранья. Мои пальцы вошли в неё без предупреждения: жёстко, глубоко, сразу задавая бешеный, рваный ритм. Май выгнулась, её позвоночник стал похож на натянутый лук, а бёдра начали лихорадочно искать опору. Она тёрлась лицом о шершавую стену. Её стоны превратились в нечленораздельный рык. Я чувствовала, как она течёт, как её тело обволакивает мои пальцы, пытаясь удержать, заглотить глубже. Май всхлипнула, пальцы судорожно скребли по краске, оставляя на стене невидимые следы нашего предательства. Когда настиг оргазм, резкий, похожий на электрический разряд, её ноги подогнулись. Я едва смогла удержать Май, не давая ей упасть. Мы переместились на пол, в самую гущу теней. Май повалила меня на спину, садясь сверху. Её глаза горели безумным, лихорадочным блеском. Она двигалась на мне с какой-то яростной целеустремленностью, её грудь вздымалась, капли пота блестели на ключицах. Она брала меня так, будто хотела вытрясти душу. Я обхватила её бёдра, направляя движения, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел. — Смотри на меня, — шептала она, наклоняясь так близко, что её грудь касалась моей. — Смотри, что ты со мной сделала. Ты разрушила меня, Ася. Когда наши тела слились в едином ритме, мир вокруг перестал существовать. Был только влажный звук тел, тяжёлое дыхание и пульсация крови в висках. Мы достигли пика одновременно, выплёскивая друг в друга всё то, что не могли сказать словами. Я изучала её тело языком и губами, медленно, до изнеможения, пробуя на вкус каждый сантиметр. Май плавилась подо мной, её пальцы оставляли глубокие борозды на моих плечах, она выкрикивала моё имя так громко, что я боялась, что нас услышат соседи. Мы доводили друг друга до пика, падали в бездну оргазма и, не давая друг другу остыть, начинали снова. Это было безумие. Мы занимались сексом на кухне, у открытого окна, в коридоре, глядя на наши отражения в зеркале, не узнавая себя: растрёпанных, потных, с горящими глазами. Май была ненасытной. Мы не останавливались часами. Когда одна позиция становилась привычной, мы меняли её на более неудобную, более глубокую. В какой-то момент мы оказались в ванной, под ледяными струями душа, которые не могли остудить этот пожар. К четырём утра мы снова оказались в спальне. Силы были на исходе, но желание не утихало, оно просто стало другим. Мы занимались сексом медленно, почти на износе, когда мышцы сводило судорогой, а кожа горела от трения. Это было уже не возбуждение, это была агония. Каждый толчок отзывался во всём теле тупой болью и невыносимым наслаждением. Мы уснули только, когда небо за окном начало светлеть, приобретая холодный серый оттенок. Отключились одновременно, переплетённые руками и ногами, насвозь пропитанные запахом друг друга и этой безумной ночи. Последнее, что я помнила перед тем, как провалиться в глубокий, тяжёлый сон без сновидения, это как Май притянула мою руку к своим губам и тихо прошептала в самую ладонь: — Я люблю тебя так сильно, что хочу, чтобы ты исчезла, Ася. Чтобы тебя никогда не было в моей жизни. Потому что теперь, когда я знаю, как может быть… я не смогу жить нормально.