Любовь приходит дважды

Май стояла перед закрытой дверью Аси, и тишина в подъезде казалась ей физически осязаемой, липкой и грязной. Она не чувствовала себя героиней драмы. Она чувствовала себя дрянью. Обычной, запутавшейся дрянью, у которой дрожали колени и нещадно болела голова. Сухой, металлический «клик» замка всё ещё стоял в ушах. И всё. Конец. Финита. Посмотрела на свою правую ладонь. Костяшки пальцев ныли, а ладонь горела так, будто она приложила её к раскалённой плите. Девушка прижала руку к холодной стене подъезда, пытаясь остудить эту метку, но перед глазами, как на заезженной киноплёнке, стоял один и тот же кадр: багровый след на бледной щеке Аси и её глаза, в которых не было упрека. Она знала. Всё прекрасно понимала — это её ничтожный способ сказать «нет» там, где всё существо кричало «да». — Твою мать… — Май зажмурилась и прислонилась затылком к холодной, облупившейся краске стены. — Твою же мать. Её мутило от реальной, подступающей к горлу тошноты. В животе всё скрутило в тугой, горячий узел. Вчера она врала Полине в её чистые, доверчивые глаза, плетя паутину слов с ледяным хладнокровием, а сегодня бросила фальшивку Асе, и, не задумываясь, обманула своё собственное сердце. «Я люблю тебя, но выбрать тебя я не могу». Май произнесла это вслух, и её голос, отразившись от грязных стен, прозвучал жалко, как эхо из колодца. Самая изысканная форма подлости: признаться в любви в ту же секунду, когда окончательно уничтожаешь человека. Это всё равно что толкнуть с крыши и прошептать «прости», глядя, как он падает. Май начала спускаться по лестнице, потому что лифт ждать было невыносимо. Ступеньки казались бесконечными. На каждом пролёте пахло чем-то своим: где-то мусором, где-то старыми коврами. На третьем этаже она чуть не столкнулась с каким-то мужиком, который выводил гулять собаку. Он на неё посмотрел подозрительно, хмуро, и Май инстинктивно вжала голову в плечи. Ей казалось, что у неё на лбу огромными буквами написано: «Я только что трахалась с «бывшей», пока моя девушка танцует на чужом дне рождения». Она вывалилась из подъезда в серый мартовский кисель. Холодный воздух сразу ударил под дых. Май не пошла к метро, она просто побрела вдоль проспекта, сунув руки в карманы пальто. Ледяной ветер, зажатый в тиски между тяжеловесными сталинскими высотками, бил в лицо с какой-то личной неприязнью. Он выбивал случайные, злые слёзы, которые тут же застывали на скулах колючими кристаллами соли. Окружающий мир превратился в агрессивный калейдоскоп. Дворники в оранжевых жилетах, похожие на безликие тени из чистилища, со скрежетом вонзали лопаты в ледяную корку тротуара. Этот звук металла, сдирающий плоть с бетона, резонировал где-то внутри черепной коробки Май, в такт её рваному пульсу. Сонные люди в безликих пуховиках штурмовали автобусы, вжимаясь друг в друга в попытке украсть хоть каплю чужого, случайного тепла. Май смотрела на них сквозь пелену отчуждения. Всё это раздражало, казалось фальшивым фоном. Она чувствовала себя призраком, прозрачным сбоем в этой отлаженной системе повседневного смирения. Девушка была ночным существом, которое по ошибке не успело раствориться с первыми лучами этого неживого, жестяного солнца. Ей было больно. Тело ломило. Мышцы на внутренней стороне бёдер тянуло напоминание о том, как Ася вжимала её в себя и это напоминание вызывало одновременно и дикую, судорожную сладость внизу живота, и желание просто содрать с себя кожу. — Мразь, — выплюнула она, и ветер тут же забил это слово ей обратно в глотку. В голове крутились сообщения от Полины. Май их не читала, видела только обрывки на заблокированном экране. «Тут весело…», «Скучаю по тебе…», «Мы, наверное, до утра…» Полина была её благословением. Она покупала Май витамины, когда та простужалась, она помнила, какой кофе Май пьёт по утрам. Она была жизнью. Доброй, спокойной, уютной жизнью. «Прости меня… прости, если сможешь». Ася… У них с Марго сейчас тянулась та самая фаза гниения, которую называют «паузой», когда люди уже не вместе, но всё ещё пытаются выгрызть друг другу сердца на прощание. Ася была на грани, она едва держалась за реальность, и Май, зная это, пришла. Не спасать, а добивать. Она залезла в эту рану с ногами, выпила из Аси всё живое, а когда поняла, что сейчас придётся отвечать, когда почувствовала, что этот хаос затягивает её по самые ноздри, просто дала по лицу и сбежала. Май остановилась у светофора и посмотрела на свои руки. Они всё ещё мелко дрожали. Девушка представила, как сейчас придёт домой. В квартире будет тихо. Полина, скорее всего, ещё не вернулась или только-только зашла и спит. Май нужно будет раздеться в темноте, забросить одежду в стиралку, чтобы она не пахла Асей. Нужно будет смыть с себя этот запах, этот пот, этот стыд. Она не хотела быть сильной. Она просто желала всеми фибрами души, чтобы этой ночи никогда не существовало. Чтобы Аси не существовало. Чтобы в груди не было этой зияющей, дымящейся воронки, в которую сейчас засасывало всё её будущее. Или… да?! До дома оставалось два квартала. Май шла, втягивая голову в воротник, и каждый удар сердца отдавался в ушах сухим щелчком Асиного замка. Клик. Клик. Клик. Квартира, которую они делили с Полиной, встретила её оглушительной тишиной. Здесь пахло лавандой и блинчиками. Май медленно разулась, и холод паркета вонзился в ступни, как первое возвращение в реальность, которая ей больше не принадлежала. Она не стала зажигать свет. Ей вполне хватало этого серого, мутного утра, которое просачивалось сквозь крошечное матовое окно, превращая пространство в склеп из холодного кафеля и хромированных кранов. Май включила горячую воду, на пределе физической терпимости, почти обжигающую. Пар мгновенно захватил тесную каморку, оседая тяжёлыми, липкими каплями на зеркале, заботливо скрывая лицо, которое она в эту секунду ненавидела. Лицо женщины, которая только что предала всё, что строила годами, ради одной ночи самосожжения. Щелчок замка в ванной комнате отозвался в черепной коробке Май финальным, сухим аккордом симфонии их общего краха. Металл ударился о металл, и этот звук стал гильотиной, беспощадно отсекающей всё «до» от необратимого «после». Истину от той спасительной, благородной лжи, в которую ей предстояло облачиться через несколько минут, словно в погребальный саван. Когда она стянула рубашку, плотная ткань зацепилась за саднившее плечо. Май зашипела, втягивая сквозь зубы влажный, перегретый воздух. Взглянув на свое отражение в сумерках ванной, она увидела карту вчерашнего безумия, начертанную на её теле чужими руками. Фиолетовые созвездия гематом на ключицах, отчетливые багровые полумесяцы от ногтей на бедрах, рваные царапины, похожие на следы когтей хищника. Это не было нежной любовной прелюдией, это была схватка, в которой обе проиграли. Она шагнула под струи. Горячая вода била по воспаленной плоти, заставляя тело вздрагивать в мелких, болезненных конвульсиях, которые Май принимала как долгожданную и заслуженную кару. Она закрыла глаза, и кафельный склеп растворился, уступая место видениям, от которых в груди становилось тесно. Перед глазами снова была Ася. Но не та домашняя Ася, вечно ищущая чашки на полках и рассеянно поправляющая волосы. Нет, это была хищница с лихорадочно блестящими глазами, которая несколько часов назад вжимала её в стену с первобытной, сокрушительной яростью. Май чувствовала, как по позвоночнику пробегает ледяной разряд при одном лишь воспоминании о том, как холодный бетон за спиной контрастировал с обжигающим, почти предсмертным жаром тела впереди. Она помнила, как пальцы впивались в её волосы, накручивая их на кулак с такой силой, что кожа на черепе натянулась до предела, как низкий, сорванный до хрипа голос приказывал ей: «Смотри на меня. Смотри! Не смей закрывать глаза». Май обхватила себя руками, пытаясь удержать, законсервировать это ускользающее, ядовитое ощущение чужого обладания. Её рука непроизвольно соскользнула вниз, туда, где всё еще ныло и пульсировало от необузданного, рваного ритма ночи. Каждое касание собственных пальцев казалось лишь бледным, жалким эхом той бури, которую дарила Ася. Бури, лишенной нежности, но полной пугающей, первородной честности. Она прижалась спиной к влажному кафелю, в точности повторяя свою позу на той стене. Мысли путались, превращаясь в густой, удушливый коктейль из стыда и вожделения. Она вспоминала, как девушка кусала её губы, пробуя на вкус её крики, как её тяжелое дыхание обжигало ухо, когда она шептала слова, от которых внутри всё выгорало дотла, превращаясь в серый пепел. Май начала двигаться: медленно, рвано, с какой-то отчаянной жестокостью к самой себе, пытаясь вернуть то чувство абсолютного, унизительного и прекрасного разрушения, которое «бывшая» забрала с собой, оставив за собой лишь пустоту. — Ася… — сорвалось с её губ вместе с выдохом густого пара. Ей было больно. Мышцы сводило в спазмах, кожа под струями воды горела, словно после ожога, но она продолжала, доводя себя до исступления, до пограничного состояния. Это была не ласка, а попытка ещё раз пережить маленькую смерть. Она воображала, что это не её собственная ладонь, а жёсткая, властная рука Аси, лишённая пощады, требующая подчинения. Ей хотелось, чтобы эта ночь вросла в неё навсегда, чтобы время застыло в этой точке грехопадения, чтобы Полина никогда не вставила ключ в замок, а Марго навсегда осталась лишь призраком. Когда оргазм настиг её, он был горьким и терпким, как жжёная полынь. Май вскрикнула, заглушая звук шумом падающей воды, и бессильно сползла по стенке душевой кабины вниз. Тело сотрясала крупная дрожь, а внутри разливалась черная, тяжелая, как свинец, пустота. Ублажить себя оказалось не спасением, а окончательным приговором. Суррогат только ярче высветил масштаб её потери. Она сидела на полу, обхватив колени, и горячая вода стекала по её лицу вперемешку с солеными, обжигающими слезами. В памяти замер последний взгляд Аси: тяжелый, виноватый и такой бесконечно родной. Взгляд человека, которого она уничтожила, но который всё ещё принадлежал ей целиком. Она понимала, что эта картинка будет преследовать её, не давая вздохнуть. «Ты уничтожила меня», — думала Май, чувствуя, как вода смывает запах секса, но не в силах вытравить ощущение присутствия Аси глубоко под кожей. — «Ты дала мне ту свободу, которой я боялась больше всего на свете. Свободу человека, которому больше нечего терять и теперь я не знаю, как мне возвращаться в мир живых». Снаружи, в коридоре, послышался шорох. Май замерла. Мир за дверью ванной начал своё неумолимое наступление. Полина вернулась. Теперь Май предстояло наклеить на лицо улыбку, спрятать синяки под высоким воротом и начать играть свою роль в пьесе.

***

Я стояла в коридоре, прижавшись лбом к холодной, шершавой поверхности входной двери, и слушала, как стихают её шаги за порогом. Сначала уверенный, быстрый стук каблуков по бетонным ступенькам, затем их приглушенный звук на лестничной клетке, а потом абсолютная, вакуумная тишина. Этот сухой, металлический клик замка, запертого с внешней стороны, ударил по нервам с силой взрыва, разрушая остатки моей хрупкой обороны. Май ушла. Унесла с собой запах своего парфюма: терпкий, мускусный, сводящий с ума; тепло ночи и остатки моего здравого смысла. Она унесла мою жизнь, оставив взамен лишь багровый, горящий след на щеке и ощущение острой, почти физической нехватки воздуха. Я медленно, словно сломанная кукла, опустилась на пол прямо в коридоре, прислонившись спиной к двери. Ноги просто перестали держать, превратившись в вату. В подъезде было тихо, лишь где-то сверху гудело лифтовое оборудование, да этажом ниже громко хлопнула дверь. В моей квартире, за этой тонкой преградой, тишина была другой, она давила на уши, заползала под кожу. Рука сама потянулась к щеке. Это была единственная осязаемая связь с Май, которая у меня осталась. След от удара не просто горел, он пульсировал, ритмично, в такт каждому удару сердца, словно под кожей тикал часовой механизм, отсчитывающий секунды до нашего окончательного краха. Каждое сокращение сосудов отзывалось острой, жалящей болью, но этот физический дискомфорт был лишь бледной тенью того пожара, что полыхал где-то глубоко под ребрами. Там, внутри, где еще несколько часов назад царила эйфория, теперь расстилалась выжженная земля. Вчера ночью мне казалось, что моё сердце, скитавшееся долгие десять лет по задворкам чужих жизней и холодных переписок, наконец-то нашло свой дом. Я верила, что это настоящее, законное тепло, наше. А теперь я стояла посреди собственной квартиры, и пепел моих надежд забивал мне лёгкие. — Не жалею, — прошептала я в пустоту коридора, и на этот раз голос не дрогнул. Он прозвучал сухо, решительно, как приговор самой себе. — Ни об одной чертовой секунде. Я смотрела на свои руки, которые ещё помнили изгибы её тела, её судорожные движения, её хриплые стоны, и понимала: впереди долгие дни вранья, холодные вечера, попытки понять, как жить дальше, но сейчас, сидя на полу в пустой квартире, пропахшей её парфюмом, я чувствовала не только пустоту. Я чувствовала горькое, почти болезненное торжество. Я знала, что она вернется. Потому что такие ночи не стираются из памяти и, рано или поздно, её крепость рухнет под тяжестью этой правды. Я встала, чувствуя себя столетней старухой, и пошла на кухню. Взгляд упал на окно. Солнце уже встало, заливая всё вокруг вызывающе ярким, равнодушным светом. Оно безжалостно высвечивало пылинки, танцующие в воздухе, и остатки нашей катастрофы на столешнице. Кухня выглядела вызывающе, почти оскорбительно обыденно. В утреннем свете всё казалось застывшим в своей будничной правильности: мерно и равнодушно гудел холодильник, на столешнице сиротливо замерли вчерашние тарелки, а солнечный луч беспристрастно высвечивал пылинки, танцующие в воздухе. Весь этот мир вещей делал вид, что ничего не произошло, что фундамент нашей реальности не пошел глубокими трещинами всего несколько часов назад. Я посмотрела на табурет, где минуту назад сидела она. Пусто. На столе осталась её недопитая кружка. Вода в ней казалась мертвой, застоявшейся, отражая серый лоскут неба из окна. Я взяла эту кружку, и мои пальцы легли точно на те места, которые грела её ладонь. Это было почти интимно, касаться её тепла через фаянс, когда самой её уже не было в радиусе километров. Я начала убираться. Это не было попыткой привести дом в порядок, это было ритуальное уничтожение следов. Я с остервенением тёрла стол, словно пытаясь стереть с него не вино, а память о том, как Май впивалась в столешницу пальцами. Мыла посуду, наблюдая, как мыльная пена уносит в слив вкус нашей крови и вина. Каждая вещь, которой коснулась Май, обжигала. Я поменяла скатерть, наспех швырнула в стиральную машину свою футболку, в которой она была, и включила режим быстрой стирки, надеясь, что вода сможет смыть запах её кожи. — В стиралку… чтобы не пахла… — промямлила себе под нос, и внутри кольнуло так остро, что пришлось схватиться за край раковины. Когда с кухней было покончено, я села на пол посреди комнаты. Взгляд упал на зеркало в прихожей. В раме отражалась женщина с бледным лицом, безумными глазами и багровым пятном на щеке. Я выглядела так, будто пережила не ужин с любимым человеком, а автокатастрофу. Я поднялась и пошла в спальню. Кровать выглядела как место преступления: смятые простыни, сбитые подушки, запах, который казался физически осязаемым, густым, как патока. Я не стала заправлять её. Просто сорвала всё бельё и швырнула в угол, прямо поверх стиральной машины. Мысли, наконец, начали пробиваться сквозь оцепенение. Не стройные логические цепочки, а рваные, болезненные осколки. Её слова: «Я люблю тебя… Но выбрать тебя я не могу». — Трусиха, — сказала я зеркалу, пытаясь обмануть себя ненавистью. — Трусливая, правильная дрянь. Я достала из шкафа свежее постельное бельё, чувствуя, как руки начинают дрожать сильнее, на подушке остался её запах. Я прижала её к лицу, вдыхая в последний раз, а потом отшвырнула от себя. Началось то самое «заживо похоронить». Я включила музыку на полную громкость, чтобы не слышать тишину. Я задернула шторы, превращая утро в ночь. Я взяла телефон, открыла переписку с Май, но не удалила её. Я просто заблокировала контакт, это было временное решение. Я знала это, но прямо сейчас это был единственный способ не сойти с ума, не броситься к ней домой, не начать разрушать её жизнь до основания. Я легла на голый матрас, свернувшись калачиком, и закрыла глаза. В голове продолжала играть ZionRay, а в ушах звенел тот самый металлический «клик» замка. Но минуты в этой комнате тянулись бесконечно долго, превращаясь в часы пытки. Четыре стены давили на меня, словно своды гробницы. Я чувствовала, как парфюм Май, въевшийся в обои, в мебель, в воздух, начинает меня душить. Свежее белье не помогало, оно лишь подчеркивало отсутствие её тела в этой постели. Я не могла находиться здесь ни секунды больше. Мне нужен был воздух, мне нужно было пространство, мне нужно было потеряться в толпе, чтобы не сойти с ума от тишины, кричащей её именем. Я натянула курточку, не глядя в зеркало, я и так знала, что там: темные круги под глазами и тот самый взгляд побитой собаки, который не спрячешь за консилером. Ноги сами привели меня к «Бабелю». Это было наше место. Только там варили кофе, который на вкус был как реальность, а не как картон. Колокольчик над дверью звякнул предательски громко. В кафе было пусто, тот странный промежуток между ланчем и вечерним наплывом, когда время в «Бабеле» замирает. За стойкой, склонившись над кофемашиной, стояла Вера. Она что-то сосредоточенно протирала полотенцем, но, услышав звук, подняла голову. Вера не была просто владелицей. Она была архивом наших общих тайн, женщиной с рентгеновским зрением, которая за годы за стойкой научилась отличать драму от настоящей катастрофы по тому, как человек берёт в руки чашку. — О, — только и сказала она, выпрямляясь. — Явилась с идеально подсвеченной щекой. Явно кто‑то считает, что тебе не хватало яркого акцента на лице. Я не ответила. Просто прошла к бару и рухнула на высокий стул, чувствуя, будто внутри вырезали важный орган и забыли поставить заглушку. — Тебе двойной эспрессо или сразу цианид? — Вера прищурилась, изучая моё лицо. Она не улыбалась. Вера вообще редко улыбалась, когда дело касалось нас с Май. Она слишком долго наблюдала нашу «дружбу» со стороны. — Кофе, Вер. Просто кофе. Она начала возиться с рожком. Гул кофемолки заполнил паузу. Я рассматривала свои руки, на костяшках всё ещё виднелись мелкие царапины. Вера поставила передо мной чашку и, вопреки обыкновению, не ушла протирать столики, а облокотилась на стойку прямо напротив меня. — Где Май? — спросила она в лоб. Я едва не подавилась первым глотком. Горячая жидкость обожгла язык, возвращая меня в реальность. — Дома, наверное. С Полиной. Откуда мне знать? Вера вздохнула. Тяжело, с каким-то материнским прискорбием, от которого мне захотелось немедленно сбежать. — Ась, не делай из меня идиотку. У тебя на лице написано всё. И это «всё» пахнет не просто проблемами, а полноценным пиздецом. Вы всё-таки вскрыли этот нарыв, да? Я молчала, глядя в чёрную глубину кофе. Вера никогда не церемонилась. Она была тем самым реалистом, который называет вещи своими именами, пока остальные кутаются в метафоры. — Мы не хотели, — выдавила я, понимая, как жалко это звучит. — «Не хотели», — Вера горько усмехнулась. — Конечно. Вы дохрена лет «не хотели». Ходили вокруг да около, травили друг друга сообщениями, играли в эту великую платоническую любовь, пока у одной Марго на паузе, а у другой Полина со своей святой верой в идеальный брак. И вот наконец свершилось. И что? Полегчало? Я подняла на неё глаза. В них, должно быть, было столько боли, что Вера на секунду отвела взгляд. — Нет, Вер. Не полегчало. Хуже стало. В разы. — Естественно, — она взяла чистый стакан и начала протирать его, глядя куда-то в окно. — Потому что одно дело представлять, как вы там друг друга спасаете от одиночества, и совсем другое проснуться утром и понять, что вы просто две бабы, которые предали всех, кого могли, ради одной ночи. Вы же как два поезда, которые решили столкнуться на полной скорости просто чтобы посмотреть, полетят ли искры. Искры полетели. Состав под откос. Поздравляю. — Ты думаешь, мы просто мудаки? — спросила я, и мой голос дрогнул. Вера остановилась. Она посмотрела на меня внимательно, без прежней жесткости. — Я думаю, что вы несчастные люди, Ась. Со стороны это всегда выглядело как замедленная съёмка катастрофы. Все вокруг понимали, что рано или поздно вы это сделаете, но все надеялись, что у вас хватит мозгов сначала закончить то, что у вас есть с другими. Но нет. Вам же нужно было это мясо. Эта драма. Чтобы кожа к коже, чтобы пощёчины на кухне. Я вздрогнула. Откуда она знает? Хотя Май, наверное, заходила сюда или это просто женская интуиция Веры, которая всегда попадала в нерв. — Это плохо? — прошептала я. — Это разрушительно, детка. Для всех. Посмотри на ситуацию со стороны, без своих этих «мы созданы друг для друга». Есть Полина, золотой человек, который не заслужил этого дерьма. Есть Марго, которая дала тебе паузу, чтобы ты разобралась в себе, а ты в это время разобралась в чужой постели. И есть вы. Столько лет кормили это чудовище под названием «недосказанность». Теперь вы его накормили. Оно выросло и сожрало вас. Вера отставила стакан и подошла ближе к моему краю стойки. Её голос стал совсем тихим. — Послушай меня. Вы зациклены на том, что «могло бы быть», а теперь, когда это «было», магия исчезла. Осталась только пустота. И ты сейчас сидишь здесь и ждёшь, что я скажу: «Ничего, всё наладится». Не наладится. Ты уничтожила Май. Ты дала ей почувствовать то, что она теперь всегда будет искать в других, но никогда не найдет в Полине. Ты сделала её жизнь невыносимой… и свою тоже. Я почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Слова Веры были как холодный душ: трезвые, безжалостные, лишенные того пафоса, которым я пыталась прикрыть наш грех. — И что мне делать? — я почти умоляла. — Ничего, — Вера пожала плечами. — Жить с этим. Смотреть в зеркало и видеть там предателя. Вы хотели правды? Получите. Но правда всегда идет в комплекте с совестью. Теперь вы обе знаете, что за каждой вашей улыбкой дома стоит эта ночь. Это навсегда, Ась. Даже если вы больше никогда не коснетесь друг друга, та ночь в твоей квартире будет присутствовать в каждом твоём разговоре с Марго. Я допила кофе. Горький осадок остался на дне. — Она не вернётся, да? — спросила я, уже зная ответ. — Май? — Вера усмехнулась. — Она вернется. Такие, как вы, не умеют останавливаться на одном столкновении. Вы будете биться друг об друга, пока не превратитесь в пыль. Вопрос только в том, скольких еще людей вы зацепите по дороге. Я встала. Ноги всё ещё подкашивались, но в голове стало пугающе ясно. Вера права. Мы просто две женщины, которые не справились с собой. — Спасибо за кофе, Вер. — Заходи ещё, — бросила она мне в спину. — Но в следующий раз принеси хотя бы каплю здравого смысла. Тебе пригодится. Я вышла на улицу. Воздух стал ещё холоднее. Я шла мимо витрин, и в каждой видела своё тусклое, чужое отражение. Слова Веры звенели в ушах: «Вы уничтожили друг друга». Я достала телефон. Рука привычно потянулась к чату с Май, но остановилась. Я вспомнила её пощёчину, тот удар был попыткой спастись, а мой приход в «Бабель» попыткой вернуть боль. Экран телефона погас, я толкнула телефон поглубже в карман, ощущая его там как холодный, лишний орган, который больше не подаст сигнала.

***

Май замерла, задержав дыхание, словно сердце могло выдать её громче, чем шум воды. В ушах всё ещё стоял гул собственного крика, а пальцы дрожали, до боли вцепившись в край раковины. Щелчок дверного замка в прихожей прозвучал как приговор. — Май? Я дома! — голос Полины — звонкий, немного охрипший от вина и веселья, разорвал стерильную тишину квартиры. Этот голос, который раньше приносил Май чувство покоя и безопасности, сейчас ударил по нервам с силой электрического разряда. Полина вернулась. С её возвращением мир за пределами ванной комнаты начал своё неумолимое наступление, требуя немедленного участия, улыбок и лжи. Май лихорадочно выключила воду. Тишина, наступившая вслед за этим, показалась ей оглушительной. Она посмотрела в зеркало, пытаясь сквозь пар рассмотреть своё лицо. Смыть запах Аси оказалось проще, чем смыть с себя ощущение предательства. Май быстро вытерлась полотенцем, стараясь не тереть кожу слишком сильно, чтобы не усилить пульсацию царапин. Она выудила из корзины для белья тот самый плотный свитер с высоким горлом, который сбросила перед душем, и натянула его, чувствуя, как шерсть колет воспалённую, горячую кожу. Свитер стал её бронёй, её маской. Открыв дверь ванной, Май шагнула в полумрак коридора. Полина стояла в прихожей, пытаясь попасть каблуком в обувную ложку. Она пахла холодным воздухом, шампанским, чужим праздником и жизнью, в которой Май больше не было места. — Боже, ты не представляешь, что было! — Полина рассмеялась, выпрямляясь и оборачиваясь к Май. — Оля напилась в хлам, начала петь караоке, а потом… — Полина осеклась, заметив чужое выражение лица. — Эй, ты чего такая бледная? Плохо спалось? Полина сделала шаг навстречу, протягивая руку, чтобы коснуться щеки Май. Та инстинктивно дёрнулась, но вовремя остановила себя, заставляя мышцы лица расслабиться в подобие улыбки. Прохладная, нежная, абсолютно ничего не подозревающая рука Полины легла на её лицо. — Просто голова немного болит, — голос Май прозвучал неестественно ровно, слишком спокойно для человека, чья жизнь только что рухнула. — Перепады давления. — Моя ты бедняжка, — Полина сочувственно сморщила нос и притянула Май к себе за плечи. Май вдохнула запах Полины, чувствуя, как внутри всё переворачивается от острой, физической боли. Это было похоже на попытку обнять святого, будучи по уши в дерьме. Однако она обняла её в ответ, уткнувшись носом в шею, и на мгновение закрыла глаза, пытаясь представить, что это Ася. Но это была не она. Это была Полина, которая любит её, доверяет ей и не заслуживает того ада, в который Май её втягивает. — Ты как? Ты же говорила, что засядешь за правки по проекту? Помнишь, ты жаловалась на того зануду-заказчика, который придрался к шрифтам в макете? Успела всё доделать, пока меня не было? Вопрос ударил наотмашь. «Правки». Май на мгновение зажмурилась, и перед глазами вспыхнула совсем другая картина: не экран монитора с аккуратными колонками текста, а Ася, сбрасывающая чашки со стола, и холодный бетон спальни. — Да… — голос Май надломился, и она поспешно кашлянула. — Да, доделала. Сидела почти до трёх ночи. Глаза до сих пор как песком засыпаны. — Ого, до трёх? Бедная моя девочка, — Полина потянулась рукой, чтобы убрать прядь волос с лица Май. — И что, принял он их? Ну, этот твой заказчик? — Принял, — Май заставила себя смотреть Полине прямо в глаза. Это была самая трудная ложь. — Сказал, что теперь это именно то, что он хотел. Полина улыбнулась. — Ну вот видишь! А ты переживала. Зато теперь у нас свободные выходные. Можем вообще из кровати не вылезать. Пойдём, я тебе кофе сварю, — Полина отстранилась, глядя на неё с обожанием. — Расскажу, как Оля пыталась украсть торт. Май нырнула под одеяло, забившись на свою половину кровати и свернувшись калачиком. Она чувствовала себя загнанным зверем, который пытается слиться с ландшафтом, стать невидимым, раствориться в складках простыней. Но простыни были слишком чистыми, слишком накрахмаленными, они не давали убежища, они лишь подчёркивали её грязь. Дверь в спальню тихо скрипнула. Полина вошла на цыпочках, стараясь не шуметь. Май слышала, как шуршит одежда, как та падает на пол, как щёлкает выключатель ночника. Комната погрузилась в мягкий, полупрозрачный сумрак, который обычно казался им обеим интимным и уютным, но сейчас был для Май пыточной камерой. Матрас прогнулся под весом Полины. Она легла рядом, пахнущая домашним теплом, и Май замерла, боясь даже вздохнуть. Она закрыла глаза, изо всех сил имитируя глубокий сон, но каждая клеточка её тела была напряжена, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. — Май… ты спишь? — прошептала Полина совсем близко. Её дыхание коснулось затылка Май, и ту обдало жаром. Она не ответила, надеясь, что Полина просто отвернётся, но Полина, соскучившаяся за ночь разлуки, придвинулась вплотную. Её рука, нежная и доверчивая, легла на талию Май, притягивая её к себе. — Ты не спишь, я же вижу по дыханию. Я так соскучилась, — пробормотала Полина, утыкаясь носом между лопаток Май. Это было невыносимо. Тело Май помнило другой захват: жёсткий, требовательный, оставляющий следы. Она чувствовала, как под одеялом, скрытые от глаз, горят её плечи и спина. Ей казалось, что Полина через тонкую ткань пижамы должна почувствовать эти отметины, что они проступят сквозь материю, как кровавые пятна. Полина начала медленно покрывать её плечо поцелуями, спускаясь ниже, к лопатке. — Малыш, — её голос стал тише, глубже. — Повернись ко мне. Май поняла: бежать некуда. Она медленно, словно через силу, перекатилась на другой бок, всё ещё не открывая глаз. Боялась, что, если посмотрит на Полину, та увидит в её зрачках отражение той кухни, где Ася вжимала её в столешницу. Полина прильнула к ней, обнимая за шею. Её губы нашли губы Май. Поцелуй был мягким, со вкусом вишнёвого блеска и нежности. Май отвечала механически, послушно, как хорошо отлаженный автомат. Внутри неё в этот момент происходила катастрофа: она занималась любовью с одной женщиной, пока её душа продолжала кричать имя другой. Когда рука Полины скользнула под футболку, Май вскрикнула, это было коротко, резко, почти испуганно. Она перехватила ладонь Полины у самого ребра, там, где багровел самый крупный синяк. — Ой, — Полина отстранилась, испуганно глядя на неё. — Я сделала больно? — Да… нет… — Май тяжело дышала, пытаясь собрать мысли. — Просто… кожа чувствительная сегодня. Наверное, из-за стресса. Полина замерла, вглядываясь в её лицо в полумраке. В глазах мелькнула тень сомнения, крошечная искра подозрения, которая могла разразиться пожаром. — Май, — Полина села на кровати, не убирая руки с её плеча. — У тебя какой-то странный взгляд. И ты… ты вся дрожишь. Что произошло, пока меня не было? Кто-то приходил? Сердце Май сделало кувырок и упало куда-то в пустоту. Это был момент истины. Она могла всё рассказать, признаться в этом безумии, очистить совесть, разрушить их мир одним предложением. Она посмотрела на Полину, на её искреннее, полное тревоги лицо, на её тонкие пальцы, которые всегда гладили Май по волосам, когда той было плохо. И Май сделала свой окончательный выбор. Она выбрала ложь. — Никого не было, — Май приподнялась и обняла Полину, пряча лицо у неё на груди, чтобы не встречаться глазами. — Просто плохой сон. Очень плохой сон, Поля. Прости меня. Она прижалась к Полине так крепко, будто та была единственным плотом в океане. Май плакала тихо, беззвучно, позволяя слезам впитываться в пижаму Полины. А та гладила её по голове, успокаивая, нашёптывая ласковые слова, не зная, что Май оплакивает не страшный сон, а похороненную заживо себя. Под ними была постель, которую они делили годами. Но под Май всё ещё горело клеймо Аси. И она знала, что теперь, каждый раз закрывая глаза, будет возвращаться в ту ночь, в ту ярость, к той женщине, которую «не выбрала», но которой отдала всё до последнего вздоха.