Небо, которое я потерял.

Он давно перестал различать, где ночь, а где утро. Свет в комнате то и дело менялся – серел, плавился, растворялся в дыму, но сам Дазай не двигался. Не хотелось. Сигарета в пальцах давно погасла, и сейчас медленно сгорала в его пальцах изнутри, но юноша не гасил её. Пусть горит. Пусть хоть что-то доживает до конца. Он всё ещё ждал. Когда-то Чуя называл его идиотом – раньше это порой даже раздражало. А теперь Дазай ждал, бесконечно ждал хоть отголоска того шума, будто это могло вернуть его обратно. Он бы всё отдал, чтобы увидеть хоть тень – только бы живую, настоящую. Но осталась только тишина – пустая, гулкая, мёртвая. А тишина не приносила ничего, кроме прозрачного эха шагов, которых больше нет.

***

Порой он видел его. Не как воспоминание – почти живого, почти настоящего. Смех где-то в переулке. Тень, мелькнувшая в сигаретном дыму. Огонёк окурка, вспыхнувший в пальцах прохожего, и на миг – это вновь точно его профиль, с той самой ленивой, яркой усмешкой. И Дазай идёт туда. Не думая, не чувствуя. Просто идёт – пока понимает, что снова ошибся. Всегда ошибается. Но ведь лучше раз за разом ошибаться, чем признать, что его больше нет.

***

Иногда он садится на скамейку у набережной – там, где они однажды в шутку спорили о том, кто из них первым умрет. Чуя смеялся, что Дазай со своими наклонностями определенно отправится на тот свет раньше его, а Дазай всерьез пообещал жить и умереть только ради Чуи. Так почему всё вышло так? И сейчас, глядя на отражения света в воде, Дазай видит это лицо снова. Волны шевелятся, и из бликов складывается знакомая фигура – очертания плеч, яркие, острые; волосы – как закат. Он улыбается, медленно протягивает руку, будто хочет коснуться. Пальцы проходят сквозь воду. Холод. Пустота. Дазай смеётся. Тихо, беззвучно, будто выдыхает ещё немного себя вместе с воздухом. «Опять не успел…»

***

Он перестал открывать окна. Сквозняк стирает запах табака, а в нём – след его присутствия. Иногда ему кажется, что воздух в квартире ещё хранит то дыхание – горький, терпкий аромат, с ноткой дорогого вина и крови. Однажды он проснулся оттого, что услышал, как кто-то двигается на кухне. Лёгкие шаги, негромкий звон чашки. Он не пошёл смотреть. Просто слушал, не дыша. Если поднимет голову, двинется – всё исчезнет. Если останется так – может, хотя бы тень останется с ним.

***

Город вокруг продолжал жить. На улицах продавали вредную еду, которую он так любил, люди смеялись, машины сигналили в пробках. Но Дазай больше не чувствовал этой жизни. Для него время застыло ещё тогда, когда чужой голос, отдавшись звоном во всем его теле, оповестил безразлично, будто его рыжик не был особенным, самым важным в мире: «Накахара Чуя? Посмотрим... Мертв. В числе жертв последней операции.» А он так и не успел сказать, что не хотел этого – ни чтобы Чуя знал, что такое война, ни их последней ссоры, ни нелепой, идиотской гордости, из-за которой они оба теряли друг друга снова и снова. Иногда он говорит с ним вслух. Шепчет в пустоту: — Ты ведь злишься, да? Что я остался? Ответа нет. Но он знает, каким бы он был. Наверняка с усмешкой – короткой, звонкой, как всегда. Тогда Дазай бы попытался пихнуть Чую шутливо, или ляпнуть что-то про его рост, или шляпу, или любовь к алкоголю... Сейчас он бы упал на колени и просто рыдал в голос, услышав хоть эхо его голоса – лишь бы настоящее; целовал бы землю, по которой ходил Накахара, не выпустил бы его руки из своей ни на секунду. Но поздно, как же поздно.

***

Однажды – в осенний вечер, какой-то там по счёту – он увидел его на другой стороне улицы. Рыжие волосы, воротник пальто, походка. Он остановился, не веря. Сердце будто замерло, пространство остановилось. Потом в груди снова забилось – раз, другой. Фигура обернулась – и глаза. Синие. Настоящие. На мгновение – это был он. Дазай шагнул вперёд. Машины сигналили, кто-то закричал, кто-то дёрнул его за рукав пальто, но он никого не слышал, лишь ускоряя шаг. Он просто двигался – к нему, к тем глазам. Но когда добрался, рядом стоял чужой человек. Свет другой, волосы другие, ничего родного. Но в его взгляде – на один короткий миг – всё ещё отражалось то небо, которое он потерял.

***

Ночами он иногда пишет. Слова не имеют смысла – обрывки фраз, которые никогда не были сказаны. Плевать, их всё равно никто не увидит. «Ты раздражал меня. Нет, ты спасал меня. Нет, ты был всем, что я мог бы признать своим домом.» Он пишет до тех пор, пока пальцы не перестают слушаться, пока чернила не заканчиваются, а потом просто сидит, глядя на темнеющие линии города за окном. Чуя был бурей. Ветром, звуком, воздухом. А без воздуха – нет дыхания.

***

Когда рассвет бледно тронул окна, он впервые за долгое время почувствовал, что может встать. Сам не знал, почему... Будто что-то ночью коснулось его изнутри. Он не хотел просыпаться – во сне он был с ним. И всё же проснулся. Он прошёл к окну, открыл его, и воздух – холодный, осенний – ударил в грудь. Внизу, среди людей, мелькнуло знакомое движение: тень рыжих волос, улыбка, обращённая не к нему. Дазай не стал догонять её. Знал, что разочаруется. Просто смотрел, чтобы поверить хоть немного, что его сердце всё ещё живо, пока город не растворил этот призрак окончательно.

***

Прошло полтора года. Смешно: он всё ещё считал дни, хотя давно перестал верить в значимость времени. Осень снова пришла в город – та же, что и тогда, только теперь листья падают без смысла, просто потому что так нужно. Он тоже живёт так – потому что должен. Потому что обещал ему. Он заметил это случайно. В один из одинаковых вечеров, когда тишина звенела в ушах так, что ничем не заглушишь. Пальцы привычно нашли старый телефон – тот, где ещё остались записи, сообщения, голосовые. Он нажал «воспроизвести». ...«Скумбрия, если ты опять дрыхнешь на работе, а не как нормальные люди, я лично тебя прибью!»... Смех – короткий, тёплый, с хрипотцой, такой знакомый, но будто глухой, плоский. Он слушал, снова и снова, пока запись не закончилась. Ещё одну. Ещё. Он пытался поймать ту живую искорку, которая всегда дрожала между словами. Но всё звучало... чуждо. Не то. Не он. Он положил телефон на стол и закрыл глаза. Память пыталась дорисовать – как шевелятся губы, как подрагивают ресницы, когда Чуя злится, как меняется голос, когда он говорит тише, почти шёпотом, лёжа рядом с ним поздно ночью. Но память – плохой художник. Она стирает линии, путает реальность с фантазией, делает всё размытым, будто сквозь мутное грязное стекло, сквозь которое ничего не видно. И вдруг – страх. Настоящий. Впервые за всё это долгое время. Не страх смерти, и даже не одиночества – а того, что он действительно забудет. Что однажды проснётся, попробует вспомнить, и не сможет. Не вспомнит, как звучал его смех. Не вспомнит, как он звал его по имени. И тогда – всё. Тогда он умрёт по-настоящему, не телом, а в памяти. И он снова включает запись. И сидит, слушая шорох механического шума в конце – тот, который раньше раздражал. Теперь – наоборот. В этом шуме живёт хоть что-то. Как дыхание, как отголосок, как маленький кусочек мира, где Чуя всё ещё говорит. И Дазай ловит себя на том, что шепчет в ответ – медленно, отчаянно, почти беззвучно: — Говори ещё. Пожалуйста. Хоть что-нибудь... Но телефон молчит. Город спит. А вместе с ним – и всё, что он когда-то любил.