Опала

"... Двадцать пятый съезд партии Единства окончен. Его длительность составила всего семь дней — с десятого октября по шестнадцатое. В ходе недолгих обсуждений депутаты быстро пришли к соглашению по многим вопросам. Основным итогом съезда стало расширение Ключевого Центра до триста девятнадцати членов и сто пятьдесят одного кандидата в члены. Главный секретарь сообщил о необходимости..." Щелчок. Бесстрастный женский голос замолчал. Радио в машине выключилось, наполняя салон звенящей тишиной. Какой-то баран из левого ряда вдарил по сигналу со всей дури. Мужчина в салоне чёрной "Ласточки" хмыкнул. Знал, что не ему. Утренняя столица была отвратительна. И дневная. Вечерняя тоже, ночная уж тем более. В этом городе вообще когда-нибудь кончаются пробки? За свои двадцать девять лет Лаврентий пришёл к выводу, что нет. Чем занимаются эти ослы из Градостроительного Комитета? Сидят только деньги воруют. А проблемы с дорогами кто решать будет? Лаврентий Павлович, что ли? Думая о плутоватых коллегах, он глянул в зеркало заднего вида. Морда уставшая, бледная, немного злая. Как всегда не выспался. "Авитаминоз. Или опять блядский гемоглобин". Фиолетовые синяки под глазами размером с вагон товарного поезда, впалые щёки с острыми скулами. Хотя второе вряд ли имело связь с проблемами здоровья. Сколько бы Лаврентий ни ел, сколько бы ни занимался спортом — всё без толку. От рождения костлявый, как труп. Сестра такая же. Но про неё говорят "красавица-стройняшка", а про него — "дрыщ". Забавно. Движение на главной улице опять встало. Лаврентий опустил взгляд на дорогие часы с позолотой и от всей души треснул по мягкой обивке руля. Опаздывает. Нехорошо. Включил бы мигалку, да потом спросят. Нет уж, постоит. Половина вообще на собрание не приедет. Лучше поздно, чем никогда. Тонкими пальцами он поправил копну чёрных, кудрявых волос. Жёсткие и отросшие. Надо бы постричься, а то совсем себя запустил. Или нет. Есть ли смысл? Не факт, что новая причёска поправит череду неудач на личном фронте. А зачем ещё прихорашиваться? Не для кого. Нехотя и без энтузиазма череда машин двинулась. И снова встала через пару метров. Вечная каторга для столичных водителей, конца и края которой нет — следствие быстрой и безграмотной урбанизации. Тут уж терпение Лаврентия лопнуло. Затрахали. Пара кнопок, сирена — и вот автомобили, кряхтя, расступаются, а светофоры перестают иметь значение. Замечательно. Можно выдохнуть. Дальше до Крепости он добрался быстро и без происшествий. Купола тысячелетнего сооружения уходили высоко в небо и наверняка обдумывали произошедшее с державой за последние несколько веков. Давно сняли с них всевидящих орлов, повесили багровые звёзды. Не прохаживались больше по коридорам размалёванные свинцом барышни в пышных юбках под ручку с кавалерами, облачёнными в цветастые камзолы. Ныне в Крепости обосновались мрачные люди с военной выправкой, стянувшие свои первые грязные сапоги с трупа убиенного буржуя. Другие времена, другие обитатели башен. И совсем другие между ними войны. Пока позолоченные верхушки тяготили размышления о вечном и скоротечном, внизу среди людишек-муравьев в чёрной форме и деловых костюмах шла настоящая кровавая бойня за парковочные места. Лаврентий её проиграл, причём с позором. Оставлять "Ласточку" пришлось на отшибе, но его это не сильно расстроило. Потому что день с самого начала полное дерьмо, начиная с треснувшей любимой чашки за завтраком. Парковка — не самое противное, уж точно. Он громко хлопнул дверью, не заботясь о дальнейшем состоянии казённого автомобиля. В руках болтался портфельчик, туфли блестели на солнце. Ну, хоть с внешним видом сегодня всё в порядке, вырядился с иголочки. Ан нет. Задумавшись, наступил в лужу и испачкал лакированную обувь. Да что же это делается... Не проклял ли кто часом? Или кара Божья. Как знать? На крыльце крепостной башни его ждала женщина в тёмном пальто. Вся на взводе, она нервно крутила в пальцах хорошую сигарету. Дым тонкой, неровной струйкой выходил из ее большого, горбатого носа. Чиновница нервно поправляла прическу, удлиненное каре — последний писк моды среди сильных представительниц "слабого" пола. Ледяные глаза, напоминавшие два айсберга, в которые вот-вот влетит огромный корабль, цепко сканировали местность. Лаврентий сразу выцепил эту даму в толпе сонных государственных служащих взглядом и напрягся. Мужчина поспешил к ней, по пути поправляя галстук. — Лаура, — из пересохшего горла вместо полноценного приветствия вырвался хрип. — Что-то случилось? Выглядишь неважно. Заметив его, женщина отбросила сигарету и затушила тлеющий окурок каблуком с такой яростью, будто давила кому-то шею. Она бросилась к Лаврентию и порывисто обняла. Жест неуместный, а не будь они братом и сестрой, вовсе неприличный. Тут же отпрянув, Лаура схватила Лаврентия за грудки. — Что ты здесь делаешь, Лавр? — прошипела она сквозь белые зубы. — Я звонила тебе! Почему трубки не берёшь?! — Связь барахлит, — буркнул он, пытаясь поправить воротник. — А что стряслось? Если что-то с мамой, то... — Да не в этом дело! Идиот. Просто послушай... Лаура подхватила брата под локоть и повела подальше от дверей здания, где заседал Комитет Обороны. Входящие и выходящие, не стесняясь, пялились на них, кто-то даже предпринял попытку поздороваться. Если бы Лаврентий не был так растерян от внезапного напора сестры, то заметил бы — взгляды на него обращены весьма странные и поделены на два лагеря. Одни смотрят с сочувствием, другие со злорадством. В машину Лаура решила его не запихивать. Остановились рядом, но на достаточном расстоянии от остальных. Лаврентий наивно подумал: "Пожурить за какую-то мелочь хочет". Старше всего на шесть минут, а ведёт себя как мамаша, если не хуже. Но не тут-то было... — Ты знаешь, что Малиновский сказал про тебя на прошлом совещании? Шёпот Лауры врезался в ухо роем разъярённых пчёл, в её глазах забесновалась тревога. Лаврентий скривился, густые брови сдвинулись домиком. Опять этот хер палки в колёса ставит. Всем бы в его возрасте иметь столько энергии на мелкие пакости. — Нет. А что? Его ответ прозвучал слишком спокойно, и Лауре это ощутимо не понравилось. Всё свое недовольство она сию же секунду выплеснула на брата и потрясла того за плечи, словно тряпичную куклу. — Что ты некомпетентный бездарь и ставишь под угрозу весь план проекта! — женщина повысила голос. — Как можно этого не знать? Я же тебе говорила! Ты вообще меня слушаешь? — Ну-ну, не надо так кричать... — Лавр перехватил её запястья, чтобы выбраться из ловушки, но собственное слюнтяйство не смогло пересилить напор сестры. — Это его мнение, которое он может со спокойной душой сунуть себе в зад, а потом высунуть и сожрать. Чего ты так разнервничалась? Лаура медленно выдохнула. Хватка на плечах ослабла, но не настолько, чтобы он смог отстраниться. — Я разнервничалась, Лавруша, потому что мнение Малиновского вышло за рамки "личной неприязни" и "полемики во время рабочего процесса". Пока ты был на югах... — тонкие пальцы снова впились в плечи до боли. — Он присел на уши Кожевникову. Понимаешь, к чему я клоню? Лаврентий замер при упоминании фамилии комиссара ГКО. По спине пробежал холодный пот, а в голове родилась сразу сотня теорий об его дальнейшей судьбе. Все они были нерадужными. Некоторые включали в себя летальный исход. — Меня... исключат из партии? — одними губами озвучил он самое мягкое из того, что пришло на ум. — Хуже, — словно молотом ударила Лаура. Что может быть хуже? Круг вариантов сузился до одного. Душная или, наоборот, до смерти холодная камера, допросы, совсем другие "ласточки", вовсе не милые "котята" и в конце его лицо, припёртое к стенке с багровыми пятнами. Лаврентию показалось, что сердце на мгновение остановилось. С тонких губ сорвался сдавленный, отчаянный шёпот. — Расстреляют?.. Лаура не успела ответить. По плечу Лаврентия хлопнула чужая ладонь — тяжёлая и мужская. Он медленно обернулся. Товарищ Кожевников собственной персоной. — Доброе утро, товарищи, — добродушно улыбнулся пожилой мужчина в чёрной фуражке. — А почему не на совещании? Часы на Главной Башне отстают? Резко отдернув руку, Лаура выпрямилась по стойке "смирно". Лаврентий повторил за ней, стараясь притвориться невозмутимым. Но его голубые глаза, полные ужаса, уставились на комиссара, готовясь непроизвольно выкатиться из орбит. Кожевников с усмешкой поправил головной убор. Пребывал в прекрасном настроении. Первой в себя пришла Лаура. Женщина кашлянула в кулак. — Здравия желаем, Сергей Никифорович. Совещание ещё не началось. Все вас ждут. — А Георгий Максимович? — спросил комиссар, имея в виду своего заместителя. — Товарища Малиновского тоже нет. Задерживается. Кожевников не переставал улыбаться. Его лицо вытянулось хитрой, лисьей мордой. — Правильно говорите, товарищ Снежинкина, правильно, — он усмехнулся, мечтательно обернувшись на Крепость. — Начальство ведь не опаздывает. Оно задерживается. Пока комиссар вёл предельно вежливый обмен репликами с Лаурой, Лаврентий продолжал стоять столбом, не в силах вымолвить ни слова. Стадией отрицания в его мозгах даже не пахло. Он сразу перешёл к депрессии и принятию своей незавидной судьбы, которую ему предстояло разделить с еще тысячей подобных государственных служащих. Волновал мужчину лишь повод. "Подстава, это точно подстава. За что? Я же не крал ничего, ни полтинника... Что я сделал этому Малиновскому? Ну, повздорили пару раз, с кем не бывает? Может, за... Нет. За это не расстреливают. Из партии выгоняют, в тюрьму сажают, но не на расстрел же." — А вы чего молчите, Лаврентий Павлович? Язык проглотили? От оклика Кожевникова Лавр вздрогнул. Из мрачных мыслей он вынырнул словно из проруби. Портфельчик чуть не выпал из рук, но костлявые пальцы в последний момент вцепились в ручку, как в последнюю соломинку. — Задумался, Сергей Никифорович. Прошу прощения. Комиссар вновь похлопал его по плечу как ни в чем не бывало. — Что уж вы, всякое бывает. Голова небось раскалывается? Магнитные бури нынче. Лаврентий тяжело сглотнул. — Да. Магнитные бури. И действительно, погода в столице разбушевалась. Небо заволокло тучами, последнее тусклое солнце скрылось с глаз. Боится чего-то? Правильно делает. Тут все всего боятся. Собирался осенний, промозглый дождь. Кожевников это заметил и, одарив собеседников сокрушенным вздохом, направился к крыльцу. — Что ж, пройдемте, товарищи. Те, кто всё-таки соизволил приехать, наверное, уже заждались. Он вдруг остановился у самых ступеней и обернулся на напряженных близнецов. — Вы, Лаура Павловна, идите в зал заседаний. Начинайте без меня, пусть председательствует Ягодов. А вы, товарищ Снежинкин... — комиссар беззаботно постучал желтоватыми пальцами по перилам. — Приглашаю вас в свой кабинет. Побеседуем. После этих слов Лаврентий распрощался с жизнью окончательно. С великим усилием он сделал шаг навстречу неизбежной судьбе, но вдруг почувствовал холодное прикосновение к своей руке. Пальцы Лауры сжали его ладонь. — Всё будет хорошо, — шепнула она брату в затылок. — Мы с папой что-нибудь придумаем. Лавр кивнул, сжимая её руку в ответ такими же ледяными пальцами. Наследственность. — Конечно, Ларочка. Всё будет хорошо. Кожевников на них даже не обернулся. Тяжёлые двери Комитета Обороны отворились перед ним изнутри, приглашая хозяина внутрь. В опущенных головах солдатиков под аркой читалось что-то мистическое и покорное. Молчаливые стражи кузницы войны. Близнецы вошли вслед за комиссаром, разделившись на первом же повороте. Кабинет Сергея Никифоровича находился неподалёку, но для Лавра коридор с тускло-зелёными стенами длился бесконечно. С каждым шагом на ногах будто звенела неподъемная цепь, голова безвольно повисла на плечах. Злополучный портфельчик пару раз почти выпал из подрагивающих рук. Искусственные цветочки в вазонах смотрели ему в спину с безразличием. Когда-то Лаврентий считал, что умирать не страшно. Это было давно и неправда, на войне, когда он был юн и горяч. Словить пулю, подорваться на мине, сгореть вместе с вражеским танком — вот они, мечты того мальчишки. Достойная смерть, в некоторых случаях — подвиг. А сейчас... Сейчас ему уже почти тридцать. Идеи о геройстве давно выветрились из буйной головы, на смену им пришла прагматичность. И умирать из-за проигрыша в подковерных интригах... Нет, это определённо никак не стыковалось с тем, о чем Лавр мечтал в пятнадцать лет, обманом записываясь в армию. И самое обидно что? Лаврентий даже не сам метил в Ключевой Центр. Это папа настаивал. Двигал сыночка, расчищал дорожку. Куда? На эшафот? Оставалось лишь надеяться, что его смерть послужит отцу суровым уроком, и сестру он хотя бы оставит в покое. Не надо было им этой карьеры. За чужие амбиции платить больнее, чем за свои. Дверь обители комиссара открылась без скрипа. Идеально смазанные петли, ничего не скажешь. Кожевников прошёлся по кабинету, снял фуражку, сел в свое кресло с мягкой обивкой. Лаврентий взглянул на портрет вождя над его головой. Усатый мужчина с едва заметной улыбкой смотрел вдаль, в светлое будущее. Даже мысленно не хотелось это комментировать. Пусть смотрит. Авось чего-нибудь разглядит. Ровный голос Кожевникова вырвал Лаврентия из тёмного забытья. — Присаживайтесь, товарищ Снежинкин. В ногах правды нет, как говорится. Вновь кивнув, Лавр медленно опустился в кресло напротив. Любимый портфельчик оказался на бордовом полу, теперь ненужный. Обидно. Больших денег когда-то стоил. — Что-то случилось, Сергей Никифорович? — уже безразлично спросил мужчина. — Да нет. Ничего. Вдруг словно из ниоткуда на столе появилась увесистая папочка. Большими печатными буквами в глаза бросился заголовок. Дело номер такой-то, ФИО, "совершенно секретно". Лаврентий узнал своё. Кожевников принялся бегло листать документ с напускной задумчивостью. — Хм... Значит, годков в юности себе прибавили? — комиссар усмехнулся почти по-отечески. — Обманывали государство? Нехорошо, Лаврентий Павлович, нехорошо... — Тогда все так делали, — спокойно подтвердил Лавр. — Время такое было. Родину защищать хотел. — И то верно, — Кожевников перелистнул ещё страницу. — У меня племянник так же поступил. До Мейренга в семнадцать лет дошёл. А вы... — комиссар приподнял брови, читая строчки, — о, вы тоже там были. Похвально. Так-так, потом срочная служба, институт... В двадцать четыре года — лейтенант. Удивительно. Сам Лаврентий не видел в столь скором развитии своей карьеры ничего удивительного. Став совершеннолетним, он уже был ветераном, во время "срочки" тоже отличился. По окончании военной кафедры звание выдали почти задаром, а там уже по накатанной. Где папа помог, где сам высунулся. Тривиальная история сына важного человека. Только какой в ней теперь смысл? — Я усердно трудился, товарищ комиссар. — Естественно. В нашем государстве труд — высшая доблесть. Лаврентий снова кивнул, не найдя что ответить. Часы в кабинете тикали ровно. Кожевников тяжело дышал от почтенного возраста. Эти звуки били по ушам сильнее самой мощной артиллерии. Ожидание выматывало. "Можно как-нибудь побыстрее?" Но новый вопрос лишь дал ему болезненную отсрочку. — А почему не женаты? В таком возрасте уже давно пора, — комиссар поднял глаза и снова обманчиво тепло улыбнулся. — Бобылём что ли хотите прожить? Непорядок, Лаврентий Павлович. Сестрица-то ваша уже с женихом. В его вопросе Лавр разглядел намёк на ехидство. Все внутренности обдало холодом. "Не может быть... За это? Нет, невозможно. Никаким образом. Или..." — Да как-то времени не было, — натянуто улыбнулся мужчина. — Весь в работе да на службе. Кожевников с сожалением покачал головой, будто вёл воспитательную беседу на партийном собрании. — Сейчас все "в работе" и "на службе", товарищ Снежинкин. А здоровая и крепкая семья — основа общества. Время на неё надо находить. Не затягивайте с этим. Жизнь — она же... скоротечна. Оглянуться не успеете, как уже стакан воды некому в старости подать. По ощущениям, сидя в этом кабинете уже битый час, о скоротечности жизни Лаврентий был готов поспорить. Но прошло всего лишь минут двадцать, а Кожевников все никак не собирался перестать копаться в подробностях его биографии и почти со слышимым чавканьем смаковать подробности. Все командировки, медали, характеристики, заслуги и выговоры. Даже родная мама не знала о нём столько, сколько знал комиссар. Альманах всей жизни некого служащего был раскрыт перед хитрым стариком, заставляя Лавра чувствовать себя обнаженным и вывернутым наизнанку со всеми кровоточащими внутренностями. Особенности характера, психотип, донесения, пустая страница личной жизни, которой не было. По завершении экзекуции Лаврентия выжали как лимон, истощили морально и физически. Когда папочка наконец захлопнулась, он уже хотел добровольно согласиться хоть на десять расстрелов и двадцать пять пожизненных. Что будет на настоящем допросе в застенках Комитета Безопасности — страшно представить. Местные товарищи любезностью не славились никогда. — Однако очень впечатляющий послужной список, — произнес Кожевников, стуча пальцами по обложке личного дела. — Родина может вами гордиться. — Служу Унии Дружественных Республик, — пробормотал Лаврентий, считая ворсинки на дорогом ковре. — Служите, товарищ Снежинкин. И ещё послужите. Замогильный холод ожидания смерти внутри сменился пылающим жаром надежды. Лавр поднял на комиссара остекленевшие глаза, боясь, что неверно расслышал последние слова. — Ещё? — Конечно, — растянулся в ухмылке Кожевников. — А вы что думали? Стрелять вас будем? Нет, пока рановато. Вы же ничего предосудительного не сделали? Лаврентий энергично помотал головой. — Никак нет, Сергей Никифорович. — Славно. Он вытащил из ящика новую бумажку, но из-за мелкого шрифта её содержание было невозможно разгадать. Лавр приподнялся с места, чтобы взглянуть, но Кожевников остановил его чуть повысившимся голосом. — Давайте к делу. Проект "Щит". Его техническую часть курирует ваш отец, верно? Улыбка на портрете вождя за спиной комиссара чуть померкла. За окном в Главной Башне часы пробили на всю столицу ровно десять утра — ни минутой позже. Лаврентий коротко кивнул. Надежда угасла столь же быстро, сколь зародилась. — Так точно. — И вы принимаете в нём непосредственное участие? Снова кивок. — Так точно. Кожевников прищурился, сложив пальцы в замок перед собой. Зрачки в его глазах сузились, будто у загнавшего в ловушку дичь хищника. — И насколько Павел Харитонович доверяет вам принятие ключевых решений? Или позволяет только советовать? А может, вы вообще лишены права голоса? Лаврентий не понимал, к чему вся эта череда бессмысленных вопросов. Комиссар был прекрасно осведомлен о степени его влияния на проект. В общем масштабе — ничтожной, если отбросить иногда вспыхивающее глубоко в груди чувство собственной важности. Отец слушает только Лауру, и то, только при выполнении сразу двух условий: по большим праздникам и если её мнение совпадало с его. А Лавр так... Начерти, подай, рассчитай, да рот свой слишком часто не открывай. Мешался. — Я не превышаю полномочий, товарищ комиссар. В силу своего образования занимаюсь посильными разработками, но основные решения принимаю не я, а руководство. Он выверил свой ответ идеально, но опытный стервятник не поверил. — Но вы высказываетесь. Не вопрос. Утверждение. А с такими утверждениями остаётся только соглашаться. — Бывает. Голова пошла кругом от новой волны вопросов без ответа и шатких предположений. Что сказал? Где? В чём был неправ? Кожевников молчал целую минуту, давая Лаврентию вдоволь побегать по ведущей в никуда петле отчаяния, а когда нашёл результат приемлемым, продолжил: — Товарищ Малиновский доложил мне о ваших высказываниях. И они идут вразрез с линией партии. Захотелось провалиться под землю и сгинуть в катакомбах Крепости, а не это всё. Лавр вжался в кресло, пытаясь слиться с ним, но претензии Кожевникова сыпались дальше, не требуя ответов. — Наш лозунг — "Догнать и перегнать", товарищ Снежинкин, если вы забыли. Чем вам не понравился метод Георгия Максимовича? Быстро, точно, с гарантиями! — с каждым словом напор только усиливался. — А ваша идея? Да Альянс нас по стенке размажет, пока вы будете копаться в чертежах и протирать штаны! — Но я... Комиссар ударил кулаком по столу. Ручки в стакане вздрогнули. — Молчите, Лаврентий Павлович, от греха подальше! Как глава Комитета заявляю: операция будет идти по намеченному курсу. Никакого раскачивания лодки я не потерплю. Главнокомандующий поставил задачу, и она будет выполнена. Любой ценой. Если до этого Лавр был бледен, как первый снег, то теперь мужчина, казалось, позеленел. Стало дурно. Обвинения выдвинуты, вялая попытка оправдаться провалилась. Оставался лишь приговор. И озвучили его немедленно. Кожевников выдохнул, откашлялся. Накаленный воздух не успел остыть, но пожилой мужчина уже успокоился. Непонятно, играл он или искренне переживал за сжатые строки. В любом случае, он наконец развернул к Лаврентию ранее скрытый документ. — Только из уважения к вашему отцу и за былые заслуги, — комиссар потянулся за платком, чтобы вытереть вспотевший лоб. — На первый раз прощаю. Но подобный проступок нельзя оставить без внимания. Лавр быстро вчитался в документ и понял — ни черта его не простили. Мелкие печатные буквы с напускной торжественностью складывались в приговор. "Приказ номер... капитана Снежинкина Лаврентия Павловича.... назначить командиром... для проведения боевой операции в Карастане..." Ссылка, опала — как будет угодно. Член Государственного Комитета Обороны и старший инженер-расчетчик направлен на настоящую войну. В пустыню, где горячее марево выдавливает окровавленными лучами глаза, а бедуины отчаянно сопротивляются иноземным освободителям. Эта кампания длилась уже почти десять лет. И совсем не собиралась заканчиваться, вопреки позитивным прогнозам с телеэкранов. "Лучше уж пуля", — заключил Лаврентий, дрожащими пальцами сжимая края идеально белой бумаги. Конечно лучше. Это хотя бы быстро.