Опала

В ныне обжитой резиденции Молчановых-Снежинкиных напрочь отсутствовали зеркала. Всё было. И телевизор со всеми пятью каналами, и микроволновка, и стиралка, и пылесос, и сушилка ещё до кучи. Даже компьютер! Вот эту пердящую коробку Лаврентий Палыч купил, не поскупился. Все чудеса технического прогресса собрали. А зеркал не было. Осталось только одно — бабское, сувенирное. Лежало в ванной перед пустой стеной, и Лавр в него по утрам смотрел, когда умывался. Все остальные Алексей нахер повыкидывал. И телевизор завесил вязаной салфеткой, мол, для красоты, хотя чувство прекрасного у него было специфическое. Он просто устал ходить по дому спиной к отражающим поверхностям. И даже тёмный, размытый силуэт в черноте экрана как бы говорил: «Ебать ты пугало, Молчанов». Спасибо, конечно, за напоминание, но Лёха и так знал. Старый педераст в кресле психиатра, к которому он ходил из-под большой, страшной палки Лавра, бубнил: «У вас, Алексей Евгеньевич, патологическая фиксация на последствиях ранения в комплексе…» и бла-бла-бла. Вообще похуй, как оно там называется. Что с этим делать и как с этим жить — по-прежнему оставалось непонятным. «Это не фискация, — убеждал себя Алексей. — Я, блять, помню, на что моя рожа похожа». На ту уродливую барабашку из свежего заграничного кинофильма про кошмар на проспекте тополей. С когтями там, в шляпе… Его тоже в своё время сожгли, но хотя бы глаз оставили. Молчанову — нет. Да и морда у него всё-таки пострашнее была, потому что не снималась маленьким шпателем, как грим. В остальном жизнь текла, как должна была течь. Тихо, неспеша. Врачи, таблетки, семья, постоянный самоконтроль. Не сорваться, не спиться, не заорать. Каждое утро Алексей просыпался с тяжёлой головой, слушал громкий храп капитана и понимал: наверное, он не заслужил такую жизнь. Но получил. А значит, надо было брать, пока не отняли. В то вполне конкретное утро он разлепил веки с невероятным усилием. Снилось что-то донельзя обычное — не пацаны, не пустыня и не пепел на архипелаге, а сельская школа. Потрёпанные учебники, указка по рукам и последний для него шестой класс. С мальчишками вместо математики пошли курить в сортир и утопили чей-то красный галстук в очке. Молчанов спрятал лицо в подушке. Вставать не хотелось от слова совсем. Пошарил рукой рядом — шёлковая простынь была едва тёплая. Значит, Лавр уже встал и пошёл намываться, козлина чистоплюйская. Без его тощей задницы под грубой лапой день всегда начинался не с того. Вдруг он почувствовал нежное прикосновение губ на затылке. Шагов не слышал. — Д-доброе утро… Алексей вздрогнул и завёл руку назад. Нащупал влажный махровый халат, а под ним знакомые косточки. — Доброе, — Молчанов нехотя и с трудом перевернулся, мысленно шипя от боли в позвоночнике. — Это ты так рано вскочил, или я поздно проснулся? — Я — рано. Время девять, — Лавр сел рядом, чуть придавив матрас. — Хорошо спал? — Нормально. Без всякой шняги. И ведь почти не слукавил. Капитан кивнул и согнулся, потянувшись к его лицу. Лаврентий оставил на сухих губах мягкий поцелуй с привкусом мятной пасты. Алексей, невзирая на то, что сам ещё не особо свеж, ответил гораздо глубже и увереннее. Лавр отстранился, притворно скривив лицо. — Воняешь. — Ага, — ухмыльнулся Лёша. — Сам полез. — П-почисти зубы. — Потом. Сначала иди сюда. Капитан послушался. Молчанов даже удивился: какой покладистый с утра и мозг почти не пилит. Лавр аккуратно устроился на его бёдрах, сместив вес куда надо, а куда не надо — не сместив. Обожжённые пальцы Алексея привычно потянулись к узлу пояса на халате. — У нас р-родственники дома, — нахмурился капитан. — Не за стенкой же, — единственный живой глаз жадно уставился на открывшееся любимое тело. — Потерпят. Тем более они молодые. Наверняка ебутся похлеще нашего, всё поймут. — В т-том-то и дело, что поймут… — Пусть завидуют. Железная логика. Лавр не смог сопротивляться то ли ей, то ли настойчивым прикосновениям к своей груди — к чувствительным, нежным соскам, как у поросёнка, но в любом случае через несколько секунд он сам уже ёрзал на члене Алексея, подбадривая. — Умница… — выдохнул Молчанов, скидывая халат с худых плеч. — Скажи, чего ты хочешь? — Вообще-то, я хотел поздравить тебя с д-днём рождения… Алексей остановил поползновения. Нахмурился. — Чё? — Ну… — Лавру пришлось сбрасывать халат самому, подставляя стабильно красную кожу утреннему солнцу, пробивающемуся сквозь шторы. — С-сегодня шестое июня. Твой день рождения. Ты забыл? Молчанов и не помнил. Дни как-то сливались один с другим — радость безработного. Да и привычки праздновать он не имел, хотя после начала совместной жизни Лавр старался чисто символически куда-то его выводить на праздник. — Удивлён, что ты помнишь. — У меня всё записано, — гордо вздёрнул шнобель капитан. — Тебе сегодня тридцать три. — Какой пиздец… Другого слова не нашлось. И правда же — пиздец. До возраста Спасителя Алексей дожить никогда не планировал, как выразился бы Лавр, это было статистически маловероятно. Не с его прежним родом деятельности, болячками и генетикой. Но вот он здесь — живой, трезвый четвёртый месяц после последнего срыва и с лучшим мужиком на свете, который уже стягивал с него трусы. — У нас же родственники дома, нет? Лавр поднял глаза. Глупенькие, телячьи и уже блестящие. — Я з-знаю твой вкус в подарках. Ты бы п-попросил меня об этом через секунду. Он был абсолютно прав, впрочем, как всегда. Алексей улыбнулся. — Это ещё не подарок, капитан. Приятное начало дня. Так, для бодрости. — Угу. Больше он ничего не сказал — был неприлично занят. После Молчанов, намываясь в узком южном душе, взаправду обнаружил себя бодрым, свежим и не таким старым, как ему казалось. Вышел, встряхнул патлами, как мокрая собака. Взгляд упал на закрытое бабское зеркало в углу раковины. Рука сама к нему потянулась. Глянуть, напомнить. Предательская надежда: а вдруг всё не так уж и страшно? Лавру, вон, нормально. Любит до безумия — сомневаться не приходилось. Но Алексей резко остановил себя, хлопнув по одной руке другой. Лаврентий Палыч — дурачок, юродивый. Сам на пугало похож, вот ему и похеру. Посушился, приоделся, спустился в кухню. Там уже суетились, но не вокруг него. На новомодном пластиковом детском стульчике, как маленький царёк, сидел мальчишка в одних труселях и с заливистым смехом кидался в папашу смятым куском банана. — Не хочешь — не ешь, — пробормотал Федя, забирая у сына ошмётки фрукта. — А гадить на чужой кухне не надо. Дядя Лавр увидит — выгонит нас всех взашей. — Может, ему яблочка хочется? — подала голос Катерина, пьющая за столом чай. Алексей усмехнулся, входя в арку. — Пиздюлей ему с утра пораньше хочется, вы уж извините, молодёжь. Конечно, он имел в виду не это, и реплика носила характер сугубо устойчивого выражения. Завидев Лёху, Димасик заулыбался пуще прежнего и протянул к нему свои грязные ручонки. До вопроса «А почему у меня дядька похож на бабайку?» оставалось ещё пару лет. А до «Почему у меня дядька живёт с другим дядькой?» — чуть побольше. Федя выпрямился. Оставил несчастный банан на стульчике, подошёл, приобнял, чтоб не испачкать. — С днём рождения, брат. Алексей похлопал его плечу. Улыбка сама поползла по роже. — А пожелания? — Так у тебя всё есть, — усмехнулся Федька, отстраняясь. — Здоровья, самое главное. — Его как раз-таки и нету. — Будет. Стараниями Лаврентия Павловича. Тихо подошла и Катерина с Димасиком на руках. На просьбу поздравить дядьку малыш издал неразборчивый лепет — рано ему ещё в речи. Алексей потрепал его по мягким русым волосам — красавец, весь в их породу. — Возьмёшь на руки? — спросила Катерина. Молчанов покачал головой. — Богатырь он у вас. Тяжёлый — поломаюсь. Тут не врал. Хотел бы, очень хотел. Раньше брал, когда совсем крошечный был, а сейчас кости уже не те. По привычке сжимая сигарету в зубах, на кухне появился Лавр с миской клубники в руках — на юге она спела рано. Опомнился — не при ребёнке же — окурок затушил в ближайшей пепельнице на подоконнике, а миску поставил за стол. — Мы з-завтракать сегодня будем? Сели, поели. Через час из Верны позвонила Лаура Павловна со словами: «Козёл ты драный, Молчанов. С днём рождения!». Потом собрались и пошли на пляж — море ещё прохладное, но всегда пахучее. Солёное, влажное и в тот день спокойное. По телеку передавали штиль. «Может, надо было идти в моряки?» Голову посетила пространная мысль. Нет, не пошёл бы. На моряка учиться надо было, а Алексей к этому делу не предрасположен. И форма у них некрасивая. Белый бы ему не пошёл. Семейство расположилось на далёком, диком пляже. Лавр говорил, что нашёл его ещё в детстве и, скорее всего, врал. Забыл бы уж за столько лет, но место и впрямь было тихое. Димасик заигрался с галькой и всё порывался ломануться к воде — Катерина едва успевала ловить сорванца за шкирдяк. Капитан, справедливо забоявшись ультравафлета, спрятался в тени принесённого складного зонта. Федя тоже мельтешил где-то сзади. Алексей сидел на краю волнореза, поддавшись незнакомой ему до сих пор меланхолии. То ли возраст, то ли бриз, то ли сигарета во рту навевала на него мысли. Мысли — это вредно. Вреднее, чем табак. Как-то незаметно рядом образовался Федька. Он говорил и говорил, как будто специально для этого момента развязал язык. О том, о сём. В Верне, мол, танки; цены растут; деньги у людей отбирают и выдают какие-то писюля, а вокруг бан-ди-тизм. Лёха стряхнул пепел в море. — Меньше новости смотри. — Так это не новости, Лёша, — вздохнул брат. — Это жизнь. — Ты только в коммерсанты не подавайся. Правда ж убьют. — Посмотрим. — Глаза я тебе на жопу натяну, чтоб смотрелось лучше. Федя коротко рассмеялся. Молодость его выпала… Впрочем, на чью молодость выпадали хорошие времена? У каждого поколения свои заёбки. — Я, это… — неуверенно начал вдруг Федя. — Видел, статью отменили. Эту вашу. — Ага, — Алексей подпалил ещё одну сигарету. — Лаврентий Палыч от счастья ссался. — А ты? — А чё я? — Лёха пожал плечами. — Как отменили, так и обратно вернут. — Не факт. — Помяни моё слово, Федька. Будешь нам на старости лет передачки в петушиный угол таскать. В этот раз Федька шутки не оценил. Да и ладно — юморок у Алексея всегда был не для всех. Он молча докурил, Федя додышал. Лаврентий окликнул их, велел вертаться в общество. Капитана все послушались: старший всё-таки по всем фронтам, хоть и дурачок. Молодожёны удалились к воде — провести время вместе, воспользовавшись передышкой. Лавр взял на себя успокоившегося Димасика и поручил ему складывать форт из гальки. Снежинкинская методика воспитания — военное дело с самых ссаных трусов. Алексей прилёг на бок рядом. Подустал. Под шум моря, вопли чаек, лепет племянника и заики мужика, с которым планировал прожить жизнь, Алексей прикемарил. С надеждой, что ему приснится очень хороший сон.

***

Ровно пять лет назад. В висках пульсировало сильнее, чем обычно. Давило ещё на темя и на затылок — каски у них были хрен пойми из чего. Стукнешься головой — мозги будут звенеть до конца дня. Физика, наверное. До неё Алёшка не доучился. Он снял каску. Провел вспотевшими ладонями по лицу — на пальцах осталась кровь. Заебись, значит, в рожу что-то прилетело! Молчанов опасался шрамов там. Один ещё украшал, а вот несколько могли спокойно сделать уродом. В маленькой каморке около кабинета химии было нечем дышать. Алексей присматривался к этому месту — хорошее, не простреливается, пусто. Имел полное право сюда переселиться, да как же пацанов одних бросать? Им указка нужна, порядок. Детский сад, штаны на лямках — даже поспать без смотрящего не могут. На столе стояла припасённая заранее миска с бурой водой не первой свежести. Его лица там, конечно, не отражалось, было видно только алюминиевое дно. Молчанов и так знал, что выглядит заёбано. Мутно-болотные глаза, царапины, впалые с голодухи щёки. Да и похер, в самом-то деле. Соблазнять своим красивым лицом тут всё равно некого — чутьё подсказывало. Лицо, лицо, лицо. Что неймётся ему с этой мордой с утра пораньше? Живы все — вот самое главное. Над пустыней только зарделась заря, а они уже вернулись с задачи. Умылся, сполоснул пыльные патлы, которые по-хорошему вовсе надо было бы срезать. Вдруг в дверь постучали. Алексей пробубнил: — Не понос, так золотуха… — и рявкнул: — Кто, нахуй? — Разрешите, товарищ старшина? — в дверном проёме показалась хитрая рожа Марата. — Чё ты? Ахмадулин загадочно улыбнулся. Вытащил из-за спины пузырь. — С днём рождения, Лёх. Отмечать-то будем? — А какое сегодня? — Шестое. — Ёб твою мать… Забыл. Опять. Ну, бывает — для этого Маратка ему и нужен, чтобы помнить. Алексей глянул на бутылку с мутной жидкостью в его руках. Научил на свою беду гнать… — А харя не треснет? — Тре-е-е-е-снет, — протянул Марат. — И жопа слипнется. Ты давай, не отвертишься. Возняку можно, а нам по случаю нельзя? И то верно. Без лишних сомнений и дилемм Молчанов принял бутылку из рук товарища, но пока отставил. Марат вдруг потянулся к нему и приобнял — крепко, по-дружески. — Спасибо тебе за всё, Лёха, — с оголённой, нервной честностью сказал он. — За всё, что для нас делаешь. Без тебя бы мы тут все уже давно сдохли. — Да ладно тебе, братка… — Не ладно нихуя. Сам знаешь. Знал. Знал, но не гордился — нечему. Так должно быть, потому что кто, если не он? Алексей потрепал Марата по плечу. — Эх ты, блять, рожа чернявая… За их спинами дверь снова скрипнула. В щёлку заглянул Ромашка и тут же отпрыгнул, как будто спалился на чём-то подсудном. — Э-э-э… С днём рождения, товарищ старшина! — пропищал он своим мальчишеским голоском. — С днём рождения, Лёха, — пробасил выросший за ним Рафик. Марат уже тянул его в кабинет со словами, что поляна накрыта, и все ждут только именинника. Действительно, ждали всей толпой. Червяк, Аркаша, Тоха, Вовка, Яша, Айрат, Филипп Михалыч и все-все-все. В тот год Алексею исполнялось двадцать восемь. Отнюдь не круглая дата, но важная. Вроде всё ещё молод, но ему казалось, что пожил он достаточно. И если бы это был его последний день рождения — он был бы неплох.

***

[06.06.2017. 10:34] Алексей внимательно рассматривал детский рисунок, врученный ему в руки с такой важностью, будто бы это был государственный документ. Палка, палка, огуречик… Получились человечки. Семеро. Двое в юбках — одна в углу, другая рядом с человечком в очках размером с целую головёшку. С другой стороны мужичок длинный, одинаково тонкий, как и все. Возле него ещё один — с глазом-точечкой и глазом-«ноликом». А посередине маленькая фигурка черноволосой девочки. — Спасибо, Чернавушка, — проскрипел Молчанов, улыбаясь юной художнице. — Ты прям всех изобразила. На диван к нему запрыгнула семилетняя девчушка, что называется, породы Снежинкиных. Бледненькая, носатая, глаза ледяные, но ещё по-детски светлые. Непрошибаемая у них генетика — горцы, что поделаешь. — С днём рождения, деда Лёша! — воскликнула она, обнимая его отъетое и отпитое пузо. — Я очень старалась! Вот тут ты, деда Лавр, деда Миша, бабуля и… — Чернава на секунду запнулась, но всё равно указала в угол. — И мама! Тебе нравится? — Очень, — Алексей провёл ладонью по её волосам. — В художники тебя, может, отдадим? — Я хочу в полицию! — Да ты что? Менты нам, вообще-то, не кенты. Она засмеялась. Лавр на том же диване лишь устало закатил глаза, переключая телевизионный канал. Его высохшая, костлявая рука затряслась. — М-молчанов… — Чего? — П-пакостишь… На большом плоском экране шёл выпуск утренних новостей. Молоденькая корреспондентка вещала на фоне высокотехнологичной выставки: — Сегодня Государственный Центр Инновационных Технологий проводит большую презентацию, главной темой которой стал прорыв в области создания кибернетических имплантов. Ведущий специалист центра, Натан Авраамович Рубинштейн, дал нашему каналу комментарий… На экране замаячила какая-то жидовская морда с заумным бубнежом. Алексей потерял к происходящему интерес через секунду, а вот Снежинкины увлеклись. Чернава заворожённо глазела в экран, разинув рот, а Лаврентий Палыч с интересом прищурился. — Деда Лёша! — Чернава снова повернулась к нему, тыча пальцем в сторону телевизора. — Смотри, дяденька изобрёл новые глаза! Ты вставишь себе такой? Будешь как робот? Молчанов лишь покачал головой. — Я с этим глазом, Чернавушка, хожу дольше, чем ты на свете живёшь. Привык уж. А вот деду Лавру — да, новые ручки с ножками прицепим. — С-спасибо, н-но н-нет. — Иди-ка ты лучше карандашей принеси. Порисуем, а потом на море пойдем, как договорились. — Ура! И убежала, только пятки сверкали. Алексей снова с теплотой взглянул на рисунок. Сегодня ему исполнялось шестьдесят с чем-то — в таком возрасте копейки уже не считают. С одной стороны — немыслимо, а с другой — современная медицина. О большем он думать не хотел. Просто ещё один день. Хороший. Сбоку он вдруг почувствовал укол костей — Лавр подвинулся. Алексей по привычке приобнял капитана за талию — тот зевнул. Лишней энергии в нём было ни грамма. — Ольга не звонила? При упоминании непутёвой племянницы Лаврентий нахмурился и отрицательно мотнул головой. — Лаура? — В-вечером, — сказал капитан. — З-занята. У н-них там ч-что-то эт-то… И неопределённо повертел трясущейся рукой, мол, «дела». Конечно, дела. Государственной, ебать их в рот, важности. А вот у Лавра с Алексеем дело было одно — маленькое такое, с карандашиками и сказочным именем. Но Молчанов был даже этому рад. На закате жизни исполнилась его самая сокровенная мечта.