Опала

Нелли Вахтанговна Снежинкина умерла. Хоронить родителей — тяжело и страшно, но неизбежно. Урожденная княжна из рода Церетели отдала Богу душу в почтенном возрасте у себя на родине. Тихо, лёжа в постели, в окружении сиделок и наверняка во сне. Доподлинно Лавр не знал — читал лишь медицинское заключение. С матерью он общался редко, а виделся лично и вовсе года три назад. Прилетел, походил по отреставрированному родовому поместью, послушал, как она сожалеет и молится, и улетел обратно. Домой. К Лёше. С поместьем после смерти Нелли Вахтанговны никто возиться не стал. Лавр, может быть, и хотел бы сохранить его в собственности, чтобы иногда прилетать как на дачу — не зря же второе гражданство после развала Унии сделал — но здоровье было уже не то для регулярных путешествий. Собрали семейный совет, сели за стол с Лёшей, Лаурой и Мишей и порешили: имение князей Церетели отдать в дар местному историческому обществу под музей. Им нужнее, а Снежинкины со своей бесконечной недвижимостью не обеднеют. Место памяти о матери семейства для них было другим. Вишневый сад под Верной продолжал цвести, как и много лет назад. Он пережил войну, пережил убийство хозяина, который его не высаживал, и теперь молча опустил ветви, скорбя о почившей хозяйке. Дом, впервые за много лет, принимал шумных, говорливых людей. Целую семью всё тех же Снежинкиных. — Оля! Ольга, мать твою! — суетясь из стороны, причитала Лаура. — Выходи! Тут всё дорогое и старое, изгадишь — мультиков дома не получишь! Лаврентий тяжело вздохнул. Возможно, остаться пожизненно бездетным ему повезло. Дети — это громко. А у него постоянно раскалывается голова. — М-может, она на улице? — сказал он, отвлекаясь от перебора старых книг в шкафу. — И я слышал, что от м-мультиков т-тупеют. — Тупеют, и еще как! — согласилась сестра. — А ты попробуй найди другой способ занять семилетку больше, чем на двадцать минут, я бы на тебя посмотрела. Дети сейчас — ужас! Неугомонные. Спорить было не с чем. Когда на южную дачу приезжали племянники, Лавр действительно не мог придумать, чем их занять на продолжительное время. С Димой у него шло полегче, наследник Молчановых был достаточно усидчивым. Любил шахматы, макеты, конструкторы — помогал названному дяде с мелкими деталями, когда у того слишком тряслись руки. А вот Оля… Наследную принцессу клана Снежинкиных, Ольгу, Лавр без зазрения совести скидывал на Алексея. Потому что с этим маленьким монстром мог справиться только кто-то вроде него. Везде им надо залезть, покричать, попугать, пострелять в старого Лаврентия Павловича из деревянных автоматов… Одним словом, копия Лауры в детстве. Гены спокойного дипломата Миши даже не старались. — А-а-а-а! Ха-ха-ха! Не догонишь! Не догонишь! Комната наверху — большая спальня хозяйки — взорвалась звонким, детским смехом. Лаура и Лавр синхронно подняли головы к лестнице, и с неё скатился маленький, кричащий ураган в джинсовом комбинезоне. Вслед Оле неслась приглушенная ругань: — Блять, зараза! Ты сейчас ёбнешься, ноги себе все переломаешь, мне твоя мать голову открутит, последний глаз выколет, а потом расстреляет! Оля! Дядька старый уже, чтобы бегать! — Бе-бе-бе-бе! Старый пердун! Алексей влетел в коридор неожиданно быстро, и успел перехватить Олю за шкирку, пока девочка не встретилась носом с поверхностью узорчатого паркета. В тот же миг над ними выросла высокая фигура Лауры с лицом, обезображенным холодной яростью. Товарищ полковник скрестила руки на груди. — Молчанов, — процедила она сквозь зубы. — Еще раз ты выругаешься в присутствии моего ребёнка… — Помилуйте, Лаура Павловна! — с притворным раболепием пролепетал Алексей. — Я ж… Я ж вообще не это самое! Она сама. Тёщины… свекрухины… Короче, платья́ вашей матушки хотела драть! Оля, всё еще болтающаяся в руках Алексея, показала матери язык. — Это дядя Лёша сказал мне в шкафу спрятаться! Мы играли в прятки! — Да ты коза, блять! Лаура набрала в лёгкие побольше воздуха. Становилось жарко. Глядя на это всё, Лавр принял единственно верное решение: отступать. Под шумок демобилизованный в прошлом столетии капитан Снежинкин ретировался в другую комнату. С книжным шкафом он разберётся потом, как и со всем остальным. Слово «потом» в семье Снежинкиных имело понятие растяжимое. Несколько месяцев, пока стихала скорбь, пока организовывались похороны, пока решались дела с документами, дача простояла нетронутой. Покинута она была уже давно, но при жизни Нелли Вахтанговна распоряжалась о поддержании порядка дистанционно. Теперь участок решили не продавать — память. А память имеет свойство накапливать всякий хлам. Точнее, ценные вещи. В тот весенний день Снежинкины заявились сюда всей толпой не громить антиквариат, а разобраться с наследством как следует. Что-то забрать, что-то выбросить, отреставрировать. Житейское дело с налётом тихой грусти. Лаврентий шагал по коридору медленно. Последний раз он был здесь очень давно — если не изменяла память, ещё до Карастана. Чистил снег или высаживал лилии, вот это уже забыл. Но каждый цветок на пожелтевших обоях напоминал ему о далёком детстве, когда родители ещё не разъехались. О днях, похожих на сидение на пороховой бочке. Неправильный взгляд, неправильный вздох — и всё взорвётся. Скрипнула старая дверь музыкальной комнаты. Когда-то здесь часами плакало пианино и пела скрипка мальчика, мечтающего о горах. Горы он в конце концов увидел, и в первый раз от этого зрелища заныло сердце. Время здесь застыло. Тот же стульчик, шкаф для нот, сложенные пульты, пустой вазон в углу и пианино из тёмного дерева. Выделялся на фоне музыкального мемориала лишь Миша — то и дело поправляя очки, супруг Лауры с интересом рассматривал пыльный инструмент, накрытый вязаной салфеткой. — Сразу видно работу мастера, — сделав комплимент пианино, он поднял глаза на вошедшего Лавра. — Оно же сделано на заказ? Капитан пожал плечами. Не имел ни малейшего понятия. — Оно тут столько, сколько я себя п-помню. Помнил немного и фрагментарно, но историю этого инструмента ему точно никогда не рассказывали. Наверное. Вероятнее всего. За несколько стен от них послышалась возня, крики, мат и детские то ли вопли, то ли смех. Миша повернулся к двери и спокойно улыбнулся. — Полагаю, моя жена опять убивает твоего мужа? Лавр кивнул. — Р-разбёрешься? — Куда же я денусь? И ушел. Капитан остался в одиночестве переглядываться с узорами на салфетке. Он вспомнил, как мама сидела на табурете перед инструментом. Всегда ровная спина, застывшая на лице меланхолия, аккуратно собранные волосы и длинные пальцы, скачущие по клавишам. Она играла великолепно и незабываемо. Ничего лучше Лаврентий в своей жизни не слышал, а до её уровня так и не добрался. Собственные пальцы тряслись, мозг отказывался запоминать ноты, и мышечная память не спасала. Мама любила Штрауса — непременно старшего. Мастера вальсов, а не автора известной «Марсельезы». Лаврентий к обоим дышал ровно, предпочитал Вагнера и Рубинштейна. Она Вагнера не любила. «Это хорошая музыка, Лавруша… Но тяжёлая. Может быть, всё-таки сыграем вальс?» Вальс так вальс. «Имперский вальс», «Калиостро», «Весенние голоса». Что угодно, пока отец не пришёл с работы. Лавр сел на табурет, и его спина согнулась без намёка на её царственную осанку. Открыл крышку, медленно прошёлся дрожащими пальцами по клавишам. Расстроено. Снова скрипнула дверь. В комнату бурей залетела Лаура. — Я когда-нибудь убью твоего Алёшку, честное слово, Лавр! У меня ребёнок после общения с ним матерится хлеще бухого прапорщика! Лаврентий не повернул головы. Ещё раз нажал на клавиши, сыграв фальшивое трезвучие. — Он не д-дослужился до п-прапорщика. — Я бы этому ослу и сержанта не дала! Она прошлась по комнате, шумно выдыхая. Остановилась у пианино, опустила взгляд. Гнев быстро сошёл на нет — с возрастом Лаура стала отходчивее. С тяжёлым вздохом полковник согнулась, и положила голову на верхнюю крышку. — Хочешь что-нибудь сыграть? — А ты? Сестра нахмурилась. — Не в этой жизни. Разучилась. Врёт. Руки всегда помнят инструмент — сколько бы лет не прошло. Но Лавр не стал настаивать. Он действительно хотел сыграть сам. — Надо настроить, — пробормотал капитан, поднимаясь. — Г-где-то тут есть инструменты. Покопался в шкафу, и действительно — настроечный ключ и прочее лежали ровно там, где их оставили. Лаура, тем временем, со скрипом подняла крышку инструмента, обнажая его внутренности. — Эм… Лавр, посмотри сюда. Капитан обернулся и замер. Среди ряда деревянных молоточков и винтов что-то затесалось. Старая тетрадь. Обычная зеленая тетрадка школьника на двадцать четыре листа без подписи. Лаура осторожно взяла вещь в руки и полистала пожелтевшие страницы. — Дневник, хах… — хмыкнула она. — Дворянская привычка, очень в её духе. Такие люди помешаны на мемуарах. — С ч-чего ты в-взяла, что это д-дневник? — Ну не книгу же рецептов мама здесь прятала. И то верно. Слишком неприметное место, куда отец в жизни бы не залез. Лавр подошёл, заглянул через плечо Лауре. Страницы были исписаны аккуратными завитушками, в которых он распознал мамин родной язык. — Я не могу… это прочитать, — разочарованно проговорила сестра. — Я м-могу. Лаура подняла на него взгляд, полный удивления. — Разве? С каких пор ты знаешь этот язык? — С н-недавних, — смущенно пробормотал Лаврентий и постучал пальцем по виску. — Д-давно хотел, но в-времени не было. С-сейчас полно, а языки развивают м-мозг. Она ничего не ответила, только передала тетрадь. Взяв дневник в трясущиеся руки, Лавр наконец ощутил, насколько он хрупкий. Казалось, дунешь — и рассыпется в прах. Страницы мамой не пахли. Ни следа её духов, лишь пыль и старая бумага. Лаврентий напряг глаза. От напряжения во время мыслительного процесса пуще прежнего заныли виски, но он всё равно медленно вчитался: — «Это с-случилось, к-когда мне едва исполнилось д-девятнадцать. В т-тот день играли «В-весенние г-голоса». М-мне казалось, ч-что жизнь кончилась…»

***

Весна в поместье князей Церетели всегда была временем шумным и хлопотным. На Пасху к патриарху рода — пожилому Зурабу Ираклиевичу — съезжалась вся многочисленная родня. Братья, сыновья, внуки, племянники. Все непременно с жёнами. Над приёмами хлопотал его старший сын Вахтанг. И пока юная княжна Нелли развлекала гостей музицированием, мужчины с искренней заботой о её будущем интересовались у родни: «Нет ли какой порядочной семьи на примете?». Она считалась уже старой для замужества, но дело было не во внешнем уродстве или недостатках характера, а в дедушкиной избирательности. Этот стар, этот беден, с этими мы и так в родстве, а про того идёт плохая молва — любимую внучку за первого встречного он выдавать не собирался. Нелли была чиста, красива, кро́тка, богата и образована. Идеальная невеста, под которую не существовало идеального жениха. Сама девушка после очередных несостоявшихся смотрин только томно вздыхала, садясь за инструмент. Ну когда же она станёт настоящей женщиной, а не всего лишь дочерью? Ей так хотелось жениха, свой дом и такую же большую семью, которой она будет дарить всю ту огромную любовь, что с каждым днём копилась в одиноком сердце. Но Нелли верила папе и дедушке. Знала: ожидание идёт ей только во благо. Когда наконец найдется прекрасный князь, достойный её руки, она станет самой счастливой женщиной на свете. Между ними воцарится любовь, нежность, верность и, конечно… страсть. Та самая, о которой она читала в книжках, тайком подаренных распутницей-кузиной. В остальном жизнь в поместье Церетели протекала мирно и в спокойной радости. Приезжали дядья, тётушки, Нелли всегда сопровождали братья — крепкие юноши, оберегающие свою единственную сестру, как зеницу ока. Мама иногда пререкалась с дедушкой по поводу всё того же замужества, но это никогда не доходило до серьёзных ссор. В горах Нелли цвела, услаждая глаза родни красотой, а слух — музыкой. А потом всё закончилось. Не в один день, но постепенно голоса в гостиной стихли. С грохотом пала Империя, и волна разрушений прокатилась до самого Тсихеви. Как только всё решилось в её сердце — в Крепости — люди с севера устремились на юг. Нести «Единство» с эполетов своей чёрной формы. Первыми на войну ушёл папа вместе с дядьями. За ними братья, все по очереди — старший, средний, младший, что был совсем юношей. Кузены, племянники, зятья. К приходу той Пасхи мужчин в семье Церетели не осталось совсем. По вечерам только старый Зураб Ираклиевич горбился в кресле, читая прессу. Позже он это бросил — газеты на их языке перестали печатать. Войска Унии дошли до Тсихеви, и оттуда распространяли свои буклеты:

«Ваша верность Царю-кровопийце — предательство народа! Сдайтесь! Сложите оружие! Революцию не остановить!»

Нелли этих лозунгов не видела — дедушка не давал. Но видела мать. Гогола Теймуразовна украдкой брала эти буклеты, читала, и её глаза краснели от подступающих слёз. — Молись, Нелли, — ничего не поясняя, говорила она, заходя в комнату к дочери. — Молись за отца и за братьев. За их души, да подарит им Господь покой в Царстве Небесном. И Нелли молилась. До боли в ногах, до дрожи в руках и тошноты от запаха ладана. Слёзы текли по её впалым щекам, а в соседних домах уже выкидывали иконы и слушали «Марсельезу». Она глотала комок в горле, и шла играть «Весенние Голоса». Они с матерью больше не снимали траурных платьев. Однажды в комнату Нелли во время музицирования зашёл дедушка. Зураб Ираклиевич расположился в кресле, дослушал этюд Шопена, одарил внучку медленными аплодисментами. Затем встал. На верхнюю крышку инструмента с глухим стуком легло оружие. Нелли в шоке распахнула заплаканные глаза. — Что это, дедушка? — Револьвер, — ответил он. — Здесь только семь патронов, запомни. Используй шесть, когда понадобится, а если… Не договорил. Проглотил слова, протёр платком вспотевший лоб и повернул голову к плотно зашторенному окну. Нелли подскочила. — Зачем он мне? Я… я даже не умею стрелять, я не смогу… — Я научу. Зураб Ираклиевич обхватил её бледное лицо ладонями и со скупой, мужской нежностью провел большим пальцем по щеке. К тому времени он уже был значительно ниже ростом, чем в молодости, сух, болен и всем видом глубоко несчастен. — Моя милая Нелли… Мне так жаль. Она заплакала. Он молчал, потому что слова были больше не нужны. Над Тсихеви давно реял красный флаг с мечом и косой. Люди в чёрной форме двинулись дальше по ближайшим поместьям. Им нужно было оружие, еда, золото, нескончаемые фамильные драгоценности… И, конечно, женщины. Они пришли на сороковой день после Пасхи — на Вознесение Господне. Этим людям была неведома вера, неведом Бог и жертва, принесенная во имя искупления людских грехов. Дом Церетели не горел — полыхали соседские. Взяв родовое поместье в кольцо, они хотели сначала договориться. — Князь Церетели! — громогласно вопил главарь у порога. — Вы окружены! Сдайтесь, и мы сохраним жизнь членам вашей семьи! — Женского пола, — хмыкнул рядом с ним прихвостень с хитрой лисьей мордой. Главарь с усмешкой покачал головой. — Кто о чём, а ты все о бабах, Серёжа. Нелли не слышала этого диалога, но твёрдо знала: дедушка не сдастся. Не даст он этого и ей, и матери, и многочисленной прислуге. Вскоре это поняли и захватчики. — Товарищ Снежинкин! Товарищ Кожевников! К мужчинам подбежал запыхавшийся солдат, давящийся едким дымом разразившихся пожарищ. — В доме дед, мать и дочка, — доложил он. — Прислуга. Мужики — только конюх и садовник. Они переглянулись, кивнули друг другу. Снежинкин скомандовал: — Бейте стёкла! Не убивать — брать в плен! — Зачем, Паш? — уточнил Кожевников. — Расстреливать потом будем кучей, — сказал он, поправляя фуражку. — Чтоб неповадно было. Полетели пули. В замки́, в окна, в воздух. Дедушка наказал заранее забаррикадироваться, но разве сваленная в кучу мебель способна остановить кровожадную толпу? Нелли слышала топот и душераздирающие крики. Несколько минут назад мама силой запихнула её в шкаф, а сама куда-то ушла, сказав лишь: «Не поместимся». Гогола Теймуразовна растворилась бледной тенью в сжимающихся вокруг них коридорах. Нелли зажала себе рот рукой, чтобы не рыдать. «Мамочка…» Но сиплые всхлипы всё равно пробивались через вспотевшую ладонь. Раздались выстрелы — близко, ещё ближе, совсем рядом. Револьвер под юбкой обдавал внутреннюю сторону бедра морозом. «Отче наш, Иже еси на небесех… Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое…» Грохот. В гостиной повалился шкаф, изрыгая наружу дорогие книги. «Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли… Хлеб наш насущный даждь нам днесь…» В кухне закричали горничные. Хор испуганных, женских голосов, сопровождаемый низким мужским рычанием. «И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должникам нашим…» Нелли вытащила из-под юбки револьвер. «И не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго…» Дуло упёрлось в висок, разрывая копну чёрных, лоснящихся волос, собранных в аккуратную прическу. «Яко Твое есть Царство и сила, и слава, Отца, и Сына, и Святаго Духа…» Нелли закрыла глаза. «Ныне и присно, и во веки веков». Удар в дверь. С силой выбитая подошвой тяжелого сапога, она слетела с петель. «Аминь». Сердце в груди пропустило удар, а падающие вниз песчинки времени показались тягучей вечностью. Нелли пришлось ощутить тяжесть решения физически и направить все оставшиеся в хрупком теле силы в кончик пальца. Вдох. Она начала медленно давить на курок. И вдруг вспышка света. Такая яркая, что Нелли рефлекторно распахнула глаза, замутнённые ужасом. Перед ней — мужчина в сдвинутой набекрень фуражке. Он вскинул брови и со всего размаху ударил её по руке. Ослабевшие пальцы разжались вокруг пистолета. Оружие упало на пол, проскользило по паркету в угол, сохранив нетронутые пули. Холодный пот прошиб насквозь, крик вырвался из горла сдавленным хрипом. По щекам из пересохшего источника новым бурлящим потоком хлынули слёзы. Он схватил её — за волосы, за руки, за платье, казалось, что за всё подряд — и выкинул из шкафа, словно набитый соломой мешок. Нелли упала. Руки сами потянулись к пистолету, но на рукоять уже давил тяжелый сапог. — Ты что делаешь-то, дура? Играешь в благородство? Тьфу… Он опустился на колено и обхватил грязными, пахнущими порохом пальцами её зарёванное, белое лицо. Первым делом Нелли заметила его глаза — серые, как небо в пасмурный день, и стеклянные. Будто это был не человек вовсе, а живой мертвец. Он тоже её рассмотрел — с жадностью и опытом. Его взгляд упал на серёжки в ушах, затем на кулон, опоясывающий шею, и только в конце вернулся к лицу. — Ты понимаешь меня? — медленно спросил мужчина. Нелли не ответила. Безвольно открыла пересохший рот, дёрнулась. Он стиснул подборок крепче. — Не делай вид, что нет, — процедил уже сквозь зубы. — Вы все понимаете, но отказываетесь говорить. Очень зря. Это было правдой. Она действительно всё прекрасно понимала: образованные люди должны были знать этот язык, чтобы вести дела с Империей. Нелли сжала губы. Она не скажет ему ни слова. Захватчик цокнул языком. — Гордая. Чуть подумав, добавил: — И красивая. Тебе повезло, что нашёл тебя именно я. Со стороны двери внезапно послышался другой голос: — Что-что ты нашёл, Паш? Там стоял ещё один. Низенький, лысоватый. В большой форме, которую он явно стянул с павшего товарища, второй захватчик безмятежно перебрасывал пистолет из одной руки в другую. Его пальцы были в крови. При мысли о том, чьей она могла быть, Нелли с надрывом завыла. Павел тут же схватил её, развернул и прижал спиной к груди, заломав руки. Больно и крепко. Нелли забилась тисках, словно выброшенная на берег рыба. — Их дочка, — ответил он товарищу. — Княжна Церетели. Хотела застрелиться. Мужчина в дверях присвистнул, шагая внутрь. Обратил внимание на револьвер, но поднимать не стал. — Княжна, значит… А чего ж сразу не принцесса? Он протянул к лицу Нелли руки. Павел поморщился. — Лапы убери. Она — моя. — С чего бы? — С того, что я её нашёл. А ты дальше иди еби кухарок. Его лисье лицо вытянулось. — Слушай, так дела не делаются… Павел сильнее вжал в себя трепыхающуюся Нелли. — Здесь я решаю, как делаются или не делаются дела, лейтенант Кожевников. Ты всё поместье за двадцать минут зачистил? Где дед? Где мамка? Или только с горничных трусы сорвать успел и шкафы с корсетами вытрясти? Кожевников заметно помрачнел. Пистолет в его руках замер, а челюсти стиснулись от злобы и досады. — Вас понял, капитан Снежинкин… — с неохотой пробормотал он. — Нихрена ты не понял, Серёжа. Пошёл вон, и чтоб через полчаса тут всё было вверх дном. — Так точно. После этих слов он ушёл. Хватка на руках Нелли ослабла, но в этом было мало утешения. Кожевников отправился убивать маму и дедушку, а её саму держал… Капитан Снежинкин. Имя врезалось в память раскалённым ножом навечно. Страшный, жестокий человек, тяжело дышащий ей в шею. Всесильный и пугающий, словно пришёл не с севера, а сам дьявол прислал его из преисподней. К голове Нелли снова приставили дуло. Она замерла, продрогла до костей, и даже слёзы застыли на щеках. — Как тебя зовут? Голос над ухом — меч и молот. Она зажмурилась крепко-крепко, пытаясь унять рвущееся сердце под рёбрами. — Тебе лучше отвечать, пока я говорю по-хорошему. Может быть, это всё происходило не с ней? Мало ли на свете девушек, переживших подобный ужас? Время было неспокойное. А Нелли всё сидела, играла на пианино в гостиной, непременно «Весенние голоса». По залу в вальсе кружились пары — сдержанно хихикали женщины, улыбались мужчины. Папа стоял рядом с ней, опираясь на крышку инструмента, дедушка в углу всё выспрашивал про женихов. По дому бегали неугомонные малыши, за ними семенили добрые нянюшки. Только мама была недовольна: недавно нашла в комнате дочери ту самую книгу про запретную страсть. Наругала, теперь отходит. Снаружи по весне цвёл сад. С ухоженными клумбами, раскидистой листвой деревьев и прекрасным видом на горы. На смотрины пришёл очередной жених — видный, добрый и уже влюбленный в один её чистый образ. — Как тебя зовут? — спросил он. — Нелли… — прошептала она одними губами. — Княжна Церетели Нелли Вахтанговна. Жених глухо промычал в ответ. — Нелли… Красивое имя. И непонятный холод у виска пропал. Может, это был всего лишь разгулявшийся ветер?

***

— Огонь. Никакого пожара после этих слов на маленьком клочке земли в горах не вспыхнуло. Несколько пальцев синхронно нажали на курки. Раздались выстрелы. В заранее выкопанный ров так же одновременно упали тела во фраках и платьях. Одно было в ползунках. Павел Харитонович Снежинкин не обратил на него внимания. Он стоял за спинами палачей и смотрел, как они подходят к краю ямы. Прозвучал еще один выстрел — контрольный в голову. Капитан недовольно прищурился. — Тебе нож на что, идиот? Или ты думаешь, что у нас пуль как дерьма навалом? Палач вздрогнул. Поспешно пробормотав: «В-виноват, товарищ Снежинкин…», спрятался за спинами других солдат. Но наказания не последовало. Командир пребывал в чрезвычайной задумчивости, чтобы думать о такой мелочи более трёх секунд. Рядом, слишком глубоко затянувшись папиросой, кашлянул Кожевников. — Так что там с этими… которые последние? — Церетели. — Да. Павел кивнул в сторону одного из тел в яме. — Старика отработали. Мать — в лагерь. С понимающим мычанием Кожевников выдохнул плотный клубок дыма в чистое весеннее небо. — А дочка? Так и будет с нами туда-сюда кататься? Ты смотри, мальчишки наши уже слюнями давятся. — Пусть подавятся, — отрезал Снежинкин. — И каждому, кто на неё не так посмотрит, передай: выколю глаза, отрежу хуй и запихну в глотку. Тебя это тоже касается. Ухмылочка на лице Кожевникова померкла, но он тут же натянул её обратно, как ни в чём не бывало. Папироса в пальцах сделала круг. — Я думал, у нас в армии теперь всё общее. — Передумывай. Бросив это, Павел развернулся и направился к автомобилю с перетянутым брезентом кузовом. По пути он всё поправлял фуражку, сбиваемую горными ветрами, будто хотел, чтобы она сидела идеально, как на бюсте. Докуривая, Кожевников с прищуром смотрел ему вслед. — Невысоко заберешься с таким характером, Павлик. Ой как невысоко. Через несколько минут покинул стрельбище и он. В тот момент Сергей Никифорович Кожевников — молодой лейтенант новорожденной армии Унии Дружественных Республик — был в чём-то прав, виной тому его природная хитрость и сообразительность. Их капитан, Павел Снежинкин, очень вписывался на должность жестокого, полевого командира, но на игру в долгую совершенно не годился. Идейный, но этого мало. С толикой житейской мудрости и инженерного склада ума, но без нужной Вождю покладистости. Какой-нибудь генерал — потолок. Даже губернатором здесь его никто не поставит. Ах, точно. Губернаторов больше нет. Председателем чего-то там, что выдумали в далёкой Крепости. Павел был человеком прямым, как отесанная палка, и твёрдым, как окружающие разрушенный Тсихеви горы. Ставили задачу — выполнял, хотел — брал, отбирали — бился за то, что считал своим до последнего. И если он решил, что в чём-то прав — его невозможно было переубедить. И его планы обычно не отличались особой замысловатостью.

***

Брезентовый полог кузова откинулся без предупреждения и не по расписанию. Еду — пресную солдатскую кашу с куском чёрствого хлеба — сюда заносили всегда в строго определенное время. Быстро, молча, опустив взгляд в пол. Нелли не ждала этих визитов, потому что всё равно ничего не ела. Её держали в грузовой машине, как трофейную скотину. С ней не говорили, не выпускали погулять и даже не связали — полагали, что и так не сбежит. Некуда. Колонна состояла из одних только вооруженных мужчин. Пленных загнали в отдельную машину, и куда-то увезли днём ранее. Но её никто не трогал. Этот страшный человек, капитан Снежинкин, приходил неопределенное время назад — она не считала — и просто смотрел. Смотрел долго, о чём-то думал, но не притронулся. Потом он ушёл — и снаружи прозвучали выстрелы. В кого попали пули, Нелли не хотела думать. Запретила себе думать. Она растирала руками лицо — мокрое, грязное, каким оно не бывало никогда. Хотела, чтобы впалые, холодные щёки с засохшими слезами потеплели. «Я, верно, ужасно выгляжу». И это было правдой. Ни следа крови, только осевшая пыль и грязь. Запах пороха и пота. Она прислонилась спиной к ящику неизвестно с чем. Оружие, еда — неважно. Посмотрела на свои тонкие запястья с непрошедшими красными следами. «Может, сегодня он меня убьёт?» Как было бы прекрасно, если бы всё закончилось. Её там уже ждали — папа, братья, вся семья. А тут — никого. Только деревянные ящики. Кто-то забрался в кузов. Она не встала, не повернула головы. Тяжелые сапоги мерно прошагали совсем рядом. — Я сохранил жизнь твоей матери. Нелли распахнула глаза. Тут же ожила, подскочила. Чуть пригнувшись, перед ней стоял капитан Снежинкин. На лице — пустота. Он медленно снял с головы фуражку. — Где она?! — Нелли хотела вскричать, но из пересохшего горла вырвался лишь рваный хрип. — Далеко, — ответил Снежинкин. — Вряд ли ты её когда-либо снова увидишь, но пока что она жива. По крайней мере, отправили её отсюда такой. И замолчал. Ни слова о дедушке, ни об истинном местонахождении матери. Нелли отступила на шаг назад. Чего он ждал? Благодарности? Её глаза устремились ему за спину, к крошечной полоске света, прорывающейся сквозь полог. Там недавно стреляли. Много пуль и криков. Дедушки больше нет. С губ Нелли сорвалось единственное слово: — Мквлели… Лицо Павла ожесточилось. — Говори со мной только на нормальном языке. Она не ответила. Сдвинула брови и уставилась в его мёртвые глаза с нескрываемым вызовом. «Убей меня. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей». Пусть убьёт, как дедушку. Как всех этих людей, что не покорились и встретили достойную смерть от вражеских пуль. Но Павел не потянулся к оружию, зловещим предзнаменованием висящим на поясе. Он сделал шаг вперёд — Нелли инстинктивно отступила. Ещё шаг. Ещё и ещё, пока она не упёрлась спиной в стену. Снежинкин остановился в паре шагов от неё. — Сейчас слушай меня внимательно, Нелли, — почти с деловой интонацией начал он. — Я объясню, что будет дальше, если ты решишь остаться со мной. В противном случае — я выкину тебя из этого грузовика на улицу. Там мои солдаты. Много. Ты поняла? Молчание. Затем кивок — короткий, как вспышка молнии. «Убейте, только не трогайте». Снежинкина это устроило. — Умница, — похвала прозвучала для Нелли омерзительнее всего на свете. — Начну с вопросов. Отвечаешь коротко и по существу. Ты девственница? Нелли открыла рот. Не для ответа, а от шока и оскорбления. На мгновение она даже забыла, что перед ней не мужчина, а кровавый палач. Как поворачивается язык такое спросить у девушки?! Снежинкин кивнул без тени эмоций. — Ясно. Жениха у тебя нет? Снова тишина. Она никак не могла понять: какая ему вообще разница? И какой ответ правильный? Наивно было предполагать, что он спрашивает это, чтобы устроить воссоединение влюбленной пары. — Я задал вопрос, — повторил капитан раздраженно. — И жду ответ. Терпение у меня ни к чёрту, сразу предупреждаю. Нелли отрицательно мотнула головой. Снежинкин с удивлением приподнял брови. — Почему? Ты выглядишь… взрослой. Чем-то больна? — Дедушка, — просипела Нелли. — Долго выбирал… — Понятно. Его чёрная фигура двинулась в полумраке. Он отстранился и уселся на один из ящиков позади. Положил рядом фуражку, сцепил руки между колен. Нелли продолжила жаться к стене. Снежинкин сгорбился, вероятно, от усталости. — Теперь по поводу будущего, — слышалось, что в горле у него першит. — Скоро я возвращаюсь в Верну — столица Унии снова там. Ты едешь со мной. Он ждал вопроса «Зачем?», но его не последовало. Снежинкин продолжил: — В качестве моей невесты. Это твой единственный способ сохранить свою жизнь и честь. Я обеспечу тебе достойное существование, моя новая должность… Дальше Павел распинался о том, что он на самом деле важный человек и ему в ближайшее время необходимо жениться, но Нелли не услышала ни слова. В висках стучал участившийся пульс, колени подкосились. Она медленно сползла по спине. «Господи…» Господа здесь не было. Был только капитан Снежинкин и его холодный расчёт, подкрепленный оттенком личной симпатии. Он вернётся в Верну победителем — увенчанный не лавровым венком, но новыми звёздами на погонах. Вернётся не один, а с дочерью покорённого князя, убиенного классового врага. На её месте могла быть любая, но… Ему просто нравились южные женщины. Их строгая красота, манеры и горячая кровь, которую очень интересно заморозить, а потом разбить на тысячи осколков льда. И никто не отменял дружбу народов. Вождю нравились идеи интернационализма, а дети-метисы — это всегда хорошо для генетики. Это там, на западе, ратуют за чистоту крови. А в Унии Дружественных Республик — все дружат и все равны. Нелли поймёт это много позже, когда наберётся мудрости, опыта и примет то, что мир совсем не такой, каким она его представляла. За ней не придёт обещанный дедушкой жених, папа и братья не защитят, мама не утешит. Власть не знает любви, семья — отнюдь не крепость. Ей не хотелось жить в таком мире. Она бросилась вперёд. Отчаянно, путаясь в порванном подоле, и упала перед Павлом на колени. Пальцы потянулись к оружию на его поясе, но он отвел их одним лёгким шлепком. Этого было достаточно. — Убей меня! — закричала Нелли нечеловеческим голосом. — Просто убей! Павел снова обхватил её запястья. На его лице не дрогнул ни мускул. — Не глупи. Я пытаюсь с тобой по-хорошему. Больше слов в тот день в кузове не звучало. Нелли долго билась в руках офицера, прежде чем полумрак в глазах сменился кромешной тьмой. Силы покинули ослабевшее тело, и она обмякла на его коленях. Когда девушка перестала брыкаться, Павел обернулся ко входу в кузов. Там стояли три нетронутые миски. Он тяжело вздохнул. Поднялся, чтобы взять еду и насильно затолкать ей в горло. — Дура ты, Нелли. Какая ж дура…

***

— Объявляю вас мужем и женой! Хлопнула красная, как нескончаемые реки льющейся крови, папка. Нелли закрыла глаза. «Это не свадьба. Просто штамп в паспорте. Нас не венчают». Мысль принесла каплю заветного облегчения. Документы, штампы, подписи, бумаги — это ничего. Ещё одно испытание в земной жизни, которое можно перетерпеть. Перед Богом их души не соединены. В вечности Царствия Небесного Нелли будет свободна. Она тысячи раз воображала день своего бракосочетания. Представляла традиционное платье, составляла список гостей, даже выбрала церковь. Ей чудился запах ладана, молитвы о любви, слёзы счастья на лицах близких. В реальности всего этого не было. Она стояла в сером здании ЗАГСа перед регистраторшей в брючном костюме, кожа чесалась от неприятной ткани белого платья, а в спину ей смотрели сотни безликих фигур в военной форме. Павел тоже был в ней. В парадном чёрном кителе с серебряными петлицами. Уже не капитан. Кто-то намного выше. Он аккуратно откинул фату с её лица, и она заметила, что уголки его губ дёргаются в полуулыбке. Доволен, счастлив. Даже в глазах что-то затеплилось. Или Нелли всего лишь показалось? Касание губ вышло мимолётным и строгим. Она почти не среагировала, только сильнее стиснула стебли букета в руках. Её первый поцелуй — соприкосновение со ртом палача, а не воплощение нежных фантазий. По острой щеке потекла одинокая слеза. Павел закрыл фату обратно. Потом был праздник, или как они это называли? Нелли сидела за столом и совсем не ела. Напрягала слух. Столько голосов разом на чужом языке — сложно для понимания. Павел перед банкетом объяснил, кто есть кто — коллеги, сослуживцы, друзья, соратники. Семьи не было. Она не задала вопрос, где они. Видимо, этот человек действительно пришёл прямиком из ада. Никто бы такое чудовище не воспитал. Ближе всех, вместо отца или брата, к Снежинкину сидел сам Вождь. Поджарый мужчина средних лет всё смотрел на Нелли, покручивая ус. Тихо беседовал с Павлом, а потом вдруг обратился к ней: — Ар могцонтс зейми, Нелли Вахтанговна? Она опешила. Едва не выронила вилку из рук и медленно повернула голову в его сторону. Краем глаза заметила Павла — тот застыл в напряжении. — Зейми… момцонтс, — тяжело сглотнув, ответила Нелли. Вождь усмехнулся, глядя ей прямо в глаза. — Карги. Дзалиан карги, — и повернулся к Снежикину. — У тебя прекрасная жена, Павел. Поздравляю. Он коротко кивнул. — Благодарю. Нелли многое не понимала в этой жизни. Многих языков, подобной жестокости, Божьего умысла. В тот день она не поняла ещё кое-что: Как человек, говорящий с ней на одном языке, мог приказать разрушить их родину до основания? Этот вопрос она не решилась озвучивать вслух, но повторяла про себя до самого вечера. Это было мучительно, но не хуже, чем думать о том, что должно случиться ночью. Павел пил много и долго. Они уехали в его квартиру поздно, почти на рассвете, оставив гостей горланить песни и крушить банкетный зал до самого утра. Как только закрылась входная дверь, Нелли сразу проследовала в спальню. Чем быстрее это кончится, тем быстрее… Что? Это повторится? Она лишь надеялась, что в следующие разы будет не так страшно. Но Павел не спешил. Скидывая обувь, он окликнул её на пороге спальни: — Ты думаешь, я такое чудовище? Нелли остановилась. Ногти впились в дверной косяк. В его голосе слышались хрипы и пьяный надрыв — опасность. Молчание Павла злило, а если он выйдет из себя, то сделает это максимально отвратительно. Она обернулась. — А кто ты? Его шатало. Покачиваясь, Павел прополз по стенам полупустого коридора огромной по меркам новых домов в центре Верны квартиры. Остановился напротив Нелли, затылком откинувшись к арке. Повеяло перегаром, от которого внутри всё сворачивалось. — Я… — Снежинкин выдохнул и ткнул ей пальцем в грудь. Туда, где висел крест под платьем. — Я, блять, спасал эту страну от таких, как ты. — Каких? — Которые думают, что они лучше. По титулу, по праву рождения, по тому, что, сука, родились в правильной семье, — он склонился ближе. — А я знаешь, где родился? В помойке. И жрал такие же помои, а сейчас живу тут. Нелли отвернулась, чтобы не вдыхать непривычное зловоние, но Павел на неё уже не смотрел. Он указал куда-то в сторону. Предположительно целился туда, где находилось окно. — Там — Крепость. Где ваш блядский царь сидел. Трон, золото, вся эта хрень. Теперь у меня там кабинет, — он пьяно то ли рыгнул, то ли икнул. Нелли никогда не слышала таких звуков. — Мой отец… отец последние пальцы оставил на фабрике. А толку-то? Ни в школу меня отдать денег не было, ни на хлеб, ни на портки. Мать уже под «жёлтый билет» хотел сдать, да кому нужна была эта дряхлая клуша? Я первый букварь… первый букварь свой украл, чтобы к десяти годам хоть читать научиться. А батя мне знаешь что сказал? «Нахуй нужен тебе этот букварь, Паша? Будешь как я, за станком всю жизнь горбатиться». Он кричал, задыхался и говорил будто бы не с ней, а сам с собой или с какой-то злой сущностью, что была виновата во всех смертных грехах. Но Нелли представила эту картину так ярко, насколько могла. Перед глазами встал мальчик, рождённый в нелюбви и нищете. Промышленной район старого города, где по улицам рыскают десятки таких же голодных детей в обносках, а небо заволокло заводским смогом. В тесной квартире дует из-за тонких стен и худых окон. На столе — ни крошки. Чахлая мать, безразличный отец, и чувство, что надежды нет и не предвидится. А маленький Паша просто хочет научиться читать, чтобы быть умнее. Ей стало очень жаль этого мальчика. Но мальчик — маленький. Далёкий, чужой. И самое опасное, что он может сделать — помахать в тёмном переулке заточкой. А перед ней взрослый мужчина. Пьяный, озлобленный и с руками по локоть в крови. Мужчину было совсем не жаль. Жалости в её глазах не увидел и Павел. Скрипнув зубами, он схватил Нелли за плечо и дёрнул, как тряпичную куклу. Не в спальню. В сторону гостиной. — Вон пошла. Чтоб глаза мои тебя не видели. Нелли стукнулась бедром о подлокотник дивана. Хлопнула дверь, затем щелкнул замок. Он закрылся от нее в комнате, будто от врага. Какая нелепица. Медленно опустившись на мягкое сидение, Нелли стянула с головы шуршащую фату и уставилась на пустые полки мебельной стенки. Ни сервиза, ни статуэток. Ничего. Закрыв лицо ладонями, первый раз за этот ужасный день она позволила слезам выйти наружу. Всю ночь Нелли горько оплакивала две судьбы. В первую очередь — свою. А во вторую — обиженного, голодного мальчика из промышленных трущоб, которого уже давно не было на этом свете.

***

Лето в квартире Снежинкиных, несмотря на новейшую систему вентиляции, несло на своих плечах духоту и новости о лесных пожарах в газетах. Павел не запрещал Нелли их читать, в отличие от дедушки. И по сезону одарил целой горой новых, легких платьев, которые едва поместились в массивный гардероб. Ей они не понравились. Слишком короткие — открывают икры. Он быстро сдался и выделил средства, чтобы она купила достаточно приличные юбки в пол. Неспешно, но неотвратимо Нелли начала смиряться с новой жизнью. Она привыкла к виду на высотки и стройку Белой Набережной за окном, обустроилась в выделенной гостевой спальне и иногда даже поддерживала беседу с домработницей — вежливой женщиной из другой южной республики. Нелли знала, что Павел с ней спит. Павел знал, что она знала. Сама домработница несомненно была в курсе семейных перипетий. Всех это устраивало. Как законная супруга, она была вынуждена сопровождать быстро двигающегося по карьерной лестнице товарища Снежинкина везде, где это считалось уместным. В театре, хотя сам Павел спектаклей не любил, на партийных приёмах, где Нелли ненавидела каждого, и на частных встречах с теми, кого он представлял, как своих друзей. Врал. Нелли очень скоро поняла, что друзей у Павла не было. Присутствовали в его жизни товарищи, собутыльники, коллеги, несколько любовниц — жёны этих самых «друзей». Но людей, которым он изливал душу, кроме единственного раза в брачную ночь, не существовало. Не объявились так же и родственники. Складывалось ощущение, что Павел от рождения совсем один. Нелли тоже была одна. И своё одиночество они проводили каждый по отдельности в разных комнатах. Нелли не нравилась Верна, и город вместе с его обитателями отвечал ей тем же. На каждом вечере, проведенном в местном светском обществе, она слышала шепотки за спиной: «Пашка-то… взял не «нашу»." «Какая носатая! Галочка, ты гляди! Она по нормальному-то понимает, или «ни бэ, ни мэ, ни ку-ка-ре-ку?"" «Они у себя в горах там вообще бреются?» И это говорили о ней, урожденной чистокровной княжне Церетели, люди, которых Революция вытянула из трущоб. Такие же мелкие, озлобленные, дорвавшиеся до красной икры и теперь с жадностью её пожирающие до треска застёжек на одежде. Потому Нелли это не задевало. Беспокоило другое, совсем интимное, но тесно связанное с общественным мнением. Дети. Прошло несколько месяцев с начала их совместной жизни, но Павел её до сих пор не касался и ничего не требовал. Казалось, он думал, что так необходимые ему наследники образуются сами собой и сразу целым выводком. Нелли не понимала, чего он ждёт. Мучает её неизвестностью? Создаёт ложную иллюзию безопасности, чтобы накинуться в неожиданный момент? Или, быть может, Павел настолько хитёр и коварен, что хочет опозорить её перед общественностью, убеждая, что они пытаются, а она никак не может забеременеть? Выждет, назовёт её бракованной и сгноит. Или, того лучше, приведёт в дом каких-нибудь ублюдков, и заставит её воспитывать чужих детей. Княжну изнутри разрывали страх и отвращение перед близостью с палачом, но так же не давали покоя мысли о куда более изощренных вариантах её судьбы. Вопрос продолжения рода стоял ребром, и его решение было неизбежно. Она могла повлиять лишь на то, когда и при каких обстоятельствах это случится. В золотой клетке квартиры на Белой Набережной Нелли хваталась за любую возможность повлиять хоть на что-то. В один из немногочисленных вечеров, когда Павел не пропадал на работе или в пьяной компании сослуживцев, она пришла к нему сама. Гордо, вздёрнув подбородок, княжна вплыла в его спальню, постукивая каблуками тапочек. Уставший Снежинкин лежал в постели и читал увесистую книгу в бледно-желтом переплёте. Заметив супругу, он поднял на неё озадаченный взгляд. — Тебе что-то нужно? Нелли не знала, как это сказать. За день она повторила формулировку про «супружеский долг» сотню раз, но когда дело дошло до главного, слова застряли в горле. Как девушка вообще может об этом говорить? Она должна дождаться желания мужа, ответить на него взаимностью… — Почему ты… почему ты не делишь со мной постель? — сгорая от стыда, выпалила Нелли. Пожалуй, первый и последний раз в жизни она увидела на лице Павла искреннее удивление. Он вскинул брови, хлопнул глазами и уставился на неё, как на дурочку. — Ты имеешь в виду секс? Нелли отвела глаза в угол. — Да. Я говорю об этом. «Господи, прости… Какой ужас». Павел, не моргнув, смотрел несколько секунд, как она теребит края халата, неловко стоя в дверях, а затем нахмурился и снова уткнулся в книгу. — В Крепости сейчас сложный период. У меня нет ни времени, ни сил с тобой возиться. Уговаривать, скакать вокруг… Такой ответ тебя устроит? — Тогда почему бы тебе не… — Что? — она и не планировала договаривать, но Павел всё равно перебил. — Взять тебя силой? Или как бы ты это назвала? Нелли кивнула. Ей был отвратителен этот разговор, как и всё вокруг, но ей наконец предоставился шанс узнать причину его непредсказуемого поведения. Упускать такое — глупость. Снежинкин тяжело вздохнул, отложил книгу и сел на кровати, устало потирая лоб. — Сколько раз я говорил, что пытаюсь с тобой по-хорошему? Пойми, Нелли, мне нужна жена, а не враг. Недоброжелателей у меня и на работе хватает, — как и она, Павел будто бы специально старался не смотреть в её сторону. — Очень глупо ссориться с человеком, который имеет постоянный доступ к моей кухне, не находишь? Не хочу внезапно умереть одним днём от того, что не проверил чай в чашке. — Неужели ты меня боишься? — Справедливо опасаюсь, — без сарказма ответил он. — Не делай вид, что у вас в горах жёны не травят мужей мышьяком за завтраком. Это везде частая практика. На самом деле, будь у Нелли в распоряжении яд, она бы оставила его для себя. Не убила бы. Большой грех, и в её понимании куда тяжелее, чем самоубийство. Но если Павел хотел её бояться — она не собиралась ему запрещать. Нелли сделала осторожный шаг вперед. Затем еще один, и еще, и ещё, пока не приблизилась к кровати. Павел снова поднял на неё взгляд. Она опустилась рядом. — Нам нужен ребёнок. — Сейчас? — Чем раньше, тем лучше. Павел кивнул. — Ладно. Если ты так считаешь. Можешь его не воспитывать, я найму… — Я сама буду воспитывать своего ребёнка, — твёрдо оборвала Нелли. Она отодвинула полы халата. Не чтобы раздеться — снять крест. Серебряная цепочка сложилась кучей на прикроватной тумбочке. Павел проследил за движением её руки недовольным взглядом. — Я просил тебя не носить этого в моём доме. Нелли не ответила. Больше в ту ночь она не сказала ни слова. Не сказала и в последующие. Первый раз было больно, потом просто противно. Она ложилась, закрывала глаза, думала о далёких горах, как о потерянном рае. Пальцы выстукивали на простынях «Весенние голоса», пока Павел что-то делал с ней и с собой, чтобы это быстрее закончилось. Никакой страсти или удовлетворения с обоих сторон. Механическое воздействие, во время которого Нелли казалось, что о неё кто-то трётся, как о какую-то вещь. Но она никогда не позволяла себе плакать или выказывать эмоций. Лишь иногда говорила: — Колешься. И отводила пальцами лицо Павла подальше. Тогда он только начал отращивать усы. Самое страшное заключалось в том, что они были вынуждены это повторять раз за разом. Не получалось. Нелли не могла забеременеть почти год. Павел водил её по врачам, обследовался сам. Она молилась, ездила в последний оставшийся в области храм. Просила Бога послать ей дитя, а муж пичкал её таблетками. Помогло. В конце мая Нелли не дождалась женских дней, и с облегчением выдохнула, когда врач в больнице при Крепости огласила: — Поздравляю, товарищ Снежинкина! Беременность подтвердилась. «Женщина-врач! — удивилась тогда Нелли. — Что она может в этом понимать? Хотя, в какой-то степени она подобна повитухе…» Павел встретил её в коридоре. В полном удовлетворении он светился от счастья. Выдавало нервозность лишь то, как он то и дело покручивал ус. Потом они даже прогулялись по отстроенной набережной. Светило мягкое, но ещё холодное солнце, умиротворенно журчала рука с проплывающими мимо парусниками. Нелли с нежностью гладила плоский живот, а Павел молча шёл рядом. Не донимал. Пока не спросил очень тихо: — Ты кого хочешь? — Мальчика, — ответила она, не задумываясь. Конечно, мальчика. Защитника и опору, которого Нелли полюбит сильнее всего на свете. Он будет похож на неё, вырастет сильным и справедливым мужчиной, достойным рода Церетели. Нелли бы очень хотелось назвать сына в честь её покойного младшего брата. Его звали Лаша. Он был так юн и так храбр, но не дожил и до двадцати — пал на войне за Родину. Она знала, что Павел не позволит так назвать ребёнка. — Хм. Мальчика, значит, — пробормотал он, подводя её к смотровой площадке. — А мне всё равно. Девочка или мальчик — лишь бы был здоров. Нелли его не слушала и не смотрела на закатное солнце. Мысленно перебрав имена всех святых, она спросила: — Можно я назову его Лаврентий? Это значило «победитель». Имя мученика, не отказавшегося от веры в тёмные времена гонений. Павел задумался. — Лаврентий Павлович Снежинкин… — повторил он. — Да, хорошо звучит. Мне нравится. А если девочка? Нелли и не думала, что у неё родится девочка. — Тогда будет Лаура, — продолжая наглаживать живот, сказала она. — Лаура Павловна… Хорошо. Пусть так. Домой они шли в спокойной тишине. Солнце катилось к закату, опаляя бежевую лепнину высоток с орлами, но Нелли не обращала на пейзаж внимания. Княжна всё думала о том, каким красивым и добрым будет её дорогой и желанный сын.

***

Вопреки всевозможным ожиданиям и опасениям, беременность Нелли протекала хорошо и по всем параметрам радостно для будущей молодой мамы. В августе ей исполнился двадцать один год — идеальный возраст для деторождения. Не старая, но уже и не совсем юна. Её разум лишился стресса, оставляя самую тяжелую ношу на тело, и этому, как ни странно, поспособствовал Павел. В середине лета он вывез супругу за город и показал ей дачу — большой, красивый дом с облагороженным участком. — Подарок от товарища Главного Секретаря, — пояснил Снежинкин. — За верную службу и к рождению ребёнка. Тебе нравится? Нелли нравилось в первую очередь то, что после он уехал в Верну — работать. Оставив её с горой витаминов, личным врачом, штатом прислуги и прекрасным садом, Павел самоустранился от процесса вынашивания наследника. Или наследницы. По какой-то причине, вызывая на лице жены лёгкую хмурость, он твердил, что будет девочка. Нелли продолжала считать, что никакой девочки у неё не будет. Самый компетентный человек в этом деле, а именно нанятый акушер-гинеколог, вообще не считал ничего, что нельзя доказать научно. Лишь предполагал, осматривая её подозрительно большой живот на поздних сроках: — Готовьтесь, Нелли Вахтанговна. Среди вашей родни, случаем, не было близнецов? В семье Церетели таких случаев княжна не вспомнила. У редко приезжающего Павла не спрашивала, но подобной возможности обрадовалось искренне. «Господь пошлёт мне сразу двух сыновей…» Дни летели в радостном ожидании прибавления. В разговорах с соседками по даче, такими же высланными жёнами и ненужными матерями, в обустройстве сада, пока не выпал снег, в молитвах о здравии и упокое, в новом хобби — вязании. И вернувшимся в её жизнь музицировании. Павел подарил пианино. — Я слышал, что музыка благоприятно влияет на развитие плода. Нелли считала, что на «благоприятное развитие плода» влияет молитва, но спорить не стала. Даже поблагодарила его скромным «Спасибо» и позволила коснуться живота. Когда он снова уехал, она поспешила сесть за дорогой инструмент. Для начала выбрала простой этюд, но никак не могла сконцентрироваться. Мысли были заняты приятными хлопотами. Как она назовёт второго сына, и как тайно покрестит детей? В конце зимы Нелли родила. Двадцать четвёртого февраля, когда в Верне стояли лютые морозы, на свет появились двойняшки Снежинкины. Первого младенца положили обессиленной девушке на грудь спустя пять часов — она не услышала, как врач сказал: «Девочка!». Ровно через шесть минут ей дали второго ребёнка — мальчика. Кто-то из персонала вслух удивился: «Королевская двойня, какая редкость…», но Нелли не различала, кто есть кто. Ей было тяжело, хоть малыши и родились худенькие, но она всё равно прижала обоих к себе, задыхаясь. Бог подарил ей двух замечательных, здоровых детей. Её Лаврушу и Ларочку. Таких маленьких и беззащитных, но уже бесконечно любимых. Нелли верила, что они вырастут хорошими и счастливыми людьми, не знающими горя и насилия. Она воспитает их в любви и заботе, а взамен… Они никогда не сотворят на земле такого зла, которое совершил их отец.

***

— Свинья! Свинья! Сколько раз тебе повторять? Сви-нья! Идущая по коридору Нелли остановилась. Писклявый, девичий голосок доносился из детской комнаты. Постукивая каблуками новеньких тапочек, княжна поспешила туда. — Лаура! — придав голосу излишней строгости, воскликнула Нелли, открыв дверь нараспашку. — Ты опять обзываешь брата? Сколько можно?! Воспитанные девочки себя так не ведут, я же тебе… Она не договорила. Оборвала себя на полуслове, встретившись взглядом с двумя удивленными парами ледяных глаз. Десятилетние близнецы спокойно сидели друг напротив друга. Не дрались, не ругались. Лавруша даже не плакал. Между ними на ковре было выстроено несколько десятков фигурок игрушечных солдатиков. Лаура подскочила, демонстрируя мятые полосы на платьице, и уперла кулаки в бока. — Я никого не обзываю! — возмутилась девочка. — Мы с Лавром учим построения, а он постоянно путает «фалангу» и «свинью»! Они же вообще не похожи! — Похожи… — пробормотал Лавр из-за её спины. — Нет! — Лаура обернулась. — Ты совсем глупый, что ли? «Свинья» — это клин, а «фаланга» длинная, чтобы врага можно было взять в кольцо! — Это просто… солдатики. Так же, как и сын, из объяснения Лауры Нелли не поняла ни слова, но на всякий случай решила её отругать. Лавруша, чувствительный и добрый мальчик с врождённой тягой к прекрасному, совершенно не обязан в десять лет знать все азы военного дела, тем более, отнюдь не был глупым. Просто тяготел к другому. Музыкальную грамоту он схватывал на лету. В отличие от Лауры. Простейшая гамма у неё шла с боем. Шитьё, манеры, танцы — всё, чему пыталась учить дочь Нелли, либо не получалось, либо саботировалось намеренно. Времяпрепровождению с матерью Лаура предпочитала игру в солдатиков или рассматривание моделей в кабинете отца. А в школе она дралась с мальчиками, за что учителя почти каждый день выводили в её дневнике красное «Неудовлетворительно» в строке для оценки поведения. По другим предметам у неё всегда стояло твёрдое «Отлично». Нелли отказывалась понимать, как так себя может вести девочка. В свою очередь Павел, листая дневник, лишь посмеивался и снисходительно трепал дочь по голове, приговаривая: «Так им и надо». Его больше беспокоило «Хорошо» по математике у Лавруши. Как будто это самое главное в жизни! Нелли считала, что Павел плохо влияет на её дочь, а сам он думал, что она воспитывает из его сына тряпку. И никакого компромисса из сложной ситуации не было видно, отчего напряжение в квартире Снежинкиных, куда Павел заставил жену вместе с детьми вернуться вскоре после родов, росло с каждым днём. Ссоры, перепалки, молчание за столом стали постоянными спутниками их семьи. Длилось это уже десять лет и в ближайшее время не собиралось заканчиваться. Выслушав очередную лекцию о том, что хорошие девочки не кричат на своих братьев из-за солдатиков и не ходят по дому в мятых платьях, Лаура лишь закатила глаза с вполне характерным для десятилетнего ребенка презрением к общественным нормам и правилам поведения. До неё не дошло. Опять. Лавруша подошёл к сестре и обнял её со спины, поднимая глаза на Нелли. — Мам, Ларочка просто мне объясняла. Громко, чтобы я поумнел. Она не хотела меня обидеть, а платье… Это я помял. Мы, ну… игрались. Лаура потупила взгляд и вяло пихнула его в бок, но без явного желания. Если бы хотела — Лавр бы уже летел в стену. — Отстань. Меня не нужно защищать. И не липни. — Нет, — твёрдо ответил мальчик. — Просто нет и всё тут. Нелли вздохнула одновременно с тяжестью и облегчением. Единственное, что у её детей было не отнять — взаимная и огромная любовь друг к другу, несмотря ни на что. Они никогда не разделялись, всегда стояли друг за друга горой. Хотя, по большей части, именно Лаура защищала брата от внешних нападок, а не наоборот, как должно быть. — Лавруша, послушай… В коридоре раздался звук тяжелых шагов, и она замолчала. Нашла взглядом часы на стене: шесть часов, рано. Короткий день? Дети тут же переглянулись. В дверном проёме за спиной жены выросла фигура Павла. — Что Лаврентий должен послушать? — Ничего, — отрезала Нелли, не оборачиваясь. Лаура ловко выпуталась из объятий брата, и, минуя помрачневшую мать, влетела в отца. Баланс сил изменился вместе с атмосферой. Лавр остался на месте и коротко кивнул в знак приветствия. — Привет, пап. — Папа! Папа, ты пришёл! — воскликнула Лаура с неприкрытым счастьем. Своими постоянными командировками Павел приучил её радоваться каждому приходу с работы. — Купил нам шоколадки? Я очень хочу шоколадку, очень, очень, очень! Лаура не любила шоколад — от него у нее болели зубы. Сладкое обожал Лавр, но отец просто так вкусности ему не покупал. — Купил, Ларочка, конечно, — Павел улыбнулся, с нежностью потрепав её по голове, и обратил внимание на расставленных солдатиков. — Вижу, вы наконец занимаетесь чем-то полезным. Как идут ваши «бои»? — Отлично! Только… Лавр победил меня, потому что правильно выстроил «свинью»! Вот. Но в следующий раз я ему не проиграю! Павел на миг недоверчиво прищурился и одарил Лаврентия испытывающим взглядом. Сын поспешил несколько раз энергично кивнуть, подтверждая ложь сестры. Нелли учила их, что врать нехорошо. Но, как и много раз до этого, не стала разоблачать ложь детей. Любовь и взаимопомощь важнее, как ни крути. — Что ж… — с сомнением протянул Павел. — Молодец, сын. Рад, что у тебя проснулся интерес к настоящим мужским увлечениям. Лаврентий поджал тонкие, подрагивающие губы. — Спасибо. — Нелли! — супруг резко потерял к сыну всякий интерес. — Выйди со мной в зал, надо поговорить. Лавр, Лаура, к вам я зайду позже. Готовьте дневники и тетрадки. Как обычно, его тон не сулил ничего хорошего. Нелли вышла за мужем в коридор, мысленно перебирая варианты, что опять ему могло не понравиться. — Если ты хочешь поговорить про контрольную Лаврентия, то мы с ним сегодня позанимаемся… — Сядь, — перебил Павел. — Просто сядь и не причитай. Я сам возьмусь за его учебу. Нелли покорно опустилась на диван и сложила руки на коленях. Её взгляд упёрся во всё такую же полупустую стенку — муж считал бесполезным любой декор, который не являлся бюстом Вождя или красным флагом. Никаких сервизов и статуэток. Над новым телевизором висела лишь одна картина — «Последний день Помпеи». Павлу нравились мрачные цвета на полотне. — Что-то случилось? Он не ответил. Достал из серванта полупустую бутылку со стаканом, налил. На мгновение его рука замерла, будто бы он хотел предложить и Нелли, но в последний момент передумал. Выпил, не поморщившись. Затем посмотрел на жену своими безжизненными, серыми глазами. — Твоя мать умерла неделю назад в лагере. Её похоронили там же. Говорю тебе сейчас, потому что сам только сегодня узнал. Нелли лишилась слуха. Не только его. Всех чувств — зрения, обоняния, осязания. Мир вокруг перестал существовать, силуэт Павла поплыл перед глазами. Она не видела маму десять лет, с того самого дня, когда солдаты Унии ворвались в поместье Церетели. И Нелли бы солгала, если бы сказала, что думала о ней все эти годы. Мысли о прошлой жизни и семье были невыносимы и склоняли к горестному безумию. Но она никогда не забывала. Ни дедушку, ни братьев, ни папу, ни маму. Знание о том, что Гогола Теймуразовна где-то далеко и жива, придавали сил в самые тёмные моменты жизни. Теперь семья Церетели окончательно перестала существовать. Последняя, почти неосязаемая ниточка оборвалась. Мама умерла не от старости в окружении любящих детей и внуков, которых никогда так и не увидела. Она погибла в холодном бараке в вечной мерзлоте. Голодная, запытанная и измученная. Не в халате или платье, а в грязной, подранной тюремной робе. — Гхмерто… — прошептала Нелли в пустоту. Павел поднялся. На журнальном столике звякнул пустой стакан. — Ты здесь, а не с ней в могиле, потому что в свое время приняла правильное решение остаться со мной. Помни об этом. И ушёл. Не к детям. Закрылась дверь его кабинета, а Нелли осталась одна в зале с пустыми полками. Слёзы сами потекли по щекам — она не стала их останавливать. Солёные капли обожгли горечью кожу, спустились к шее и, забравшись под платье, растворились между ключиц где-то рядом со спрятанным, маленьким крестом. — Мама, почему ты плачешь? Нелли не ответила. Лавруша, вышедший из комнаты, стиснул в своих тонких пальцах её дрожащие руки. — Мама? Папа тебя опять обидел? Она снова услышала «Весенние голоса». Они звучали в большом поместье, окруженном цветущим садом и величественными горами. Внутри смеялись и танцевали люди — молодые и старые, но все непременно счастливые. Дедушка постукивал тростью по паркету, папа кружил в танце маму, а трое братьев встали рядом с юной княжной, сидящей за пианино. Лавруша сел рядом. Обнял её, прижался носом к плечу. Лаура вышла из-за двери. Постояв несколько секунд в сомнениях, подошла и села с другой стороны. Взяла за руку. В тот момент Нелли Вахтанговна Церетели для себя окончательно и бесповоротно решила: она никогда не расскажет своим детям, почему у них нет дедушки и бабушки.

***

В музыкальной комнате на даче под Верной повисла гробовая тишина. Казалось, что даже половицы перестали скрипеть от невыносимого напряжения. На последней странице пожелтевшей школьной тетради стояла жирная точка. Лавр поджал пересохшие губы. От долгого чтения опять заныли виски, руки затряслись сильнее, чем обычно. Буквы перед глазами поплыли, но не от головокружения, а от пелены. Слёзы. Капитан давно забыл, как плакать — выкорчевал у себя эту способность с корнем. Ничего не покатилось по его щекам, но вдохи стали судорожнее, словно он испугался, что кислород вот-вот закончится. А Лаура не сдерживалась. Не захотела или не смогла — скорее, сложный коктейль из обоих причин. Сестра прислонилась к его плечу, подвинувшись на узком табурете перед инструментом, и тихо всхлипнула один-единственный раз. Для полковника Снежинкиной это было сродни нескольким часам рыданий. Она переживала откровение намного тяжелее. Не оттого, что они не знали — догадывались в общих чертах без конкретики, — а потому что отец любил её больше жизни. Она отвечала ему тем же, а признавать, что ты любила чудовище — очень тяжело. Павел Харитонович давно мёртв. Нелли Вахтанговна с недавних пор тоже. История этого вынужденного союза оставила тысячу шрамов на их детях, но в тот день беспощадно нанесла ещё один. Лавр закрыл тетрадь и положил её на пыльные клавиши. Лауре он ничего не сказал, просто обнял и уткнулся горбатым, маминым носом ей в макушку. Отец сделал время, в котором он жил, и это же время воспитало его под себя для собственного удобства. Да и сами близнецы отнюдь не были ангелами, чтобы осуждать Павла: Лавр до сих пор помнил дым в лиловом небе над разрушенным кишлаком, а Лаура знала, как кровь ощущается на языке, когда хлещет фонтаном из разрезанной шеи. Не нашлось слов, чтобы это объяснить, и не было чувств и ощущений. Оставалось только помнить маму — не придирчивой и непринимающей, а любящей и в редкие моменты счастливой. Вдруг распахнулась дверь, ударившись об стену. В комнату с криком влетел маленький ураган с вихляющейся чёрной косичкой за спиной и сопливым носом с яркой горбинкой. — Мама! Мама! Папа сказал, что мне нельзя выковыривать глаз у дяди Лёши! Отругай его, как ты всегда делаешь! Лавр тут же вышел из транса и встрепенулся. — З-зачем тебе в-выковыривать г-глаз у дяди Лёши? — Ну надо! — Оля с разбегу влетела в бок Лауры, которая сразу её приобняла. — Он сказал, что у него там дырка. Я хочу посмотреть! За ней растрепанный, видимо, после беготни за дочерью, в комнату вошёл Михаил, поправляя очки. — Оля, тебе не стоит этого делать как минимум потому, что дяде Лёше может быть больно. — Да ладно тебе, Мишань, — лёгок на помине, подмигнув пустым глазом, в дверном проёме появился Алексей. — Там нечему болеть. Если ребёнок хочет посмотреть на страшные куски мяса, то пусть смотрит. Плоскогубцы тащи, сейчас выдернем. — Молчанов! — в один голос одёрнули его Лаура, Лавр и Миша. Алексей фыркнул с оскорбленным видом и почесал репу. — Как обычно, вся ваша семейка меня ненавидит. — Кроме меня! — поправила Оля. — Кроме тебя, маленькая зараза. Лавр сокрушенно покачал головой, потому что это ходячее недоразумение всё ещё было невыносимым, как и много лет назад. Миша, тем временем, наконец заметил разбитое состояние жены и подошёл к ней. — Ты в порядке, родная? — Да, — ответила Лаура, смахивая скупые слёзы со щеки. — Мне нужно умыться. Оле тоже, она вся в соплях. — Неправда! Миша кивнул и взял её за руку, помогая подняться. — Как скажешь, Ларочка. И они ушли, совместными усилиями удерживая за шкирку сопротивляющуюся гигиеническим процедурам Ольгу. Лавр проводил их взглядом. Он был так счастлив за эту семью. Лёша сел рядом. Легонько толкнув его в бок, Молчанов обвил одной рукой талию, а другой потрепал по волосам, пропуская через пальцы отросшие кудри. — Ты чего пригорюнился, капитан? Ручонки тряслись и пианино не смог настроить? Так ты давай это, покажешь мне как, а я сделаю. Лавр качнул головой. — П-потом. Он припал к плечу Алексея, позволил погладить себя по спине. Лаврентий обязательно поговорит с ним об этом, но чуть позже. Сначала переварит сам. — Лёш. — Ая? — Как п-познакомились твои р-родители? Это был странный вопрос, но Молчанов давно привык к тому, что на Лавра иногда что-то находит. Лёша усмехнулся и пожал плечами. — Да как все. Тупая история, даже рассказать нечего, — он принялся накручивать одну из его кудряшек на обгоревший палец. — На покосе встретились, на сеновале жахнулись, а там я уж в пузе появился. У меня батя был первый парень на деревне, служивый. А мамка тихая, но красивая. На том и сошлись. Дальше… ну, ты знаешь. Ничего особенного. Все так жили. — А мы? — Что мы? Лавр поудобнее устроился на его плече, не собираясь в ближайшее время с него уходить. — Мы с т-тобой живём х-хорошо, Лёша? — А чё, плохо, что ли? — Молчанов не задумался и секунды. — Охуенно живём, капитан. Два старых, больных пидора. Зато любим друг друга. По губам Лаврентия растеклась вялая ухмылка. — П-правда любишь? — Жить без тебя не могу, Лаврентий Палыч. И ты без меня не можешь. Лавр удовлетворенно кивнул и прикрыл глаза — снова задумался, что было дня него очень вредно. Нелли Вахтанговна до самой смерти так и не приняла его выбор и вряд ли смирилась, но уже никак не могла повлиять. Любовь Лаврентия к мужчине осталась для неё блудом и грехом, который нужно отмолить. И она молилась. Искренне и самозабвенно, уверенная в том, что поступает как лучше и спасает душу сбившегося с пути сына. Она никогда не желала ему зла. Он никогда по-настоящему не таил обиды — просто выбрал себя. Был не в том возрасте и состоянии, чтобы доказывать и переубеждать. Может быть, в другое время и в другой жизни, мама бы приняла его таким, какой он есть. А может, и нет. Пути Господни неисповедимы. На ночь Лавр и Лёша решили остаться на даче, а семейство Снежинкиных уехало к себе. Дневник Нелли забрала Лаура — Лаврентий отдал его без споров. Он уже узнал всё, чего знать, наверное, не хотел. Совместными усилиями они настроили пианино — руки Лавра действительно тряслись и не слушались, без помощи Алексея он обойтись не смог. Инструмент зазвучал, как нужно — чисто, без единой фальшивой ноты. В тот вечер на даче Нелли Вахтанговны снова играли «Весенние голоса».