Ради кого всё делается

Сергей откидывается на спинку мягкого кресла, разглаживая напряженную складку на лбу. После вороха мероприятий тут, тихий, впервые за день, кабинет кажется ему застывшим во времени. Тлеющий за панорамным окном закат обнадеживает — если он пожаловал только к семи часам вечера, то световой день уже увеличился, а значит, скоро лето, а значит море, а значит отпуск, а значит лисички, речка, земляника… Силуэт Дмитрия Сергеевича у окна неподвижен и в кои-то веки расслаблен, только кончики пальцев методично постукивают по рукаву за спиной. Нечаев смотрит внимательно, сначала на него, а после на звёзды в небе. — Останешься? — Что, Дмитрий Сергеевич? Он заметил с самого утра — шеф сегодня казался необычайно мечтательным, задумчивым, что не совсем на него похоже. И размышлял он будто не о науке, а ещё о чем-то, что и знать Сергею не нужно, раз он не рассказывал. Впрочем, может, это просто праздник. — Я хочу выпить. Важный день, как-никак. Негромкий голос академика Нечаеву тоже приходился по душе. После вспышек камер и возни Вовчиков с записью звука, болтовни журналистов и министров, которые спрашивали одно и то же, но в разных формулировках, этот негромкий разговор между ними возвращал в привычное русло. Праздники на Предприятии всегда проходят с большим размахом, всё, как шеф любит… — Ты против? Замялся, конечно, застигнутый врасплох вопросом, уши едва не загорелись оттого что начальнику пришлось уточнять, но Сеченов только засмеялся, стоя вполоборота. Должно быть заметил замешательство и на секунду растерянный взгляд Сергея. Неизведанные им звезды подсвечивали контур уставшего, радостного лица, и не было на нем разочарования в неуслышанном ответе. Всё-таки, Сергей привык воспринимать этот голос лучше всех остальных. Не сказать, что он сторонился других людей или общения, или был нелюдимым, но всё мельтешение сегодня изрядно его утомило. По обычному стечению обстоятельств, Фрицу нужно было куда-то поехать, вероятно, поздравлять рабочих Павлова или Вавилова с днем космонавтики, а потому вместе с ним были отправлены и обе телохранительницы шефа. К счастью, ничью кроме Сеченова, жизнь, Сергей никогда не собирался и не подписывался охранять, а поэтому в любое время суток был готов быть рядом. День прошёл без происшествий, хоть он и был настороже… за исключением тех моментов, когда Дмитрий Сергеевич улыбался ему с трибуны, или когда поправлял воротник его свитера перед выступлением. Тогда уж, простите, быть настороженным у него совсем не получалось. — Вот и славно, — не услышав возражений, он наконец отстранился от окна и подошёл ближе. — Красное, белое, Серёж? Не привык Нечаев распивать всякие там вина, да и врать не то, чтобы любил, поэтому когда спросили, честно ответил: — Мне бы водочки… Ожидая от шефа чего угодно, только не понимающего кивка в ответ, Сергей внимательно следил, как он поставил рядом с бутылкой вина другую бутылку — поменьше, прозрачную как слеза. И штопор в ящичке стола чудесным образом тут же нашелся — часто Дмитрий Сергеевич им пользовался, интересно? — Давайте, я открою… Нечаев встал, бодрым широким шагом преодолев расстояние до стола, и забрал штопор из рук шефа. И так у него сегодня было полно забот, пусть хоть с вином не мучается. Машинально, даже не стараясь выглядеть в глазах шефа лучше, Сергей протянул ему наполненный вином бокал, стараясь не думать о мимолетном соприкосновении пальцами. Такая глупость. Дунув разочек в рюмку, что внутри покрылась тонким слоем пыли, он и себе немного налил. Пить ему, признаться, не то, чтобы хотелось —лишь бы остаться в кабинете хоть еще на парочку минут… Дмитрий Сергеевич, довольно крутя в руках бокал на тонкой ножке, любовался алой жидкостью внутри, как будто был экспертом и в этой области тоже. Сергей не удивился бы нисколечко. — Что бы я без тебя делал, Серёжа… — Да это же дело одной минуты, совсем пустяк… Сергей возмутился, махнув рукой так, что бутылка в воздухе почти сделала «солнышко». Дмитрий Сергеевич весь день вертелся, как белка в колесе, а хвалит его за такие мелочи? — Нет, Серёжа, я не про вино, — с ноткой беспокойства заверил Сеченов, незаметно забирая у него из рук бутылку. — Я про всё… всегда. Казалось, будто Дмитрий Сергеевич хотел сказать что-то ещё, но в последний момент остановил себя, чтобы не показаться неуместным. В общих чертах Сергей догадывался, что именно шеф имел в виду, или хотел бы так думать, хоть раз в году что понимает его излюбленную недосказанность, ну праздник же, будь он неладен! От этих мыслей в сторону шефа у него странно холодели и покалывали вспотевшие руки. Всё-таки хорошо, что Сеченов забрал у него штопор и бутылку, иначе он бы непременно уронил их на пол. Изящным жестом Дмитрий Сергеевич отложил в сторону лишнее, и протянул Сергею рюмку. Тот замешкался, но заметив одобрительный взгляд шефа всё-таки выпил. Водка давно уже не оказывала на него такого эффекта, как на обычных людей. Естественно, это не значило, что Сергей мог безо всяких последствий глушить её ящиками, но в определённые моменты времени это свойство организма очень даже облегчало жизнь. Когда становилось совсем тоскливо, когда путались мысли и издевались сновидения… И по праздникам, конечно! — Спасибо, что был сегодня рядом, — Сеченов усмехнулся, мягко так, расслабленно, и после пары глотков вина речь его стала не такой уверенной и чёткой, как обычно, — ты никогда меня не подводил. Сергей надеялся, его чувства спрячет розовый закат в чистом, безоблачном небе, и нетипичный для него оттенок лица получится оправдать — хоть немного, только бы защититься перед академиком, потому что сам про себя Сергей уже давно всё понял, и не видел смысла прикидываться. — Да нет же, Дмитрий Сергеевич, подводил, кучу раз подводил… Как будто сдерживать рвущуюся изнутри мысль, усиленно цветущую в голове Сергея, как березы весной, стало просто невозможно. В голове закружились все моменты, когда делал фатальные ошибки, допускал осечки и постыдные оплошности, за которые нутро чесалось добровольно отдать себя под справедливый суд. Как тогда, с Петровым. Как в Болгарии. Хотелось, чтобы Дмитрий Сергеевич знал, что он сожалеет, что хочет быть лучше, быть совершеннее, для него. Делать академика искренне счастливым, не подводить его никогда-никогда. На что этот самый Дмитрий Сергеевич только вдруг начал смеяться, тихо и беззлобно, беря его, понурого, погруженного в собственные сожаления, за подбородок. — Ну что за глупости, сынок?.. —спросил он, стараясь не замечать, как инородно теперь звучало во рту это обращение. — Не глупости, Дмитрий Сергеевич, а факты, — всё не унимался Сергей, теперь выглядевший, как обиженная дворняга, — вы доверяете мне такие важные вещи, а я не способен оправдать ваше доверие. Я же ваш агент, я не имею права вас подвести. — Прекрати, слышишь, П-3? — он спросил чуть громче, надеясь, что хоть позывной приведет Нечаева в чувство. «Дурачок ты, Серёжа, а не агент… Не рядовой сотрудник, не мальчик на побегушках, не безымянный файл в архиве» вторили мысли, извиваясь в голове ленточками и забавными спиралями, каждый раз, когда Сергей сопротивлялся порыву начать ластиться к рукам. Сынок, упорно старающийся держать лицо, выглядел просто очаровательно. — Ты очень важен мне, Серёжа. Не только стране, не только Коллективу… Ты нужен мне, и ты важен мне лично, как никто другой. Ты же понимаешь, сынок? Ещё бы — не понимать таких простых истин, находясь в личном распоряжении самого Волшебника… — Но… — Без тебя у меня бы ничего не получилось, — перебил его академик, символически прикрывая рот Сергея рукой, — если ты правда хочешь оправдать моё доверие, и оно для тебя имеет значение, то просто поверь мне, Сергей. Я тебя не обману. Розовый, как клубничное варенье вперемешку со сметаной, закат, почти уже растворился в ночной дымке. Сергей звякнул пустой рюмкой по столу, отодвигая её подальше. — Мой мальчик, — сказал он мягче, по-отечески взяв его лицо в свою ладонь, и аккуратно стерев со щеки маленькое цветное пятнышко. Чернила, наверное. Отеческое отношение в этом жесте Сергей себе, разумеется, надумал, как и во все другие разы, когда старался оправдать смущение, что чувствовал на вполне разумные проявления заботы… Просто ему нужна была уверенность, что он хорошо выполняет работу, и человек, который значил для него весь мир, который подарил ему второй шанс на этот самый мир, доволен им, гордится им… Одно было ясно — он бы очень хотел, чтобы шеф продолжал трогать и дальше. Особенно после этих слов. — Ваш, — ответил он, сам не понимая, зачем, и успел перехватить запястье Дмитрия Сергеевича, пока пальцы его ещё не соскользнули с бороды возле висков. Тот замер, и Сергей чувствовал, что за этим последует — отказ, одернутое из его хватки тонкое запястье, неловкая пауза, в которой зазвенит, что он испортил то хрупкое и нежное, что строилось между ними несколько пятилеток. С закрытыми глазами принять всё это было бы легче… но ничего такого не последовало. Он услышал только тихий звук ножки бокала, коснувшейся поверхности стола. А потом почувствовал вторую руку, которая легла на левую щеку. В кабинете, огромном в масштабах Предприятия, как сам бескрайний космос, осталось только недвижимое молчание между ними, что постепенно загоралось звездами невысказанного за столько лет. Сергей сглотнул, лишь бы ком вставший поперёк горла унялся, и прижал холодные пальцы к пылающим щекам. Пальцы, которые лечили его, вернули к жизни, подарили ей новый смысл — соблазн повернуть голову в сторону, прижаться губами в самый центр ладони, из благодарности, из неиссякаемой верности, велик, как никогда. Отблеск настольной лампы на лице — уставшие и темные луны под глазами академика горят оранжевым — кажется, что он купается в золоте, или что его лучами обнимает солнце. — Красиво, правда? Дмитрий Сергеевич кивает в сторону окна, но Сергей лишь на мгновение переводит взгляд. Никаких облаков над Челомеем, и чистое, как подметенный асфальт небо начинает играть совершенно другими красками, наполняется цветными разводами, разливается в одну большую бензиновую лужу… — Да, мне тоже нравится… Давно пора было это сделать. Что же его всё время останавливало, и не даёт сил отпустить Дмитрия Сергеевича сейчас? Покалывание в груди, или испарина на спине, или пылающий от радости пожар в лёгких, ошпаренными углями прожигающий живот вниз? Дыхание стало тише, затаилось на короткий миг, пока прикосновение шефа сместилось на воротник, расправило, довело до совершенства. Невыносимо, до боли тянет. Сергей сдался и склонил голову, чтобы потереться о мягкую ладонь щекой, и Сеченов, наверняка, заметил. Ласка вытаскивает воздух из лёгких, свернувшихся, как сдутый шарик. Лицо Дмитрия Сергеевича, практически маска, без какого либо выражения, спокойное, слишком близко, чтобы можно было без зазрения совести отвести взгляд и не гадать, получит он выговор, осторожное предупреждение, или безжизненное, недостойное внимания презрение, если поцелует. Если после тысячи раз, которые Сергей себя останавливал, в тысяча первый он просто сделает то, чего очень давно хочется. Праздник же, всё-таки… — Вот ради чего вы всё это делаете, да… Боится. Мысленно отступает на полшага назад, коря себя за страх, и старается перевести тему на космическое, отдалённое от них, от реальности, от того, чего хочешь, всей душой, но боишься потянуться и поймать, как кометы ловят за длиннющие хвосты. Смотрит на красивое небо, на тлеющий вдали закат, который слепит, который мимолетен, как и самый подходящий момент, которым он боится воспользоваться. — Я «делаю всё» не только ради этого, Серёжа. И если бы это полное любви и нежности, вкрадчивое «Серёжа» как-то отговаривало его от того, чтобы наклониться чуть ближе и просто сделать, послать печальные последствия к чертям собачьим — он был бы очень благодарен, но это ведь не так. — А ради чего? Вопрос просто чтобы заполнить тишину, чтобы не задумываться о ласковых ладонях на лице, чтобы не выглядеть так глупо, откровенно пялясь на губы Дмитрия Сергеевича. — Вы ведь так этим горите, так любите своё дело, — Сергей замялся, — Сегодня, когда вы читали поздравительную речь, мне показалось, вы были счастливы… — Есть другие вещи, которые я люблю. Вкрадчиво, осторожно, будто боится зайти за незримый барьер, академик провел большим пальцем по розоватому рубцу на выбритом виске. Всего несколько лет назад он, вместе с Захаровым, вживлял под толщу тканей модуль «Восход»… а теперь стоит и любуется Сережей на закате дня. Забавно получается. — Может, они просто не так очевидны, на первый взгляд… Кажется, что сказать это более прямо не получится. Даже если очень сильно постараться, буквальнее получится только… — Можно? Брови сдвигаются сами, неподконтрольно ему, и Сергей засматривается в глаза академика внимательно, умоляюще. Последней каплей становится то, как на один короткий миг шеф увлажняет губы языком — перед тем как улыбнуться, своей этой прекрасной, Сеченовской улыбкой, которая часто делает плохие дни Сергея самыми лучшими, если она адресована ему, и целует. Целует его, Сергея, первым, просто прижимаясь губами, но почему-то от этого простого чувства, шторм, который копился внутри весь тяжёлый день в момент оборачивается безмятежным, лазурным морем. Он не хочет отрываться — когда Дмитрий Сергеевич отодвигается на пару сантиметров, Сергей подаётся вперёд, коротко сеет поцелуи на приоткрытые губы, прося остаться с ним, прося вернуться и стать ещё ближе, не покидать, не уходить… И эта картина в глазах Сеченова —прекраснее и важнее всех сегодняшних празднеств и достижений, о которых он так счастливо и гордо вещал народу. Долго не прождав, он, довольный, вплетает пальцы в жёсткие Сережины волосы, прижимается к губам для нового поцелуя. Их между ними не может быть слишком много — они и так уже опаздывают с чувствами на несколько сотен световых лет. Им надо догонять, наверстывать упущенное, восполнять всё, чего так долго хотелось, но почему-то не получалось. И Серёжа, как по методичке, не теряя лишнего времени, находит на перилах его ладонь, и мягко, вкрадчиво кладёт свою поверх. Звезды, кометы и спутники, от которых учёный так нагло отвернулся, слепят Сергея, пока тот старается прижать академика к перилам. — Никогда не понимал, зачем они, Дмитрий Сергеевич… — Я и сам не знаю… — посмеялся он, не давая Сергею отодвинуться слишком далеко. Нечаев на эти слова широко улыбнулся, а после, чуть увереннее, положил руку на шею, поглаживая кадык круговыми движениями. Кажется, он мечтал об этом столько, сколько себя помнит, и от этого чувства, которое трепещет у него в груди, как птица в клетке, разрывается, меняет цвет и теплоту, он ощущает себя по настоящему живым человеком. Выходит неловко и осторожно, но очень нежно — Дмитрий Сергеевич тянет момент, когда их губы прижаты друг к другу, а Сергей боится, что поторопится, если начнёт действовать дальше сам. Он не находит ничего лучше, кроме как прижаться ладонью к мягким, уложенным волосам, заправляя пряди за ухо, трогая пепел седины на висках… Однажды, может, он признается, что всегда думал о том, что прятать их шефу совершенно ни к чему. Прождав еще пару секунд, Сергей не выдерживает, начинает накаляться, как чайник, и приоткрывает глаза, чтобы столкнуться взглядом с глазами напротив. Дмитрий Сергеевич, наконец, с той силой, на которую способен, тянет его ближе, язык полностью отдан ему, посылая к черту осторожность и ужимки, которыми оба сыты по горло, внутри, во рту, и принят, встречен с ликованьем. Значит, всё-таки можно. Сергей наваливается всем телом, стараясь подтянуть Дмитрия Сергеевича под себя бережно, чтобы не придавить, и почти сажает его на перила, становясь между обтянутых мягкими брюками бедер. Он делает порывистый вдох и целует снова. Целует глубже, смелее, и держится за плечи с таким натиском, с каким обычно люди поэтапно теряют рассудок. Ему всё ещё не до конца верится в происходящее, но он старается не отставать, когда Дмитрий Сергеевич обвивает его ногами, прижимая ближе, когда руки его начинают трогать во всех тех местах, на которых раньше Нечаев только ловил долгие взгляды. Он то, дурак, думал, что ему мерещится, а они-то вот, что значили… Тонкие пальцы Дмитрия Сергеевича не отпускают Сергея ни на миг — они путаются в волосах, тянут за воротник свитера, обнажая кожу на шее и трогая, всласть упиваясь этим чувством близости, долгожданным настолько, что тянуть его становилось уже невыносимым. Сергей в ответ проталкивает язык глубже в рот шефа, кладёт правую ладонь на красивую, выразительную челюсть, водя по ней подушечкой большого пальца, и слегка елозит своим поцарапанным языком по влажным деснам. Удивительно, что за столько времени он ещё не разучился это делать. Видимо, некоторые навыки всё-таки задерживаются в голове навсегда, вроде езды на велосипеде, или поэтапной схемы разбора Калашникова. Не желая сейчас разбираться с пуговицами, Сергей всё-таки делает усилие, чтобы расстегнуть, но со своим рвением почти срывает пиджак, который после бессовестно равнодушно скидывает на пол. Даже несмотря на то, как часто он любовался идеальной его посадкой на теле Дмитрия Сергеевича, сейчас гораздо лучше было бы про него забыть. Он не медлит, пальцы уже под узлом галстука, пытаются ослабить его, избавляя Дмитрия Сергеевича от привычной собранной опрятности. Сколько бессонных ночей и бесконечных дней его донимали мысли, постоянно всплывающие картинки только одного — как он кусает и целует, где только захочет, а шеф за преданность гладит его по голове. Как он смотрит на кожу под рубашкой, как будто у Дмитрия Сергеевича она должна отличаться от других людей, как будто рубашка так нагло скрывает от его собственного любопытства ещё что-то потрясающее, невероятное о Волшебнике. Дорогая ткань скользит под пальцами легко, и остается лентой на шее. Воздуха в кабинете, совсем недавно таком просторном, едва хватает, чтобы в глазах не начало темнеть. Пальцы осторожно расстёгивают одну пуговицу, вторую, разводят в стороны рубашку и Сергей одним глазком заглядывает на открывшуюся кожу. Кажется, от одного только вида он уже ужасно близок к животному началу. Ничем другим это желание укусить, лизнуть, попробовать на вкус, назвать это он навряд ли способен. Дмитрий Сергеевич откидывает голову назад, и под его кожей на подбородке и шее текут бирюзовые речки, разделяются на каналы и перекликаются с артериями. Подобраться так близко — он даже и мечтать не мог, хоть и всё равно мечтал, украдкой. Пальцы шефа находят его виски, чешут за ухом, пока сам академик расслабленно доверяется его рукам. Блаженство. Какой-то внутренний толчок заставляет его сжать посильнее, взять в ладонь мягкую плоть бедра и прижать к себе, не дать ничему случиться с единственным человеком, которым он дорожит больше жизни. Нечаев тяжело выдыхает, еле сдерживая то, что обычно называют скулежом, и трётся о белоснежную кожу носом, ища последние нотки едва уловимого одеколона. Губы, его треснувшие и сухие, царапают гортань на венах и переходят к сонной артерии — будто пыл его совсем немного поубавился, и теперь обожание кажется куда трепетнее и нежнее. Он тянет время, не прекращая слушать голос разума, но с каждой минутой тот становится больше похож на фоновый шум. Рот открывается, чтобы возразить самому себе, но язык и зубы уже предательски зализывают Дмитрию Сергеевичу шею, словно желают добраться до подкожных сосудов, слизав верхний слой карамели. Удовольствие совершенно непозволительное — но Сергей заворожен этим чувством, этим подсознательном образом, где он видит свою слюну на чужой шее, чувствует свой запах на теле шефа, их смешавшийся вместе пот и сперму, свои ладони и поцелуи в самых укромных местах его тела, несправедливо спрятанного под одеждой… Дыхание его опаляет жаром почти что до костей, и он не отдаёт себе отчёта, когда сцепляет руки с поясницей Дмитрия Сергеевича, и когда прикусывает зубами нежное место между шеей и плечами, не осознавая, что пальцы, уже облюбовавшие бока, сжимают их слишком собственнически, слишком близко, чтобы можно было отпустить. «Теперь не отвертишься» Язык массирует то место, где только что побывали зубы — вместо цепного пса Сергей снова предстает виноватым щенком. Он ведь не хотел причинять боль, никогда и не думал о таком, просто не знает как ещё выразить гору самых разных чувств, от постыдных до очень постыдных, узнав о которых Дмитрий Сергеевич, наверное, будет ошарашен… Об этом Сергей старается не думать, пока проходит кончиком языка по укушенному месту, старается разогнать кровь и утихомирить боль, сеет маленькие поцелуи по окружности следа своих зубов, и в тишине кабинета слышатся только два загнанных дыхания, и шорох прикосновений по пока что не сброшенной одежде… И Дмитрий Сергеевич, Сергей сначала даже не осознает, только после третьего укуса до него доходит, — стонет. Этим голосом, которым он обычно раздаёт приказы и говорит, что делать, Дмитрий Сергеевич стонет его имя. Тихо так, гортанно, с полуприкрытыми глазами, немигающе смотрящими насквозь, с отчаянной хваткой пальцев у Сергея на широкой спине. Стонет, так сладко, как только можно себе представить, и Нечаев сразу охвачен образами, что он представлял раньше. Теперь он может сравнить все эти творения своего скупого мозга с неподражаемой реальностью, в которой этот звук кажется стократно лучше, слаще, развратнее… Сравнение явно не в пользу его фантазии. Сергей поднимает глаза, и в ответ на его взгляд встречают самые удивленные, полные смущения глаза, какие только можно было представить. — Вам правда…? «Нравится?» Нравится. — Оставь эти формальности, Серёжа… Плохая попытка сменить тему, еще и таким дурацким способом… Чуть лучше — движением руки на затылке, пальцами, которые вплетаются в волосы и елозят по короткому ежику, подводят ближе к шее. Слова без смысла, невовремя, невпопад, совершенно ни к чему — и за этим сразу следует язык, зубы, поцелуи. Сергей как пес, которого спустили с цепи, голодный и нетерпеливый. Кусает, лижет, водит языком по кругу, по тонкой коже бледной шеи, без сожаления, без малейшего намека на скромность. Острые клыки скребут по мягкой плоти, и Дмитрий Сергеевич нарочно подставляется, старается не замечать, как по грудине расползается холодок и затвердевают соски под распахнутой рубашкой. Горячее сопение любимого агента под щекой, а ещё большая грубая рука, очень осторожно водящая вокруг да около фигуры на теле. На ребрах, на боках и по плечам. Сергей с ним внимателен, нежен, терпелив, и осознание это, принятие как данности, сажает в голове семечко сомнения. Так ли нежен был Сергей со всеми своими любовниками? Было ли у него после?.. А есть ли разница, если Дмитрий Сергеевич сделает всё, чтобы никогда уже не было?.. Из головы, как из кубка, переполненного до краев с вином и похотью, напрочь испаряется работа. Сеченов вспоминает только как беспамятственно дрочил на похожий сюжет, держал себя на грани, представляя, как Сергей возьмёт его, как будет кусаться и ластиться к нему, он же всё-таки его мальчик, пока не кончил, раздирая себя мыслями о том, как это хорошо, и как же всё-таки этически плохо. Но как тут остановиться, если его мальчик самый-самый лучший? Если он до жути нежен, когда держится за мягкую руку на своей щеке, когда целует в центр, осторожно встречаясь губами с мягкой, сухой кожей ладони. Дима гладит его по щеке, трогает колючую бороду как будто первый раз касается без зазрения совести. Большим пальцем дотрагивается до тёмных кругов под глазами — опухшее слегка веко мягкое и упругое под прикосновением. Сергей смотрит внимательно, нежно прижимая его руку к своей щеке, и закрывает глаза. Как остановка посреди оживленного шоссе, передышка на нежность делает из него послушного и ласкового пса, который жмется к рукам хозяина, требуя себя погладить. Серёжу определённо есть за что гладить по голове, ласкать и целовать как в самый последний раз. А после снова кусаться, вжимать в себя до хруста суставов и уповать на открытую рану их общих желаний. Упрямо не желающая покидать тело Дмитрия Сергеевича жилетка, как вторая кожа, наконец-то сорвана — и полетела через Сережино плечо, куда-то на стол. Рыча на выдохе матом, он осекся и притих в ответ на нечленораздельное мычание, довольное, даже блаженное, все на что академик сейчас был способен. Собственный взгляд лишь на секунду устремился вниз, на натянутую ткань брюк, и майор прижался к нему вплотную, пах к паху, пока рука скользнула под ткань рубашки, и большой палец, покрасневший от влияния способностей перчатки, нашел сосок. И он ведь был совсем не дурак — и так чувствовал, как член Дмитрия Сергеевича, упирался в его, сильнее и сильнее, с каждым движением бёдер, в немой мольбе о прикосновении. Восхитительно смотрелись на его шее розовые следы от зубов, которые академик ощупывал дрожащими пальцами. Раз уж Сергею сегодня можно всё… Рука его, в перчатке, на пробу тянет за пряжку ремня. И судя по блаженному лицу шефа, им хочется одного и того же. — Можно, Дмитрий Сергеевич? Едва ли справляясь с ширинкой, Сергей пыхтит и громко мычит во влажные губы, грудью впечатывая академика в поверхность окна. Тот старается подобраться, приобнять за спину, отклониться на прохладное стекло спиной, чтобы Сергею было проще, и напрягается, когда пальцы наконец-то находят бегунок на молнии. Который раз чудит кровообращение — в висках стучит, наверняка здравый смысл, который призывает его оттолкнуть Серёжу от греха подальше, опомниться, закончить их беспечное рандеву, пока оно ещё не перешло в острую фазу… Мимолетное колебание, страх, перед тем, откуда пути назад уже не будет. Дмитрий Сергеевич старается зачесать волосы назад, но от прежнего собранного образа ничего не осталось — он, растрепанный и растерянный, уже похож на добычу, на испуганного зверька, услышавшего в тиши леса хруст ветки под лапой хищника. Ещё немного, и инстинкт возьмет свое, обратит его в бегство… А станет ли он, в самом деле, убегать? Может, быть растерзанным Серёжей звучит лучше, чем ему внушает должность, статус, нормы морали… Он мечется между желанием и тенью сомнения, что оно отбрасывает. Оба чувства всегда, всё время идут рука об руку, когда в голове на рассмотрении оказываются мысли о его мальчике. Вопрос такой разницы в возрасте, этическая его сторона, модель их отношений, строго рабочая, или не рабочая вообще — Сергей ведь однажды даже был его пациентом и другом, практически родным… — Не надо… Укусом под челюстью Сергей останавливает попытку спрятаться от него, такую глупую и беспомощную. — Вы меня видели всего, и я не представляю в каком виде. Я хочу вас…тебя видеть тоже, Дима. Сергей поворачивает голову, ища пристыженный взгляд своим, призывая посмотреть в ответ, чтобы Дмитрий Сергеевич убедился — он не врет. Он целует мочку уха, медленно, если вообще, и перемещает руку выше, к кожаному ремню брюк. — Очень хочу, — уговаривает он, обжигая привкусом спирта изо рта щекоча дыханием мочку. Ремень он расстегивает осторожно, стараясь не торопиться и не дать повода передумать. — Я давно об этом думал… Сергей ликует, когда шеф сдаётся, и помогает, привстает с перил, скидывает ботинки и позволяет брюкам упасть на пол. Сергей не без удовольствия ощупывает его тощий зад, нисколечко не стесняясь запустить ладонь под трусы на ягодицах, и блаженно их сжимать. Не выдать себя лишним звуком становится невыносимо сложно. — И я давно об этом думал. Но может… — он снова мнётся. — Тише, тише, Дима… — шепчет Нечаев, пока большие пальцы подцепляют резинку нижнего белья и тянут его ниже, пока не показались темные с проседью волосы, еще немного выпустит на свободу, а следом и он сам бесстыдно опускается на колени, смотря на Дмитрия Сергеевича снизу вверх. — Перестань думать. Просто прекрати, и не думай совсем, слышишь? — Я не буду… Я попробую. Голова Сергея уже на мягком бедре академика, колючая щека к бледной коже, глаза, серо-голубые, смотрят прямо в душу. Такому взгляду Сеченов не умеет отказывать. Сергей выглядит так, будто искренне жаждет этого — он едва ли касается губами его стояка через ткань белья, но упорно смотрит, почти умоляюще, будто бы всё ещё просит разрешения, хотя и так должно быть понятно, что Сергею дозволено делать всё, что ему вздумается. Он осторожно подносит пальцы ко рту Сергея, дотрагивается до нижней губы, мягкой, чуть оттопыренной, как если бы Сергей хмурился или был сосредоточен, и приоткрывает его рот, надавливая на язык. Почему-то это сейчас кажется ему чертовски сексуальным, его послушание, податливое движение языка под пальцем… Словно получив долгожданное разрешение, Сергей касается губами обтянутого тканью члена, и глаза все мечутся вверх, стараются не отрывать взгляда от лица Сеченова, наслаждаясь видом. Тёмная ночь вокруг не очень сильно помогает ему снова прийти в себя — вопреки законам логики, Сергей чувствует себя как никогда пьяным и развязным. И всё-таки, дело здесь не в выпивке. Пальцы сжимаются вокруг ствола так что ткань полностью обтянула член, как вторая кожа, и на головку ложится поцелуй. Он хочет, он создан для того, чтобы делать Дмитрию Сергеевичу приятно, создан оберегать его и лелеять. И сейчас, судя по крепкой, почти болезненной хватке его на затылке, Дмитрию Сергеевичу очень приятно. А Сергею от этого срывает последние хлипкие предохранители где-то глубоко в голове. Он же никогда не видел своего начальника таким, вот тут, там, где ему раньше не было дозволено, но так хотелось. Дима прекрасен, Дима опирается на перила дрожащими руками, такой открытый, беззащитный, и нечего стыдиться, и нечего прятать лицо в темноте комнаты, которая подыгрывает. Сергей отстраняется чуть назад, снова тянет белье вниз, сминает бедра, стискивает пальцами, как взбитую подушку перед сном, перед тем как лизнуть ямку возле таза самым кончиком языка. Он представляет себя животным, а шефа обедом — самым сладким, притягательным обедом в мире. Его бедра на вкус солоноватые, сладкие, язык скользит по ним мягко и бережно, а после добавляются зубы… Железная хватка рук стала ему самому привычной давным давно, но чувствовать, как под подушечками пальцев все дрожит, и по бедрам которые в лучших снах видел в своих ладонях, обвернутыми вокруг шеи, скачущими на собственном члене, как дурацкий попрыгунчик, идут мурашки — это всё совсем другое, совсем новое, экстатическое. И это он сейчас касается Сеченова, и это в его волосы вплетаются пальцы самого любимого человека, самого лучшего, для него, Сергея, во всей вселенной. И к черту космос с его бескрайностью, которой так грезит Дмитрий Сергеевич, если всё, чего он так давно хотел — оно прямо здесь, в его руках, любит в ответ. Разве нужно что-то больше? Два пальца, скованных перчаткой, снова плотно сжимают член у основания, пока сам Сергей, завороженно любуясь румянцем на щеках всегда безупречного хозяина, принимается медленно целовать сверху вниз… А после только выдыхает, вновь поднимаясь губами к головке, водит по ней кончиком языка, прихватывая губами. От его слюны и предэакулята по темно-синим боксерам расползается влажное пятно, как чернильная капля на странице документа. Он выдыхает через нос, как бык в середине корриды, как загнанный в угол дикий зверь. — Хороший мальчик… Рука Дмитрия Сергеевича, до того крепко вцепившаяся в волосы, слабеет, пальцы теперь нежно и трепетно перебирают их, привыкая к жёсткости прядей. Сергей сжимает сильнее, чувствуя щекой через ткань, как к месту между пальцами приливает кровь, пульсирует в его ладони, в каждой венке, которые он едва ли чувствует краем губ, и в набухшей головке, которую он посасывает продолжая смотреть в глаза, как самый сладкий леденец в его жизни. У Дмитрия Сергеевича в голове переключается рычаг — с прагматичного расчёта на неконтролируемое, такое приятное в своей вездесущности желание. — Самый лучший, Серёжа… Отчего внутри взрывается коробка фейерверков, протыкая легкие в груди, и оседает на самое дно живота, и опускается ниже, к твердеющему член. Сколько бы он не пытался отрицать это, сколько раз не старался убеждать себя в обратном — всё осталось в прошлом, там, где от «хорошего мальчика», сказанного за отлично выполненное задание, Сергею приходилось срочно менять тему разговора и держаться особняком, пока он не придёт вечером домой и не уделит этим словам, сказанным всегда так нежно, так заботливо… чуть больше времени наедине с собой. Было какое-то чувство исключительной правильности от того, что Сергей считал себя только мальчиком Дмитрия Сергеевича. Поэтому, когда его голос, совсем не такой, как обычно, совсем другой, приказной, возбужденный, требовательный, зовёт его хорошим мальчиком, Нечаев довольно мычит, стараясь не тереться о ткань своего же комбинезона. Раз он такой хороший, раз шеф доволен им, раз называет так приятно, то ему ведь не составит никакого труда постараться больше, взять глубже, удивить настолько, что Дмитрий Сергеевич наверняка запомнит. Сергей чуть отстраняется, прижимая ладонями бока, и осторожно стягивая белье, вниз, и оно падает до самых щиколоток. Ему дозволено всё, даже раздвинуть ноги своего шефа, даже уткнуться лицом, губами, носом, прямо между бёдер, лизнуть широко, зарывшись носом в волосы на лобке, стиснуть с таким удовольствием, таким желанием… Он мычит, едва слышно, утыкаясь губами в стык ноги и таща, вслепую прикусывает нежную кожу, почти скуля, почти плача от того, насколько же лучше то, что он сейчас делает, всех его фантазий и мыслей о том, как бы он делал это, как бы он брал Дмитрия Сергеевича, и делал своим, как бы ласкал и любил его, до беспамятства, потому что так и есть в самом деле. И он сейчас Серёжин, всецело, полностью, под ним, держится за перила и царапает ногтями, тает, требует уделить себе всё внимание, отдать все силы. И Сергей наощупь ищет под рубашкой плоский живот, поглаживая, мерно и медленно, стараясь сбавить обороты, успокоить, вернуть Сеченова на землю… Чтобы ласка его возымела совсем другой эффект — чтобы шеф простонал, чтобы самому дёрнуть бёдрами наверх, ища пустой разрядки там, где на неё Сергей обратит внимание в последнюю очередь. Ему жарко и тесно в комбинезоне, а колени начинают болеть под собственным весом. Но разве на это сейчас стоит вообще обращать внимание? Он до беспамятства целует и кусает, не разбирая, когда шеф двигает бёдрами, стараясь свести их вместе, а когда стонет, дергая его, Сергея, за волосы, чтобы притянуть ближе. Так понятнее, проще, так ему показывают, как сделать приятнее и нежнее, чем он уже делает Дмитрию Сергеевичу. Отлипнув от бёдер, с дорожкой слюны, берущей начало на нижней губе, Сергей осторожно берет член в кулак, обхватывая его почти полностью, и завороженно наблюдает за покрасневшей головкой, сочащейся смазкой и его собственной слюной на ней. Слишком много времени прошло с последнего раза, когда он вообще занимался проблемой своего перевозбуждения. На работе обычно было не до того, а когда Сергей приходил домой вечером, справляться с этим у него просто не было никаких сил. Сейчас оно накрывает его с головой, будто желает отомстить за полнейшее игнорирование — даже когда его собственное возбуждение упирается в ширинку комбинезона и давит, затуманивая мозг, он снова вбирает в рот, позволяя шершавому языку коснуться горячей плоти. Пока одна его рука осторожно ласкает яички, вторая большим пальцем оглаживает ствол, прижимаясь к выпуклостям вен и блестящей коже. Пот с шеи стекает под воротник свитера, в котором Сергею давно стало невыносимо душно, но он бросает взгляд вверх стараясь усмотреть каждый момент дрожи длинных ресниц, каждый изгиб складки на лбу, каждый рваный выдох изо рта… и поддается вперед, берет его целиком, по самое основание. — Ты умница… Знал ли Дмитрий, что Сергей будет для него идеальным, подходящим под все критерии и параметры, когда сшивал его обратно тогда, после Болгарии, на операционном столе? Знал, конечно, ведь он всегда был самым-самым, и до, и после Болгарии. Он лишь усовершенствовал, он лишь забрал свое, он только заботился о своём мальчике, который за столь небольшой промежуток его жизни стал ему самым драгоценным. Со своей искренней преданностью, с любовью, которую сам Дмитрий изо дня в день отдавал только ему одному, незримо, для него и окружающих, чтобы не вызвать подозрений, с собачьей преданностью, с которой Сергей вверял себя в его руки, веря, что они сделают ему лишь благо. И теперь его мальчик, его любимый, послушный мальчик стоял перед ним на коленях, ублажая в его собственном кабинете, под его личным контролем и в его распоряжении… Дмитрий Сергеевич толкнул бёдрами вперёд, глубже, зная, что Сергей выдержит всё, что он ему даст, и почувствовал, как собственная головка упирается в стенку горла его мальчика. Оттянув в сторону воротник свитера, Сеченов провел по шее пальцами, завороженно смотря на него, совсем немигающего. С надутыми щеками, покрасневшего от стараний, со стекающим по лбу потом, кажется, не смог бы налюбоваться им, даже если бы ему на это выделили столетие. Он сидел на полу, полностью отданный ему, Дмитрию, и его удовольствию, совсем забыв про своё собственное, и это единственное, что смущало его в этой идиллической картине. — Расстегни комбинезон и сними свитер. Сергей, опьяневший, озадаченный тем, что его отвлекли, остановился, но член изо рта не выпустил. Это было приятное чувство, когда он был внутри, во рту, будто там с ним не могло ничего случиться, и ничего не могло отвлечь его на реальность… Но лёгкий холодок, а ещё стекающие капли Сережиной слюны вниз по стволу, заставили его открыть глаза и выйти на минутку из их идеального мира. Он ведь не хотел пропустить самое интересное. Сергей, запыхавшийся слегка от своих действий, спешно старался найти пуговицы комбинезона, справиться с ними поскорее, чтобы не рушить момент… Раз Дмитрий Сергеевич попросил, значит так надо. За всем этим он и сам не понял, насколько же сильно в самом деле возбужден, и расстегнув комбинезон машинально потянулся вниз — там, прикосновение к члену заставило его прохрипеть, царапая ткань свитера, которую он оттягивал от живота. В какой-то мере, ему хотелось, чтобы Дмитрий Сергеевич наблюдал за ним, пока он это делает. И всё порицание, которым он щедро себя награждал, когда в голову приходили такие мысли, в данный момент было дальше, чем его возможно было послать. — Хороший мальчик. Похвала, такая сладкая и нужная ему для жизни именно из этих уст — и Сергей хрипит от удовольствия, касаясь себя впервые за долгое время, старается не слишком долго смотреть на заинтересованного сценой шефа. Ладонь обхватывает собственный член уверенно, привычно, ведь себя Сергей знает лучше, чем Дмитрия Сергеевича. Он не боится сделать неприятно, не боится потерять доверие или любовь из-за того, что неидеален в вопросе ублажения своего возлюбленного. Его бросает в жар и вопреки всем стараниям в моменте, он уже представляет себя со стороны с алеющими щеками. Сергей потрясающий — не сводит с него глаз, снова увлечённо посасывает головку, но и не закрывает ему вид на себя снизу. Красивого, уверенного, только его — ноги сами раздвигаются шире, пока руки заняты изучением рельефа Сережиной шеи и плеч. Подумать только, что он видел это всё перед собой однажды чудовищной, неописуемой картинкой, о которой постоянно отмалчивается, когда Сергей осмеливается спросить. «Как вы тогда меня… ну…» — всем известно, что из всех своих талантов Сеченов, разумеется, известен прежде всего за гений нейрохирургии, и Волшебником называется по праву. Коллеги предпочитают не спрашивать, ведь ранее им ясно дали понять, что стоит хранить молчание. Сергей же не знает, или не догадывается, или доверяет всецело, поэтому и спрашивает, он ведь хочет знать, что было «до», хочет знать, что наверняка потерял навсегда, что спрятано им же от себя самого… И он рассказывает это так, как запомнил, добавляя каплю волшебства для своего любимого мальчика. Не может ведь он сказать, что Сергей всегда, с самого начала, хоть сам и не знал об этом, был полностью и всецело его. Кончики пальцев касаются шрама на шее, а после успокаивают свежий порез — вероятно, в пылу битвы зацепили. Сергей берет невероятно глубоко — он сам не ведал, что творил, когда ослаблял ему рвотный рефлекс в прошлом, не брал во внимание себя из будущего… Или может, поэтому и сделал? Потому что думал и об этом тоже, хоть и скрывал даже от себя. Смотреть же, как его любимый мальчик заглатывает его до мелких слезинок в глазах — до невероятного хорошо. Пальцы на ногах поджимаются, когда «сынок» выпускает член из горячего, мокрого рта, и холодок слюны на нем заставляет поёжиться. Он целует сверху донизу, отвлекаясь разве что на то, чтобы укусить за бедро, или покрепче взяться за его бок. Сергей надрачивает себе с одурением, будто бы совсем без чувства меры, будто любой вздох, любой момент их близости запредельно возбуждает его. Дмитрий Сергеевич уже в который раз наблюдает за тем, как Сергей, находясь почти на острие ножа, не разрешает себе кончить. «Хочет вместе» — озвучить предположение академик не решается, ни в коем случае не желая смутить Серёжу. Но мысль эта, преданность, даже, казалось бы, в таком неожиданном ключе, ему очень нравится. Впрочем, Сергей проделывает то же самое и с ним тоже — как только он подбирается к финалу, а в мышцах пробегает лёгкая приятная судорога, Сергей тут же прекращает действовать, выпуская его изо рта и занимаясь чем угодно, кроме как доведением его до оргазма. Свободной рукой он играется с подтяжками его носков, царапает кожу под ними, потом массирует, чтобы в конце, немного оттянув, услышать звонкое «шлёп» и весело хмыкнуть, заставляя Дмитрия Сергеевича почувствовать этот звук всем телом. Ну же… Давай, любимый… Сергей вцепляется, сжимает его почти до потери сознания. Одной рукой, которая лежит у Дмитрия Сергеевича на боку, он наверняка оставил синяки. Кончик его носа упирается в лобок учёного, когда Дмитрий Сергеевич не даёт ему отодвинуться, не даёт перевести дыхания, держит за волосы так крепко, как Сергей и представить себе не мог. — Прости, Серёж… — хрипит он, опомнившись где-то в моменте, поспешно оттянув Нечаева от себя, и утешительно оглаживая по щекам. Грохот сердца в грудине слышен на весь кабинет, ударяется о корпуса самолётов и высокий потолок, возвращаясь обратно к Дмитрию Сергеевичу. Приоткрытые глаза Сергея смотрят на него внимательно, покровительственно, с той же надеждой и верой, как по его мнению, недалёкие, взывают ко Христу по вечерам в окрестных деревнях. Сеченов еле держится на ногах, и руки Сергея держат его на месте, пока сам он, его любимый мальчик, старается отдышаться. Он вытирает рот ладонью, которой после мажет по штанам, но на груди его и подбородке всё ещё блестят слюна и сперма, маленькими капельками, как роса. И Сергей всё ещё не кончил, но вот уже почти — рука его задерживается на боку дольше, пока сам он утыкается лицом в бледное, худое бедро. — Молодец… Мой хороший… Голос теряется в прерывистом его дыхании, пока Дмитрий Сергеевич ерошит мокрые Сережины волосы. Даже так ему не нужно много времени — через минуту Сергей изливается себе в ладонь, больно кусая начальника за бедро. Оба дышат неровно, загнанно, и в какой-то момент, кажется, можно услышать только сияние далёких звёзд. — Это… Ты давно хотел? — Давно. Очень. Дмитрий Сергеевич обмякает в руках Сергея, намереваясь сползти на пол, но в конечном счете просто немного отклоняется от перил, массируя спину возле копчика. — Заметно, да… Сергей мычит довольно, поднимая с пола давно забытый обоими пиджак, и закидывает его на плечо, как трофей. Поцелуи на месте последнего укуса — умоляющие о прощении, нежные и любовные. — По вам тоже… Сергей хмыкает, вставая с пола и держась за перила рядом с академиком. Позади его звезды, спутники, кометы, горят даже ярче, чем раньше, или ему просто кажется. — По «тебе», — Аккуратно поправляет его Сеченов, обессиленно, не задумываясь о последствиях, прижимаясь к горячей груди щекой. После такого хорошего вечера почему-то так хочется спать… — По тебе. Дима… С тихим шорохом ткани Сергей оборачивает пиджак вокруг плеч академика, и только сильнее обнимает. Больше не отпустит, никогда-никогда. За окном дымки ночи стынет Челомей, где только одиноко горящие фонари и работники снуют по широким улочкам, ища себе очередных приключений. Вид отсюда открывается просто бесподобный… Впрочем, запыхавшийся Дима, еле стоящий на ногах и завернутый только в мятый теперь пиджак этот вид полностью затмевает. — Поехали домой? Сергей встаёт на ноги, поддерживая за бока так близко, что кажется, хочет укрыть его в одеяле объятий. Опускает голову на плечо приоткрытой рубашки, и трётся носом о тёплую, потную кожу. Он медленно, потому что быстрее не позволяет рваное дыхание, чмокает её с улыбкой на лице, приходя в себя от разрядки, и обнимает покрепче, стоит только Сеченову начать гладить его по голове. Глаза у обоих уже совершенно ожидаемо слипаются. — Домой… Дмитрий Сергеевич, в туманной дымке любви и блаженства, не задумывается слишком долго над значением этого слова — дом там, где есть его Серёжа. — Поехали, конечно… — бормочет он, оставляя на влажном лбу поцелуй, нежный, как крыло бабочки. И пусть сегодня звёзды обойдутся без его компании — этот вечер он проведёт дома, а не в небе. В этот вечер его согреет не тусклый свет далёких звезд, а самый близкий и любимый для него мальчик во всем мире.