— Театр сегодня удался, Сергей. Дмитрий Сергеевич чёткими, расплавленными шагами на лёгкой поступи подкрался к дверце машины, окинул её предовольным проницательным взглядом. Сергей снова стоял с сигаретой, но теперь она только втупую дымилась в пальцах, имевших слишком терпкий и слащавый запах отдушки влажных салфеток. — Это очень хорошо, Дмитрий Сергеевич.

Сколько себя помнил, Артёма тянуло к отголоскам размеренной человеческой жизни, которыми пропитана вся Москва. К серому и унылому небу, которое всё равно каким-то образом кажется цветнее и интереснее, чем украшенные-увешенные открытками потолок и стены... Не мог он променять это на духоту тесных тонеллей метро, не мог быть там, на ВДНХ, спать спокойно по ночам и знать, что где-то наверху, под мутным небом, возможно, кроется целый мир. Его нужно было лишь услышать, ему нужен был шанс.

— Раздевайся. — Что, соскучился? — Морозов одаривает очаровательным взглядом голубых глаз, складывая руки на груди с самодовольным видом: — Не, я, конечно, понимаю, я и сам скучал, просто, ну… Что, так сильно? — Павел начинает с этой своей дурацкой ухмылочкой на лице, после которой ему всегда становится до абсурда весело, а Артёму до абсурда стыдно. И весело тоже. Хоть он и не всегда признаётся.

— Сереженька?... — Простите меня, Дмитрий Сергеевич. Его губы двигаются невпопад: он уже сказал это, сказал это во второй раз, но рот его продолжает двигаться, будто Сергей намеревался твердить бесконечно. — Всё... Всё в порядке, Сергей. Главное, что ты нашёлся.

Выразительный низкий голос отдаётся в ушах Артёма мерной, ласковой колыбельной, в то время как последний беззвучно зевает, уводя в никуда очередной штрих. На отдельной странице, которую Чёрный специально выделил для вечернего рисования, красуются аж целых две Пашины головы — и третья, в профиль, постепенно появляется рядышком.