Ворон

Темнота обволакивает, сковывая движения. Давит, втаптывает в пол, выбивая почву из-под ног. Кевин тонет в зыбкой пучине страха и призраков прошлого. Он рядом, ощутимо близко, его присутствие – словно тяжелое бремя. Как тогда, на проклятом тренировочном корте, его давление было невыносимым, всепоглощающим, стягивало, словно удавка палача, перекрывая кислород, обжигая кожу, оставляя багровые следы.  Нет, нет, нет… Кевин зажмуривается, стараясь отогнать больные воспоминания. — «Ке-еви-ин», – до боли знакомый шепот, словно осколок стекла, вонзается в барабанные перепонки. Он отражается от невидимых стен, пола, потолка, эхом отдаваясь в сознании. — «Ке-ев, открой глаза-а…» – тянет снова, обманчиво ласково, мягко, даже беззлобно. Слова оставляют горький привкус, а на языке пляшут кроваво-сладкие искры. Рико… Ледяное прикосновение ладони скользит по лицу, лаская, касаясь щек и подбородка, очерчивая колючую щетину. Рико гладит его, едва касаясь подушечками пальцев, а по телу уже бегут змеиные разряды тока. Он чувствует, как помимо воли расслабляются плечи. Всего на миг — один тошнотворный миг, — прежде чем ужас сковывает их снова. Рико, Рико, Рико… Всего один последний раз, всего мгновение, мимолетный взгляд…  Кевин уступает, поддаваясь сладкому зову внутреннего искушения.  Он открывает глаза. Вот — Рико Морияма. Такой родной, такой желанный, и вместе с тем  —невыносимо чужой. Ввалившиеся щеки, заострившиеся скулы, тени под глазами — глубокие, лиловые, как старые синяки. Не тот Рико, что отпечатался в памяти. Не тот, кого Кевин боялся. Не тот, кого ненавидел. И не тот, кого… Не тот. Не тот. Не тот. Но сердце робко трепещет, объято страхом и странной, болезненной радостью. Японец кривит губы в подобии улыбки, опуская руки. Встречается с ним взглядом, поглощает голодным, игривым взором. — «Я был достоин этой смерти, да?» – вопрос, звучащий как беспощадный приговор. Кевин испуганно вздрагивает, распахивая глаза шире. Но Рико просто смотрит. В его глазах нет ни ярости, ни ненависти, ни обвинений, – лишь слабая ухмылка, по-птичьи склонив голову.  И это страшнее любого удара, любого оскорбления, любой кары. Лучше бы он кричал, бил, мучал, но он молчит. И в этом – самый леденящий душу ужас.  В сознании всплывает другой образ. Маленький Рико. Испуганный и измученный. С огромными, полными детского ужаса и недетской печали глазами. На хрупких плечиках – багровые полосы от тяжелой металлической трости. Впалые щеки изрезаны рваными царапинами, а на скуле алеет огромная гематома. Рико смотрит. С безграничным, слепым доверием теребит край своей футболки, поджимает искусанные, дрожащие губы. И молчит. Просто ждет. Ждет, что Кевин сделает что-то. Скажет что-то. Спасет. Не спас. Он помнит тот день. Он сам прижимал лед к разбитой скуле Рико в темной подсобке, пока где-то наверху гремел голос Мастера. Рико тогда вцепился в его рукав и прошептал, глядя невидящими глазами в стену: «Однажды я убью его. Или он меня». Кевин ничего не ответил. Он просто гладил его по спине, чувствуя, как дрожат острые лопатки под тонкой тканью. И врал себе, что этого достаточно. — «Ты сдержал слово,» — думает он, глядя в мертвые, бесконечно уставшие глаза призрака. — «Ты убил его. Но кем ты стал сам?» Именно таким был настоящий Рико. Робким, доверчивым, невинным.  Именно таким был настоящий Рико. Робким. Доверчивым. Невинным. Этого Рико Кевин любил. До слез. До дрожи в руках и коленях. До той самой, проклятой дрожи, которая не проходит даже сейчас — годы спустя, в другой жизни, в другой стране. Кевин открывает глаза.  Резкий рывок — и он подлетает на узкой кровати. Тело противно покрыто липким потом, футболка прилипла к груди и спине. Пряди каштановых волос прилипли к мокрому лбу, неприятно лезут в глаза, скрывая обезумевший взгляд, полный животного ужаса. В сознании всё еще пульсируют обрывки сна. Образ Мориямы. Взгляд. Голос. И этот вопрос — «я был достоин?» — на который Кевин не ответил. Он сидит так минуту. Две. Пять. Сердце колотится где-то в горле, руки трясутся крупной дрожью, которую не унять. В комнате темно, душно, пахнет пылью и застарелым одиночеством. Из распахнутого окна доносится заунывный собачий вой — пронзительный, тоскливый. Он то взмывает вверх, то обрывается, и в этой тишине почему-то еще страшнее. А потом вой стихает совсем. И в наступившей тишине Кевин слышит другое. Стук. Глухой, настойчивый стук по стеклу. Повернув голову, Дэй замирает. На подоконнике, склонив голову набок, сидит Ворон. Черный, словно сама ночь. Совсем молодой — юное, почти птенцовое оперение топорщится в разные стороны, делая вороненка диким, взъерошенным. Он щурится, презрительно, изучающе смотрит на Кевина — и в этом взгляде нет ничего птичьего. Что-то в нем не так. 

Глаза. 

Птичьи глаза —  бездонные, глубокие, человеческие, полные невыносимой осмысленности. Ворон раскрывает широкие крылья, и вдруг издает пронзительное карканье. Истеричный, разрывающий горло птичий зов. Карканье разносится по комнате, словно грозовой раскат, заставляя Кевина зажать уши и судорожно зажмуриться. Когда он открывает глаза, птицы уже нет. Лишь черное, воронье перо, одиноко лежащее на светлом подоконнике, подтверждает реальность происходящего кошмара.